taste

Мышцы невыносимо ноют, но Чонсон упорно поднимает штангу, будто от этого зависит его жизнь. Так почти и есть: пока он изматывает себя до такой степени, что падает на кровать и тут же засыпает, ничего никого не видя во снах, а с утра встаёт на работу и продолжает порочный круг – времени на всякие мысли не остаётся.  На глупые фантазии – тем более. – Тебе не надоело? – доносится с другого конца зала. – Нет! – А ты мне, вот, очень надоел. Иди погуляй, пока погода хорошая.  Заноза.  – Выключи маму, нуна. – Я её ещё даже не включала. Чонсон знал, что идти в зал, которым владеет двоюродная сестра – та ещё радость, потому что придётся попасть в зону семейного контроля. Зато бесплатно. И Джеюн в пределах недосягаемости, что конкретно облегчает задачу, которую перед собой поставил Пак. Избегать Шим Джеюна любой ценой. В понедельник ночью снова так и не смог уснуть из-за Джеюна (хотя он и во снах преследовал). Остался, потому что Джеюн попросил; касался его волос, потому что Джеюну так было спокойнее; разговаривал, потому что Джеюн ему что-то постоянно говорил. Крышу снесло окончательно – Чонсон готов был сделать для Джеюна всё, о чём только тот попросит, и совершенно неважно: будет Чонсон с ним в роли друга или… …друга. Кого ещё-то? Чонсон хотел сбежать от собственных чувств ради Джеюна, чтобы ему жизнь не усложнять, а не из-за себя (ага, какое благородство, вручите ему медальку). – Сон-а, – шепчет Джеюн, поворачиваясь к нему. Они выключили свет ещё минут двадцать назад, но оба до сих пор ворочались. Было душно и немного неловко, – тебе когда-нибудь разбивали сердце?  Прямо сейчас, наверно – это в процессе. Когда Джеюн так близко, но так далеко одновременно, что из-за противоречий начинаешь сходить с ума. – Да, – спустя пару секунд всё же отвечает Чонсон, даже зная, что после этого последуют вопросы, на которые нет желания отвечать.  Почему-то чувствуется надобность быть с Джеюном честным. Не до самого конца – по понятным причинам – но хотя бы в чём-то. – Прости, – произносит Джеюн уже громче и тянется, чтобы обхватить его ладонь своей.  Так нежно и так по-собственнически, что делулу-чёрт оживает и сдавливает грудь, мешая дышать. Чонсону мало только мыслей – жизненно необходимо услышать подтверждение и поцеловать Джеюна. Всё так же нежно и по-собственнически, пусть мозг и продолжает показывать сон обрывками.  Хочется не спать с ним, а заниматься любовью. Как бы слащаво это ни звучало – плевать. – Не извиняйся, – просит Чонсон. Его пальцы переплетаются с чужими, – это же не твоя вина. И никого другого тоже. Мои чувства исключительно на моей совести.  Ведь…в чём конкретно провинился Джеюн? В том, что родился настолько прекрасным, что Чонсон не смог контролировать себя и влюбился?  – Я не за это извиняюсь, глупый, – фыркает Джеюн, – а за то, что спросил о том, о чём не должен был. Уверен, это болезненная тема. Просто…мне надо кое-что узнать. Можно? Тебе всё можно. – О, правда? – хихикает Джеюн.  Чёрт. Вслух, что ли?  – И это тоже? – Джеюн поднимает пакову руку и ныряет под неё, чтобы оказаться в объятиях. Он укладывает голову на грудь Чонсона, заставляя на мгновение остановиться, и вновь тыкается носом в шею, – так тоже можно делать? Пау! – выстрел. И пуля застревает в сердце, а не проходит мимо. Теперь с этой раной придётся жить вечно. – Только если тебе хочется.   – Мне хочется, Сон-а. Мне правда хочется, – Джеюн прижимается крепче, – я…как…как ощущается разбитое сердце? Почему я чувствую себя обманутым, но мне не больно так, как должно быть? – признаётся Джеюн, – наверно. Это очень странно – я будто избавился от груза, хотя должно, вроде, быть наоборот. Я всё-таки закончил не самые короткие отношения. Чонсон мог бы ответить что-то типа «каждый переживает по-разному, не могу судить по своему опыту», но вместо этого он кладёт ладонь Шиму на спину и поглаживает. – Тебе стало легче? – Не знаю, я просто запутался, – сонно бросает Джеюн, зевая, – а с тобой так хорошо, что думать не хочется совсем.  Чонсон запутался тоже. – Есть какая-то причина, почему ты здесь всю неделю? – Чжихё подходит ближе и протягивает бутылку воды, – мне надо переживать? – Нет, господи. Зачем?  – Cерьёзно? – на лице старшей появляется недоумение, – ты появляешься здесь пятый день подряд и выбиваешь из себя дурь с помощью упражнений, как тогда, когда сходил с ума по… Чересчур хорошая память, похоже, семейное. – Рассказывай про свои любовные похождения. Если бы только их можно было так назвать. Чонсон, скорее, окрестил бы их личной трагикомедией в шести актах: по одному на каждую стадию принятия; а шестой на возможный алкоголизм, чтобы обработать спиртом израненное сердце.  Неправильно – да и похуй. Они тут все неправильные. – Не сыпь соль на рану, нуна, – тянет хрипло Чонсон, прикрывая лицо ладонями, – это жестоко.  – Тебя отвергли?  – Хуже, – Чонсон поднимается, морщась от стекающего в глаза пота, – отправили во френдзону за попытку дотронуться до запретного плода. Не делай такое лицо, он просто яблоками пахнет – отсюда и сравнение. Во френдзону с определёнными привилегиями, которых у альф быть не должно. Тем более у свободных и, в теории, способных влюбиться в такую же (теперь) свободную омегу. Чонсон же не выбирал словить чувства – оно само. Его вообще никто не спрашивал. А Джеюн спрашивает, прежде чем что-то сделать. И всё равно проще ситуация не становится. – Без намёка на выход оттуда или..? – Чжихё поднимает бровь и складывает руки на груди.  – Не знаю, – вздыхает Чонсон, – он пришёл ко мне, потому что я пообещал утешить его, а потом уснул буквально в моих руках. И, самое главное, на утро не делал вид, что ничего не было: он помог мне приготовить завтрак и спросил, удобно ли мне было спать.  – И?  – Сказал, что со мной спокойно. – И?  – Чего ты добиваешься, нуна?  А вот догадливость явно не семейное. Когда ты тупица, тебе только в лоб и надо. Или по лбу (очередной граблей) – смотря что первым долетит. Пока что, вот, только грабли. – Иногда к запретному плоду надо прикоснуться, Чонсон. Тогда узнаешь: может, он вовсе и не запретный?

▫️▪️

Время уже за одиннадцать, поэтому увидеть на детской площадке Джеюна, одиноко сидящего на качелях, перед своим домом – приятная неожиданность. Такая же, как и гром, который раздаётся пока что тихо где-то позади.  Грозу, вроде, обещали совсем ночью, а ебануть (иронично) грозит прямо сейчас. – Ты…чего здесь? Джеюн поднимает голову, когда слышит голос Чонсона, и смотрит на него таким несчастным взглядом, что Чонсон теряется: сбежать снова, чтобы не натворить глупостей, или из-за желания успокоить прижать к себе, чтобы закрыть от всего мира. Даже если станет обычным пластырем, который налепится на чужую рану, отступать не станет – он просто хочет узнать, какова на вкус любовь Шим Джеюна. Горькая? Кислая? Солёная? Сладкая? Острая? – Я звонил столько раз, а ты не отвечал, – Джеюн шмыгает носом и глотает слёзы, – я думал, у тебя что-то случилось.  – Я просто…оставил телефон дома, пока бегал. От тебя и чувств к тебе. От себя и своих мыслей. От всего, вообще-то. Очевидно, физической нагрузки в зале оказалось недостаточно, чтобы загонять себя до дикой усталости. Поэтому пробежка на ночь глядя стала единственным средством для очередной потной майки и тяжёлого дыхания, которое обжигало лёгкие изнутри. – Не делай так больше, – почти умоляет Джеюн. Его голос дрожит, будто он сейчас расплачется, – я переживал, Сон-а.  – Почему? Чем больше шагов по направлению к Джеюну делает Чонсон, тем больше ощущает, насколько сильный его запах и как быстро он забивается в нос, чтобы проникнуть в каждую клеточку тела. Джеюн, наверно, даже не в курсе, раз делает это так беспечно, зная, что Чонсон поблизости может быть не единственным альфой.  – Джеюн? – зовёт его Чонсон, когда тот отталкивается от земли ногами, чтобы раскачаться. Он подходит к Джеюну медленно. Аккуратно. Будто боится спугнуть, хотя тот, в отличие от Чонсона, убегать не собирается. Он наоборот приходит сам: в их компанию, в квартиру Пака, в его жизнь. Забивается в сердце, ища там свободный уголок, и, какой ужас, реально же находит. – Чего? – немного недовольно отзывается Шим, не поднимая головы. – Почему ты переживал? – Чонсон присаживается перед ним на корточки и нерешительно кладёт ладони на его голые колени, торчащие из-под шорт. Обжигает теперь снаружи, – скажи мне. Юн-и? Несмотря на просьбу, произнесённую Джеюном в понедельник, Чонсон так больше его и не назвал, ограничившись полным именем. Друзья же настолько ласковые формы имени не используют – из-за них трепещет сердце и появляется глупая, влюблённая, улыбка на лице. – То есть теперь я Юн-и? – фыркает Джеюн, но руки не убирает. Видно, как в уголках его глаз собираются слёзы, и он прикусывает губу, чтобы сдержаться, – я ждал тебя столько времени, а ты.  – Зачем ты ждал меня столько времени?  – Ты тупица, Пак Чонсон! – недовольно кидает Джеюн, скидывая его руки с себя и вставая с качелей. Ночной ветер забирается под потную майку, заставляя поёжиться от неприятных ощущений – до начала грозы надо бы уйти. Поэтому Чонсон поднимается следом, чтобы увести отсюда Джеюна. Есть ли что-то, чего он не понимает?  В сумме четыре бывших омеги, двое из которых задержались на пару недель, двое – на пару месяцев. Опыта серьёзных отношений, которые продлились бы дольше, нет; понимания омег – соответственно тоже. Пусть и давно готовил себя. Мог бы он попробовать с Джеюном..? – Я правда тупица, – соглашается Чонсон, смотря на спину Шима, – просто скажи мне, если я чем-то тебя обидел. Или если ты хочешь, чтобы я что-то сделал для тебя, потому что ты расстроен из-за вашего разрыва… – Не из-за него, глупый. Но, – тихо-тихо и до сих пор так обиженно, что становится не по себе, – мне и правда надо, чтобы ты меня обнял. – Я потный. – Мне плевать, потный ты или нет. На улице жара, сейчас каждый второй потный, – Джеюн наконец поворачивается и раскрывает руки, – иди сюда. Кто Чонсон такой, чтобы отказывать?  Держать Джеюна в своих руках – привилегия, которой быть не должно. Прижимать его к себе, чувствуя, как на плече расползается очередное мокрое пятно; закрывать его голову руками, чтобы не попали капли дождя; чувствовать, как аромат яблок становится менее сильным, спокойным вместе с самим Джеюном – разве это не то, что достаётся только кому-то особенному? Чонсон и правда кусает запретный плод, когда остаётся. – Почему ты плачешь, Юн-и?  И вместе с тем пилит ветку, чтобы таких плодов больше никому не досталось. Только ему. – Потому что ты сказал, что будешь называть меня так, но не стал этого делать? Сказал, что я могу приходить к тебе по любому поводу, а когда я действительно пришёл, тебя нет? – Джеюн хватает ткань чужой майки на спине и не позволяет сдвигаться с места, хотя дождь усиливается, – ты вообще ни разу не вспомнил обо мне сам, а я ждал. Я мог пойти к Сону, к брату или даже к Чонвону. Но почувствовал, что должен прийти к тебе. Я хотел прийти к тебе.  – Так…ты плакал, потому что ждал меня? Думал, что будет достоин Джеюна, а сам ничуть не лучше его бывшего. Позволил им стать ближе, чтобы заставить страдать омегу своей мечты – кто он после этого? Ебучий джентльмен?  – Плачу. В данный момент, – проговаривает Джеюн сквозь слёзы, – до этого плакал, потому что не мог понять, что со мной. Гуглил, почему может привлекать запах чужого альфы настолько сильно, почему я мысленно постоянно возвращаюсь к этому самому альфе, почему к нему хочется прийти, почему его постоянно хочется потрогать, почему я не могу отвести взгляда от его губ. И почему я так смущаюсь, когда он смотрит на меня, даже если думает, что я не замечаю.  Прям настолько очевидно?  Джеюн произносит всё это, пока они стоят под дождём. Мокрая чёлка ещё сильнее надвигается на глаза, одежда становится почти второй кожей, а где-то на фоне звучит гром, но Чонсон совсем не обращает на это внимание, фокусируясь на всхлипах и горячем дыхании на открытом участке плеча. Этот момент кажется куда интимнее того, о чём фантазировал Чонсон.  Потому что раздевают душу, а не тело. – Знаю, что только расстался, – продолжает Джеюн, – и ты можешь посчитать меня ветреным… – Не считаю. – Тише, дай мне договорить, – мягко просит Джеюн, явно улыбаясь, – я ещё тогда, на кухне, понял, что быть друзьями у нас получается откровенно плохо.  Джеюн отходит немного, тут же обхватывая лицо Чонсона руками. Он щурится из-за дождя и шмыгает покрасневшим носом, вызывая куда более болезненные ощущения в груди, которых бегом достичь не удалось. – Скажи, что не был рад, услышав про расставание, Сон-а. Скажи это искренне. В состоянии ли он соврать, глядя Джеюну в глаза, пока тот ищет ответы в его действиях, раз Чонсон молчит?   – Я не могу, – произносит Чонсон одними губами. Вот так будет по-настоящему искренне. – Тогда есть что-то, что ты бы хотел сказать мне? Он бы много хотел сказать, но вместе этого вновь сокращает расстояние между ними и прикасается к губам Джеюна – пробует запретный плод, который опьяняет лучше любого алкоголя; прививает зависимость лучше любого наркотика; и дарит сладкий вкус лучше любой конфеты, несмотря на солёный привкус из-за слёз.