Кристальный реванш

Грудь Фларри ходила ходуном под одеялом, дыхание было рваным, и в висках глухо стучало, и именно в этот момент, когда она ещё не успела собрать себя, она увидела его. Сомбра нависал над ней, и его присутствие мгновенно выбило остатки иллюзии безопасности. — Вставай, — сказал он коротко. Аликорн дёрнулась, пытаясь отстраниться, но тело не слушалось, и она только тихо застонала, закрывая глаза на секунду, надеясь, что это даст ей ещё хотя бы мгновение. — Я… сейчас… — выдавила она, слова цеплялись друг за друга, теряясь на выходе. — Поднимайся, — перебил он, и в голосе его появилась тяжесть, которая не допускала возражений. — Моё время слишком ценно. Она сжалась, но всё же заставила себя подняться, сначала на локти, потом на копыта, и движение это далось тяжело, словно тело стало чужим, непослушным, и взгляд её невольно скользнул в сторону двери, туда, где теперь было то, что невозможно было игнорировать. Её грива висела, грубо прибитая на гвозде. Единорог не смотрел туда, но она знала, что он видит, куда падает её взгляд, и зачем, и от этого стало тесно внутри, как будто пространство сжалось. Она молча подошла к броне, надела её почти механически, копыта — двигались сами, затягивая ремни, фиксируя пластины, и только когда она закончила, она почувствовала, как холод металла немного возвращает её в реальность, пусть и неприятным способом. Он уже шёл к выходу, не оборачиваясь, и ей пришлось поспешить за ним, чуть ускоряя шаг, чтобы не отстать, и коридоры, по которым они двигались, были уже не теми, к которым она привыкла в начале, это было другое место, перестроенное, переделанное, более тесное, с низкими потолками и запахом сырости, и только спустя несколько поворотов она поняла, что это не старый "дворец". Это был отель, или то, что от него осталось, и помещения были явно приспособлены под их нужды. Сомбра говорил, не оборачиваясь, и голос его звучал ровно, без колебаний, словно он продолжал мысль, начатую ещё до того, как она проснулась. — Здесь никто не помешает, — произнёс он. — Ни шум, ни чужие глаза. Он сделал короткий жест в сторону окна, за которым виднелся внутренний двор. — Артефакт уже там. Фларри сглотнула, чувствуя, как внутри всё сжимается, и несколько раз попыталась что-то сказать, но слова не находили выхода, и он продолжал идти, продолжал говорить, будто не замечая этих попыток. — Условия далеки от идеальных, — добавил он, — но их достаточно. Она снова вдохнула, собираясь, но голос всё равно дрогнул, когда она попыталась прервать: — Я… Он не остановился. — Концентрация будет сложнее, — продолжил он. — Я не могу! — выкрикнула она внезапно, сама не ожидая от себя такой резкости. Шаги его замерли, и тишина, которая возникла после этого, оказалась слишком плотной, почти осязаемой. Он медленно повернулся, и взгляд его был уже не отстранённым, а прямым и холодным. — Что? — спросил он. Фларри сжала зубы, но всё же повторила, уже тише, но твёрже: — Я не могу освободить их. Она отвела взгляд, но продолжила, будто спеша сказать всё до того, как снова потеряет решимость: — Я пыталась. Сомбра смотрел на неё несколько секунд, не двигаясь, и затем медленно выдохнул, достал из-за спины книгу, которая содержала заклинание, и начал листать её, не спеша, словно проверяя, не ошибся ли он сам. Страницы шуршали сухо, и этот звук казался громче, чем должен был быть. — Это бред, — произнёс он наконец, не поднимая взгляда. — Всё должно быть элементарным. Он захлопнул книгу чуть резче, чем требовалось, и посмотрел на неё. — Ты — аликорн. Слова прозвучали как обвинение. — Бессмертное существо. Живое воплощение магии. Он сделал шаг ближе. — Миллионы преклоняются перед такими, как ты. Вы — почти живые боги . Он наклонил голову, изучая её лицо. — И ты говоришь, что не можешь. Фларри опустила взгляд, плечи её дрогнули, и она тихо, почти невнятно произнесла: — Я пыталась подойти к ним… но они… не принимают