Низкая чистота

Уильям Бутчер — ехидный подонок в чистейшем его проявлении. Стремительно развивающаяся язва в желудке или нервная опухоль в теле бродячей собаки. Он смертельным вирусом распространяется по кровеносным сосудам, захватывает то, что подчинить себе невозможно попросту, он просачивается в капилляры и остаётся на вкусовых рецепторах горечью, а идеальное обоняние перманентно ощущает едкий, сжатый запах чужой крови под его ногтями. Вдыхать Бутчера — кашлять так сильно, как никогда не кашлял от отцовского табака, дерёт горло будто собственными руками в ту же секунду, хоть и стоит поодаль. Он пронзительным, глубоким взглядом насмешливо опускает, он им затыкает, ставит на колени. Это будто неосознанно для него, но вполне можно просчитать последовательность в коротком движении губ — ухмылка, в прищуре потускневших от времени чёрных глаз, напряжении рук. А руки шершавые, они трещат, как и рёбра, всё слышно и даже видно, но он скрывает дрожь, да так, что простой человек и вовсе не заметит. Уильям — не расплавляющийся металл, он твердый, как агат, непоколебимый, бревном поперёк на дороге, столбом на своём, грозой перед носом. Бутчер упрямый, мерзкий, надоедливый тип, он проклятие, свалившееся кирпичом, блять, на голову, подкожный настырный паразит. Как чёрная дыра, опасный, от себя отталкивает, но притягивает ровно с такой же силой, что никто и ничто с ним не совладает, он неконтролируемый, ни свет, ни электромагнитные волны не способны от него сбежать, а что уж говорить про какого-то сверхчеловека. Да, с суперсилой, но всё ещё человека. С душой. С эмоциями. А ещё с пониманием пиздеца, в который самостоятельно и влип. Солдатик считает, что у Бутчера действительно крепкие руки. У людей без сверхспособностей они не такие. Он прижимает к стене плотнее, давит на кадык, а в глазах искры летают, он готов вспыхнуть от одного неверного движения, слова. Бутчер зол, ну конечно же он зол. Он не потерпит, если Солдатик отойдёт от их плана, особенно боится этого после того, как второй узнал правду об их истинной связи с Хоумлендером. Бутчер злится, когда всё идёт не так, как он того хочет, боится, что потеряет своё единственное оружие. Пиши «пропало», стоит Бену пойти против, а ведь он может, и ему ничего за это не будет. Но он так не сделает. Руки Бутчера жёсткие, как наждачкой по шее, это не больно для Супера, но немного неприятно, ещё тяжеловато. Впервые Солдатик встречает человека, которому просто не хочет сопротивляться. Руки отпускают горло, но оскал с лица не пропадает. Солдатик замечает, что думает не о том. Голос Бутчера — треск горящего хвороста под котлом, низкий хрип, он просачивается заразой через уши к мозгу, его голос — яд. Он горячий и манящий, его хочется слышать в самой близи, съедать его приказывающие фразы, его просто хочется обглодать, расцарапать самодовольное лицо, снять кожу. — Ты облажался, — Уильяму не свойственно заходить издалека, выбирать слова или вообще сильно переживать о чувствах других. Они прижали уёбка Хоумлендера к полу, такой шанс не выпадет более. Поэтому теперь перед глазами есть только итог, как факт, Солдатик не сделал то, что от него требовалось. Они все здесь проебались. Но Солдатик не привык оправдываться, рефлексировать или вовсе жалеть себя, его взгляд строгий, брови ровные, будто по линейке. Это похоже на пассивно-агрессивные гляделки, с ноткой раздражения, сдающих нервов и неконтролируемого желания откусить Бутчеру язык. Солдатик не давал себя больше отчитывать, никому, но сейчас, здесь, в пропахшей до нитки алкоголем и вонючими сигаретами квартире Бутчера, он ничего не рявкнул в ответ. Было это признанием в неожиданном для себя же проёбе или просто усталости от прошедшего дня и споров, он не знал. А думать сил никаких не было. Поэтому он просто откроет очередную банку отвратительного пива, купленного всё так же Билли, чтобы снова не зацикливаться на нынешнем мире. Чтобы не зацикливаться и на самом Бутчере тоже. Но эта тварь рядом. Ну да, точно. Это его дом. Захотелось уйти, но было некуда. Солдатик в принципе не понимал, чего желал на самом деле. Ни сейчас, ни в дальнейшем. По пробуждению перед ним была одна цель — месть. Он жаждал крови тех, кого когда-то считал самым близким, чью кровь боялся видеть на собственных