меня. Сомбра снова выдохнул, уже медленнее, и в этом выдохе было нечто вроде раздражённой усталости. — Почему ты так слаба? — спросил он наконец. Вопрос прозвучал не громко, но в нём было больше, чем просто интерес. Фларри не ответила, только сильнее опустила голову. Он посмотрел на неё ещё секунду, затем резко поднял копыто и ударил. Звук пощёчины прозвучал глухо, и её голова дёрнулась, но он не дал ей отвернуться, сразу же схватив за подбородок и заставив поднять взгляд. — Не делай такое лицо, — сказал он жёстко. — Хватит. Он чуть сжал сильнее. — Серьёзно, прекрати. Фларри моргнула, пытаясь сфокусироваться, и в глазах её стояли слёзы, но он не отступил. — Ещё недавно, — продолжил он, не отпуская, — ты двигалась в нужном направлении. Он отпустил её резко, и она чуть пошатнулась. — Но после того случая… Он замолчал на секунду, и в этой паузе было ясно, о чём именно он говорит, без необходимости произносить это вслух. — Ты снова начала пятиться назад, — закончил он, глядя на неё уже холодно, без всякого смягчения. Она так и не подняла взгляд, лишь чуть повела плечами и глухо, почти неразборчиво промычала, будто выталкивая слова через сопротивление собственного тела: — Я… я хотела бы помочь тебе… правда… Она сглотнула, язык словно прилип к нёбу, и ей пришлось сделать усилие, чтобы продолжить, не сбиваясь. — У меня… нет сил… и нет желания… бороться за Империю… Она наконец подняла взгляд, и в нём не было ни вызова, ни уверенности, только странная, почти спокойная честность. — У тебя они есть, — добавила она, чуть кивнув в его сторону. — Ты… Она запнулась на секунду, но всё же сказала: — Ты ужасный монстр. Но… может, ты хотя бы сможешь… отомстить тем, кто… — Я не для этого одарил тебя силой, чтобы ты смирилась. Он сделал шаг ближе, и Фларри невольно отступила, но он не остановился. — И не для того, чтобы ты стояла в стороне, — добавил он, — наблюдая, как кто-то другой делает за тебя то, что ты обязана сделать сама. Он выдохнул, уже медленнее, и на мгновение взгляд его стал почти усталым. — Я не могу и не собираюсь сопровождать тебя в ритуале, — сказал он. — Это… Он чуть повёл плечом. — Можешь сделать только ты. Я не рискну возвращаться туда, где провёл целые эпохи. Фларри сжалась, но не перебила, и он продолжил, чуть тише: — Силы, которые у тебя появились... Она покачала головой, почти резко, и слова вырвались сами: — Я не умею ими пользоваться! В голосе снова появилась паника, и она сделала шаг назад. — Они… выходят сами… я не контролирую их… Она не успела договорить. Движение Сомбры было быстрым, почти ленивым на первый взгляд, но точным, и в следующую секунду в воздухе уже мелькнуло лезвие, короткое, тяжёлое, брошенное без замаха. Фларри даже не поняла, что происходит, только увидела, как что-то тёмное летит прямо в неё, и в груди мгновенно сжалось, дыхание оборвалось, и тело среагировало раньше, чем мысль успела оформиться. Мир вдруг стал плоским, как будто его прижали сверху, и её саму будто расплющило в этом пространстве, вытянуло, разорвало на тонкие слои, лишённые привычной формы, и она не почувствовала удара, не почувствовала боли, только резкое, холодное отсутствие себя, как будто она перестала быть телом и стала чем-то иным, не имеющим веса, не имеющим границ, живой тенью. Это состояние не было лёгким или свободным, как можно было бы ожидать, оно было давящим, чужим, как будто её затолкали в форму, для которой она не предназначена, и каждое мгновение в ней отзывалось напряжением, попыткой удержаться, не рассыпаться окончательно. Лезвие прошло сквозь неё, не встретив сопротивления, и только после этого мир начал возвращаться, сначала тяжело, с запаздыванием, как будто его приходилось собирать обратно по частям, а затем резко, слишком резко. Тело вернулось с ударом. Фларри рухнула на пол, не удержав равновесия, и сразу же её накрыло, горло сжалось, желудок болезненно скрутило, и она, не в силах остановиться, начала задыхаться, кашлять, а затем её вывернуло, резко, почти болезненно, и она согнулась, упираясь копытами в камень, не замечая ничего вокруг, кроме этого ощущения, выталкивающего всё наружу. Сомбра подошёл ближе, и на этот раз движение его было медленнее, почти спокойное, и он опустился рядом, не спеша, как будто давая ей время, прежде чем протянуть копыто и коснуться её головы. Касание было неожиданно мягким. Он провёл копытом по её гриве, затем ещё раз, медленно, без резкости, и это движение было настолько неуместным на фоне всего происходящего, что Фларри на секунду замерла, даже не сразу понимая, что происходит. — Привыкнешь, — сказал он негромко, продолжая это странное, почти ровное поглаживание. — Не стоит переживать. Она снова закашлялась, но он не отстранился, только чуть сдвинулся, чтобы ей было удобнее, и добавил, уже спокойнее: — Выпусти всё. Он коротко кивнул в сторону пола, не обращая внимания на остатки её ужина. — Слуги уберут. Фларри тяжело дышала, не в силах сразу ответить, и только спустя несколько секунд смогла выдавить хриплый вдох, пытаясь выровнять дыхание. — Я… — начала она, но голос сорвался. Он не дал ей договорить. — Если бы ты была настолько беспомощной, как думаешь, — произнёс он, уже чуть жёстче, — ты бы не смогла сделать это. Значит, проблема не в силе. Он наклонился чуть ближе, и голос его стал ниже. — А здесь. Он коснулся её лба. — В твоей голове. Он не дал ей времени окончательно прийти в себя, не позволил застрять в этом вязком состоянии между слабостью и облегчением, и, поднявшись первым, коротким, почти нетерпеливым жестом велел ей следовать, а затем сам развернулся и пошёл вперёд, не оглядываясь, как будто даже не допускал мысли, что она может остаться на месте. Фларри пришлось подняться следом, всё ещё чувствуя тяжесть в теле, неприятный привкус во рту и тупую пульсацию в роге, который до сих пор отдавал тусклым, тёмным светом, словно внутри него что-то не до конца угасло, и она, чуть пошатываясь, поспешила за ним. Они вышли в более широкий коридор, ведущий к внутреннему двору, и воздух здесь был холоднее, чище, но не приносил облегчения, и Сомбра, не замедляя шага, заговорил, будто продолжая лекцию, начатую задолго до этого момента. — Умбрумы, — произнёс он, — были не просто сказкой, которой пугают детей. Он прошёл мимо узкого окна, за которым виднелся серый свет, и добавил, не оборачиваясь: — Они были дальними родственниками виндиго, существами, пришедшими из тех времён, когда страх был не просто чувством, а средой. Маги, — продолжил он, — достаточно хитрые и достаточно смелые, могли заполучить их силу, через их кровь. Сейчас эта раса давно потеряна, — добавил он, чуть тише. — К худу, или же к счастью. Он слегка усмехнулся, но усмешка эта была короткой. — Но их, насыщенная тёмной магией, кровь… Она, у тебя внутри, так же, как и у меня. Так что… мы почти родственники. Она опустила голову, не находя слов, и он, кажется, это заметил, но не стал давить, лишь коротко выдохнул и продолжил идти. — В любом случае, — сказал он, возвращаясь к прежнему тону, — суть тёмной магии проста. Они вышли во внутренний двор, где холодный воздух сразу ударил сильнее, и в центре, окружённое грубыми укреплениями, уже стояло сердце. — Она сильна, — продолжил он, кивая в его сторону. — Настолько, что большинство не выдерживает её. Но она зависит от эмоций. Лишь самые опытные единороги способны контролировать её. Потому что умеют контролировать себя. У тебя, увы, такого опыта нет, но, ты быстро его получишь. Ключевой аспект, — продолжил он, — страх. Он сделал шаг ближе к ней, и голос его стал чуть ниже. — Страх — это смерть разума. Он медленно провёл копытом по воздуху, словно вычерчивая линию. — То, что превращает нас в животных, и одновременно… Он чуть прищурился. — То, что напоминает нам, что мы ещё живы. Ты должна преодолеть его, и научиться использовать. Сначала свой, потом