руках, хотел крови тех, кем раньше дорожил. А затем случился их уговор с Бутчером. Взаимопомощь, как же. Но Солдатик не мог думать о том, что ждёт его после этого, боялся. До плена у русских его жизнь имела какую-то последовательность, ценность, цель: сейчас работа, потом семья, дети. Он не считал себя счастливым или наоборот, он просто не задумывался о таких вещах, ну, по крайней мере до всего с ним случившегося позже, на подумать находилось время в перерывах между адскими пытками. А сейчас единственное связывающее звено между ним и нынешним миром стал Уильям. Он не давал выбора отказаться от совместной работы, он будто изначально поставил перед фактом, да так, что теперь Солдатик ему был должен за помощь, о которой сперва даже и не просил. Бутчер оказался ближе всех. Его одежда, им приготовленная еда, его постельное белье на твёрдом диване. Теперь всё было переплетено с Билли. Он забирался по венам туда, куда было нельзя. И это пугало. Пугало желание разговаривать где-то на фоне злости к нему и попыток контролировать гавканье с просьбой уже свалить нахуй. Но да, это всё ещё гостиная Бутчера. Буквально сраная западня. Солдатик считает, что это приходит смирение, когда он начинает рассказывать о прошлом. Даже если сам знает, что дело тут ни разу не в смирении. Он много лет не мог поговорить ни с кем просто по душам, он забыл какого это вообще доверять. Потому что единственная, кому он когда-то доверял свою жизнь, в тайне его ненавидела. Но Бутчер всё по прежнему тянущая к себе чёрная дыра. Вытягивает слова одним своим устрашающе-привлекательным видом. Где-то на улице вой полицейских сирен, они довольно тихие и до ушей звук почти не доносится. Даже иронично получается, интересно, Бутчер обращает на это такое же внимание? Потому что Бен, кажется, совсем отвык от такого простого явления, как сирены, хотя раньше те были обыденностью. Солдатик замечает, что говорит тише обычного, он находит это странным, но не думает что-то менять, Бутчер всё равно его слышит. Даже, кажется, вслушивается. Он никогда не рассказывал Алой Графине об интернате или отце, даже вскользь. В принципе старался не поднимать тему своего прошлого, но почему-то сейчас разговор зашёл сам, с Бутчером всё как-то по-другому. Хотелось впервые в жизни просто говорить. Делиться. Открываться, даже если кому-то вроде Уильяма. Довериться, означало подставить свои самые хрупкие части тела или души под точёный нож. Такие были и у непробиваемого Солдатика, даже если он сам в себе их не признавал. Рассказать об отце на его языке означало быть слабым, добровольно лечь под удар жёсткой подошвой. И он рассказывал. Он отрывал от себя куски, позволяя кому-то впервые за много лет заглянуть в его внутренности, чтобы ужаснуться, потому что ни о каком принятии монстра речи никогда не шло. Он так считал. И был прав, когда разговор вновь зашёл о сделке. Уильям Бутчер ласкал его взглядом, тёмные глаза гладили скулы напротив, а руки резкими движениями снимали его же собственные домашние штаны с Солдатика. «Блять, Бутчер... Бутчер». Мозолистые пальцы мягко давили на загривок, пуская под кожей тонкие струйки радиации, вниз по позвонку и снова вверх. Он ногтями пытался проделать дырки в крепких бёдрах, оттягивая и отпуская, безмолвно выгрызал победные горячие выдохи из Бена, искал границы, только для того чтобы раз за разом их переступать. На зло. Он смягчался каждый раз, задавал наводящие вопросы о состоянии, чтобы после узнать, где будет больнее всего, чтобы расположить и ударить. Но Бутчер по прежнему был осторожен. Он гладил по животу, цепляя короткие волоски, упиваясь своим превосходством. И ему позволяли, потому что иногда даже тот, кого когда-то нарекли героем, хотел быть слабым, даже если слабым в руках кровожадного мясника. Взгляд Солдатика — взгляд щенка. Встревоженного, просящего руку, но не для того, чтобы вновь кусать того, кто кормит, а лишь для поглаживания по голове. И его немую просьбу выполняют, потому что именно сейчас он достаточно открыт, чтобы всё понять по несчастным глазам. Гладят мягкие волосы, тянут вниз, впервые выбивая тихий хрип, дальше немного чухают за ухом, он податливый, потому что впервые разрешает себе не сдерживаться, подчиниться кому-то, а не раздавать приказы самому. Это оказалось