чужой. Потому что сейчас, — добавил он, — ты переполнена страхами. Фларри опустила взгляд, не споря. — Они давят тебя, разрывают. Но именно они делают тебя сильнее, если ты перестанешь от них бежать. Он выпрямился, отступая на шаг. — Поэтому… Он слегка вздохнул, как будто признавая, что сам не планировал этого изначально. — Тебя ждёт ускоренный курс. Ты столкнёшься с тем, чего боишься больше всего. Осознаешь это, и либо сломаешься… Он чуть улыбнулся. — Либо выйдешь уже совершенно новой личностью. Я проведу тебя через это, — добавил он уже спокойнее. — Так что не стоит переживать. Это «не стоит» прозвучало почти насмешливо, потому что было очевидно, что переживать она будет, и много. Она стояла молча несколько секунд, понимая, что выбора у неё действительно нет, что отступать уже некуда, и даже если бы она попыталась, это ничего бы не изменило, и потому она медленно кивнула, почти незаметно. Сомбра заметил это сразу, и улыбнулся, достав из толщи плаща небольшой сосуд, подошёл к ней вплотную, настолько близко, что она почувствовала исходящий от него холод. — Открой рот, — сказал он спокойно. Она дёрнулась, отступая на полшага, и сразу же спросила, с явной настороженностью: — Что это?.. Ответа она не дождалась в привычной форме, потому что он уже поднял копыто, придержал её за затылок, не грубо, но достаточно уверенно, чтобы она не смогла отстраниться, и одновременно другой ногой поднёс сосуд к её губам. Жидкость была густой, вязкой, и когда она всё же коснулась её языка, Фларри сразу почувствовала резкую горечь, и инстинктивно попыталась отвернуться, но он удержал её, слегка усилив хватку, и в то же время провёл копытом по её гриве, коротко, почти успокаивающе, как будто пытался сгладить резкость происходящего. — Зелье, — сказал он ровно, когда она, кашлянув, всё же проглотила. Он чуть наклонил голову, наблюдая за её реакцией. — Специальное. Многое из того, что ты увидишь, — продолжил он, не убирая ноги с её головы, — будет иллюзией. Он чуть сдвинул копыто, и оно мягко скользнуло по её затылку. — В твоей голове. Она попыталась что-то сказать, но слова застряли, потому что неприятное ощущение уже начинало расползаться по телу, сначала лёгкое, как намёк, а затем всё более явное. — Это вызовет катарсис, — добавил он спокойно. — Эмоциональный. И заставит тебя пройти через всё, чего ты боишься. Фларри покачнулась, и ему пришлось чуть сильнее удержать её, чтобы она не потеряла равновесие. — Я помогу тебе, — сказал он. — Проведу через это. Она сглотнула, пытаясь справиться с подступающей тошнотой, и выдавила, морщась: — Это… неприятно… Он кивнул, будто подтверждая очевидное. — Обычно при таких нагрузках организм реагирует… не предсказуемо, — произнёс он почти методично. Он посмотрел на неё чуть внимательнее. — Не переживай. Твоё тело аликорна справится. Фларри едва успела понять смысл сказанного, как её резко скрутило, и она согнулась, сдавленно вдохнув, потому что внутри словно что-то перевернули, смяли, и ощущение это было не просто физическим, а каким-то глубже, как будто вместе с телом выворачивали и что-то ещё, более тонкое. — Максимум… очистишься, — добавил он спокойно. — И умственно, и физически. Она закашлялась, и его слова уже доходили до неё с запаздыванием, потому что всё внимание было сосредоточено на этом давлении, нарастающем, не дающем ни вдохнуть нормально, ни выпрямиться. — Я бы выбрал способ полегче, — продолжил он, будто речь шла о чём-то будничном. — Но у нас нет времени. Фларри не ответила, она уже не могла, потому что её снова накрыло, и она едва удержалась, чтобы не рухнуть прямо на камень, но Сомбра вовремя перехватил её, направляя к стоящей у стены скамье, и позволил опуститься, почти уложил. Она согнулась, прижимая копыта к груди, дыхание стало прерывистым, и тело её начало дрожать, сначала слабо, а затем сильнее, и она, не удержавшись, простонала, глухо, почти беззвучно: — Мне… плохо… Он сел рядом, позволив её голове опуститься на его колени, и снова провёл копытом по её гриве, медленно, равномерно, не ускоряя движения. — Знаю, — сказал он тихо. Её начало трясти сильнее, тело изгибалось, не находя положения, в котором стало бы легче, и она цеплялась копытами за скамью, за воздух, за него, неосознанно, лишь бы удержаться. — Просто переживи это, — добавил он, не меняя тона. Мир вокруг начал плыть. Сначала это было едва заметно, как будто края предметов потеряли чёткость, затем линии начали смещаться, изгибаться, и камень под ней вдруг перестал казаться твёрдым, словно стал мягче, податливее, как если бы его можно было продавить. Фларри моргнула, но это не помогло, наоборот, стало только хуже, потому что реальность словно начала таять, расплываться, как пластилин, оставленный на солнце, и формы, к которым она привыкла, переставали быть устойчивыми. Скамья под ней словно поплыла, воздух стал гуще, тяжелее, и она попыталась вдохнуть глубже, но вдох получился странным, как будто она втягивала не воздух, а что-то вязкое. — Не сопротивляйся, — донёсся до неё голос Сомбры, уже немного искажённый, как будто звучащий сквозь воду. Она хотела ответить, но не смогла, потому что слова больше не формировались так, как раньше, и в следующий момент она поняла, что границы между ней и окружающим миром начинают размываться, словно её тело снова теряет чёткость. Реальность продолжала таять. И вместе с ней — она сама.

***

Она стояла посреди улицы кристального города. Но не того, каким она знала его ныне, разрушенный, захваченный, изменённый, а другой — старый, чистый, почти идеальный в своей симметрии, и от этого ещё более тревожный, потому что пустота вокруг была неестественной. Небо над головой было тёмным, не ночным, а каким-то затянутым, как будто свет просто перестал туда доходить, и от этого кристаллы зданий теряли привычное сияние, становились тусклыми, почти мёртвыми, отражая лишь слабые, искажённые блики. Она попыталась сделать шаг и сразу поняла, что что-то не так. Движение было легче, короче, тело казалось меньше, непривычно лёгким, и, опустив взгляд, она увидела свои копыта — тоньше, короче, шерсть мягче, почти детская. Она была жеребёнком, аликорн в панике огляделась. Никого. Ни звука, ни движения, только глухая тишина, в которой даже её собственные шаги звучали слишком громко. И тогда страх накрыл её полностью. Не тот, что приходит медленно, а резкий, мгновенный, тот самый, детский, первобытный, от которого хочется не думать, не анализировать, а просто бежать туда, где безопасно. Дом. Мысль вспыхнула ярко, почти автоматически, и она рванулась вперёд, не оглядываясь, копыта скользили по гладкому кристальному полу улицы, дыхание сбивалось, но она не замедлялась, потому что знала маршрут, знала повороты, знала каждый проход, и это знание было единственным, что удерживало её от полной паники. Она замедлилась только у двери. Той самой, за которой всегда было тепло, свет, голос, который успокаивал, который говорил, что всё будет хорошо, даже если мир снаружи рушится. Копыто дрогнуло, когда она коснулась ручки. Дерево скрипнуло. Этот звук прозвучал слишком громко в тишине, и она на секунду замерла, прислушиваясь, как будто ожидала услышать ответ, шаги, дыхание, хоть что-то, но ничего не последовало. Только пустота. Она толкнула дверь. Скрип стал протяжнее, длиннее, и с каждым сантиметром, на который открывался проём, в грудь проникал холод. Комната была темной. Не полностью, потому что слабый свет всё же проникал внутрь, но этого света хватало лишь на то, чтобы выхватить силуэты, очертания, и сначала она увидела кровать. Затем — фигуры на ней. И уже в следующий момент поняла. Тело её замерло, дыхание оборвалось, и она не сразу смогла даже закричать, потому что картина перед глазами была слишком… точной. Они лежали там, неподвижно. И кристаллы… Они проросли сквозь них, как будто сама ткань реальности дала