проще, приятнее. Он берёт в рот глубже, а когда из него полностью выходят, оставляя лишь слюну на подбородке, нуждающийся скулёж вырывается сам по себе. Его не затыкают, а лишь провоцируют немного больше, проходясь мокрой головкой по губам. По нижней, верхней. Ещё раз по нижней. Принимает, а горло начинает побаливать, но он склоняется к тому, что это от непривычки, а не потому что в него почти вдалбливаются. Грубость можно принимать, терпеть, впервые Солдатик в этом что-то для себя находит. Руки Бутчера именно сейчас не кажутся пугающими, а наоборот. Их хочется. Просто хочется, в глотке, в себе, на голове или на шее. Бутчер не умеет читать мысли, но паранойя пробивает ключом, когда на подбородке оказываются его загрубелые, ощутимо сильные пальцы. Не такие они, конечно, сильные, как у Солдатика, но если расслабить мышцы лица и дать потянуть себя за бороду, чтобы после на неё кончить, то действительно появляется ощущение, что Бутчеру не нужен никакой «V», чтобы потягаться с Супером. Возможно, давиться спермой кого-то вроде него, заводило даже больше, чем секс с кем-то из девушек, с которыми он был лет сорок назад. Бесчувственные пальцы грубо вытирали уголок чужого рта, а вторая рука по прежнему гладила, как послушную, принимающую собаку. А затем эти же руки били по щекам, чтобы пришёл в себя, губы, что целовали словом «нуждаюсь», оттягивают кожу, вновь врезаются словами по солнечному сплетению, усмиряя, напоминая о роде их взаимоотношений. Уильям Бутчер ласкал, а затем топтал ногами в сырую, могильную грязь. — У нас была сделка, Бен, — воспоминания о вчерашнем вечере исчезают перед глазами, словно фантомная пыль. После многих лет проведенных в плену, Солдатик в принципе ставит под сомнения почти всё, о реальности произошедшего тоже. Сделка. Взгляд солдата как-будто бы сквозь, он часто забывал моргать, будто вышло из привычки, улыбается грустно, разочарованно. Нет, подождите, как? — Эу, контуженный, — зовёт его Бутчер раздражённо, щёлкая перед носом пальцами, — Ты тут вообще? Печальная ухмылка не сходит, когда Бен поднимает голову на своего, к несчастью, напарника, если таковым его можно было назвать. По правде говоря, Солдатик уже просто заебался угадывать какие именно отношения их связывают. Секс, который они даже не собираются обговорить? Помощь за помощь? Типа, пожали друг другу руки, а после члены и разбежались по своим мужским не-гейским делам? Что вообще было думать, да и стоило ли? Бен всматривался во всё в те же зенки чёрные дыры. Там не было сострадания. Кажется, вообще ничего в них не было. Глаза Уильяма Бутчера — сингулярность, тьма, способная породить в себе новые миры за один лишь миг. Сила, что может так же быстро их и погубить. Грудь колит чем-то непонятным, ощущение незнакомое ему раньше. Солдатик впервые кому-то открывался, впервые незаинтересованность в чужом голосе вызывала такой болезненный укол обиды. Каждый раз в людях, встречавшихся ему на пути, он искал безопасность, искал кого-то, с кем можно будет выстроить хотя бы приблизительно крепкую связь, что-нибудь с намёком на преданность друг другу. При чём искал то он неосознанно, Бен был уверен, что никакая близость ему не нужна, что одному всяко проще. И было так до Бутчера. По какой-то причине этот грозный пёс занимал в голове слишком много места, язык рядом с ним расплетался, а поймал себя Солдатик за чем-то «непристойным» в тот момент, когда тревожная мысль о собачьей привязанности к Бутчеру внезапно громыхнула в мозгу. Он принялся за отрицание и поиск объяснений, хотя по-хорошему, в ситуации искреннего безразличия к чужой персоне, он не должен был о нём думать в принципе. Одна часть кричала о самом оптимальном варианте — похуизме, другая почему-то упорно искала оправдания, что было непривычно, но была ещё и, блять, третья, самая конченная и абсурдная часть Солдатика, которая Бутчера не рассматривала как врага, или партнёра по делу, увы, а скорее как объект влечения, как цель. Он постоянно хотел ударить Билли по голове щитом, да посильнее, когда начинал раздражать, прижать его лицом к полу, заломав до хруста руки и давить посильнее, пока самодовольная улыбка не сойдёт с лица, хотелось откусить ему нос и сломать пару костей. Иметь его и чтобы он имел сам, грубее, ниже, до боли и хрипа, хотелось