сбой, как будто твёрдое вытеснило живое, и острые, холодные грани выходили из тел, пробивая их, фиксируя, превращая в нечто, что уже не имело отношения к жизни. Фларри отступила, резко, ударившись о косяк, и только тогда из горла вырвался звук, короткий, рваный, больше похожий на выдох, чем на крик. Она не могла подойти, не могла проверить. Не могла даже моргнуть нормально, потому что если она моргнёт, это не исчезнет. Она почувствовала это раньше, чем увидела, потому что воздух стал плотнее, холоднее, и медленно, словно не спеша, она подняла взгляд вверх. Потолок больше не был просто потолком. Там, в его глубине, как будто за тонкой плёнкой реальности, что-то двигалось, и это движение было неправильным, вязким, как если бы сама тень обрела форму и пыталась прорваться наружу. И затем оно стало видно. Силуэт. Слишком большой, слишком искажённый, лишённый чётких границ, и от этого ещё более страшный, потому что разум не мог зацепиться за форму, не мог её определить. Лица у него не было. Только пустота, в которой угадывались очертания, но не черты. И эта пустота смотрела на неё. Фларри сорвалась. Развернулась и побежала, не оглядываясь, не думая, просто двигаясь вперёд, прочь от комнаты. И звук последовал, не шаги. Не движение копыт. А что-то другое. Тихое, тянущееся, как если бы когти скользили по поверхности, и вместе с этим — звук. Голос, искажённый, чужой. Но знакомый. — Фларри… Она споткнулась, но не остановилась, дыхание сбилось окончательно, и она почти задыхалась, но продолжала бежать, потому что остановка означала конец. — Вернись, дорогая… Голос был мягким, почти ласковым, но в нём не было ничего живого, только подражание, неправильное, и от этого ещё более жуткое. Она узнала его, это был голос матери. Но он был сломан. Перекошен. Как будто кто-то взял знакомое звучание и исказил его до неузнаваемости, оставив лишь форму, но убрав содержание. Она оглянулась, на секунду. И увидела. Оно не спешило. Двигалось медленно, почти лениво, но в этом не было слабости, это было уверенность, знание, что дистанция не имеет значения. Клыки тихо щёлкнули. И звук этот отозвался в ней сильнее, чем любой крик. Она рванулась вперёд ещё быстрее. Бежать было некуда, и это ощущение пришло не сразу, а постепенно, через каждый поворот, через каждый коридор, через каждую пустую улицу, которые должны были вести к спасению, но вместо этого лишь возвращали её к тому же самому — сколько бы она ни пыталась менять направление, сколько бы ни сворачивала, пространство не сопротивлялось, не закрывалось, но и не давало выхода, словно сам город стал замкнутым, бесконечным, ловушкой без стен. Она бежала, пока дыхание не стало рваться, пока ноги не начали подкашиваться, пока в груди не возникло то тяжёлое жжение, которое заставляет замедлиться, но страх был сильнее усталости, и потому она продолжала, почти на чистом импульсе, не думая, не анализируя, только убегая. И всё равно — оно было рядом. Оно вылезало из теней, из углов, из самой структуры пространства, как будто не передвигалось, а проявлялось, и каждый раз, когда она думала, что потеряла его, что хотя бы на секунду осталась одна, тень снова сгущалась, и в ней снова появлялся этот силуэт, этот пустой, лишённый лица облик, который нельзя было ни понять, ни предсказать. Она больше не кричала, не звала, потому что уже поняла — никто не ответит. И в какой-то момент, сама не осознавая как, она оказалась там. Площадь. Постамент. Кристальное сердце. Оно возвышалось над ней, как и должно было, величественное, чистое, источающее слабое, но всё ещё живое сияние, и на секунду, короткую, почти иллюзорную, ей показалось, что это и есть спасение, что это — защита, что это остановит то, что идёт за ней. Она подбежала ближе, почти врезалась в постамент, сжалась, прижимаясь к нему, словно это могло скрыть её, защитить, отгородить, и только тогда, задыхаясь, осмелилась поднять взгляд. Оно не