выжечь на его ногах шрамы, вместо засосов, хотя их тоже. Бутчера, как мужчину, хотелось в физическом плане, а такое с Солдатиком бывало лишь пару раз. Сначала влекло его к парню в интернате, но отцовское «пидор» мерзким, кричащим эхом, тарабнило в ушах, поэтому выражал он своё отчаяние и непонимание себя кулаками по бедному парню. Он не мог позволить себе стать окончательным разочарованием в глазах отца, но в последствии его всё равно исключили. Следующий раз, когда пошёл служить. Был молод, а гормоны подталкивали к неизбежному, тянули внизу, когда незаметно засматривался на широкие спины сослуживцев. После, он поклялся к этому не возвращаться, когда в порыве необъяснимой агрессии убил одного из парней, думая, что так сделает вид, будто ничего между ними не было. Но самым диким во всей ситуации с Бутчером было не вожделение к нему, а отсутствие неконтролируемого желания его убить. Причинить боль — да, сильную боль — троекратное да, но убить? Нет. Поэтому Уильям за такой короткий срок стал самой сложной загадкой за всю жизнь Солдатика. Никого он к себе не подпускал туда, куда подпустил Билли. Он считал, что Бутчер точно должен понять его, особенно после того, как сам мельком сказал что-то о своём отце, немного, но именно этот один лишь небольшой факт, как-будто должен был создать почву для постройки хоть каких-то взаимоотношений. Потому что именно сейчас, после всего случившегося с ним в России, после многих прожитых лет, ему впервые хотелось поговорить с кем-то, как с другом. Но раз за разом Бутчер то открывался в ответ, то отталкивал с новой силой, отсекая любую возможность на личный разговор. Впрочем, Бен никогда не был фанатом решения умных задачек. Солдатик — постоянство, беспрекословное выполнение приказа, эмпатичность, темная, зелёная туманность, он — исправная работа, запрет идти наперекор. Вопреки всему Солдатик — это упрямство, долг, мужественность, но всё тот же детский страх стать разочарованием, он не знает, куда деть свою любовь и как стоит её показать. Никогда не было ему это известно. Он о сломанном доверии, сломленного чудовища, которым на самом деле никогда не являлся. Бутчер же о переменчивости, но упорной стойкости на своём, о том, как именно оправдываются средства, ради одной цели. Он — черная дыра, погубившая всё, что её окружало, нейтронная звезда, спешно покидающая свою родную галактику навсегда, сеющая разруху, стоит кому-то встать на пути. Бутчер — это всегда месть, вечная война с миром и самим собой, всегда горе от потерь, страх, сожаление, жертвы, обещания и принципы, но никогда не умение остановиться вовремя. Возможно именно поэтому Солдатик выполнял уговор упрямо, не шелохнулся, не передумал в последнюю минуту, он не сломался тогда, когда сломался Бутчер. Когда Уильям был готов пойти против их плана, ради данного обещания мёртвой жене о сохранности сына. Бутчер был козлом, последним уёбком, готовым сделать всё, ради той, кого любил когда-то, но у него по прежнему было чувственное сердце, даже если за бронёй леденящей стали. Солдатик — преданность, в данном случае и плану, и человеку. Бутчер — готовность разрушать то, что строилось когда-то кровью и потом. Солдатик впервые хотел возвращаться к кому-то, даже если вы уже жили в одной квартире и порой спали в одной кровати. Проверять чужой холодильник, что в какой-то момент стал общим, открывать два пива сразу, чтобы сесть на диван и вместе критиковать новые телевизионные программки, которые, как оказалось, за сорок лет ни черта не изменились. Подставлять своё плечо в драках, незаметно проверять целостность костей, пусть до этого клялся самолично превратить их в муку. Позволять мелкие касания, нежность, мурлыканье под грубыми руками, Солдатику просто хотелось знать, что ему есть к кому вернуться и быть уверенным хоть в одном человеке на этой злоебучей планете. Но глубокий порез на щеке, разломанный напополам щит и готовность так быстро предать новое ради старого, не давало покоя. Именно в этот момент Супер понял, что к чему, оказался преданным, понял, что есть те раны, которые на его теле могут не зажить, даже если речь шла вовсе не о реальной коже. Речь с самого начала была о душе и неподходящих чувствах, появившихся в самый неподходящий момент прямо на поле уже их личного боя.