остановилось, кристальное сердце не было преградой. Оно просто обтекало его присутствие, не сталкиваясь, не сопротивляясь, как будто их миры не пересекались, и это было хуже всего, потому что рушило последнюю иллюзию защиты. Фларри сжалась сильнее, почти в комок, дрожа всем телом, и звук, который вырвался из неё, был уже не криком, а чем-то более низким, надломленным, почти животным. — Пожалуйста… Она даже не знала, к кому обращается. И именно в этот момент рядом стало холоднее. Сомбра появился в ближайшей тени, он не шагнул, не подошёл, а просто оказался рядом, словно пространство уступило ему место. Он посмотрел вперёд, на приближающееся существо, затем на неё, и в его взгляде не было ни паники, ни раздражения, только удивление, тихое, почти искреннее. — Забавно, — произнёс он негромко, и голос его прозвучал странно спокойно в этом месте, где всё кричало о страхе. — Я не ожидал. Фларри подняла на него взгляд, полный ужаса, не находя слов, только бессвязные звуки. — Твой самый большой страх… — продолжил он, чуть склонив голову, словно пытаясь точнее рассмотреть, — такой сильный. Он снова посмотрел на существо, затем на неё. — Это я. Вернее… мой образ. Он нахмурился едва заметно, как будто что-то складывалось не до конца. — Из глубины твоего детства. Фларри всхлипнула, судорожно вдохнула, и слова вырвались сами, без попытки их упорядочить. — Ты… ты вернулся… когда я была маленькой… — голос её дрожал, ломался. — Ты почти победил… Она указала дрожащим копытом вперёд, на приближающийся силуэт. — Это… это он… Сомбра вздохнул, глубже, чем раньше, и на секунду в его лице мелькнуло что-то вроде… неудобства, как будто ситуация вышла за пределы того, к чему он был готов. — Плохо, — произнёс он тихо. — Очень плохо. Он снова посмотрел на существо, которое уже почти подошло, и в этот раз в его взгляде появилась напряжённость, пусть и сдержанная. — Здесь мало вариантов, — добавил он, уже более собрано. — И ни один из них мне не нравится. Тем временем монстр продолжал двигаться. Фларри зажмурилась, закричала, уже не контролируя себя. — Не надо! Пожалуйста, не надо, не делай мне больно! Голос её сорвался окончательно, превратился в отчаянный, почти истеричный вопль, в котором не осталось ничего, кроме чистого страха. Сомбра резко повернулся к ней. — Замолчи. Как... как ты вообще могла запомнить меня... так? Посмотри на меня. Но она не могла. Она уже чувствовала его — монстр был рядом, слишком близко, и тьма от него начинала обволакивать, медленно, как вязкая жидкость, и вместе с ней приходил голос. — Я разочарована… Тот же искажённый голос, тот же сломанный тон, но теперь он звучал прямо рядом, почти у уха, и от этого Фларри затрясло ещё сильнее. — Ты подвела меня… Она зажмурилась, пытаясь отгородиться, но это не помогало. Сомбра выдохнул резко, как будто принял решение, и в следующий момент оказался прямо перед ней, опустившись на уровень её взгляда, почти вплотную, так близко, что она не могла не увидеть его. Он взял её голову, жёстко, но не грубо, фиксируя. — Смотри на меня. Она мотнула головой, пытаясь вырваться, но он сжал сильнее. — На меня! — повторил он, громче. Она открыла глаза, и увидела его. Настоящего. Суровые черты, взгляд, в котором была жизнь, пусть и холодная, пусть и чужая, но настоящая, не искажённая, не размытая. — Вот я, — сказал он, медленно, отчётливо. — Не это. Он чуть наклонился, упираясь лбом в её лоб, сокращая расстояние до нуля, лишая её возможности отвлечься. — Я. Вокруг тем временем тьма продолжала сгущаться. Монстр уже был рядом, его тень обволакивала, цеплялась, обвивалась вокруг её тела, как живая, и голос продолжал звучать, мягко, почти ласково, но с тем самым искажением. — Я разочарована… — Ты слабая… Фларри захрипела, дыхание стало поверхностным, рваным, сердце билось слишком быстро, слишком сильно, и в какой-то момент она почувствовала, что отключается. — Смотри на меня! — крикнул Сомбра, уже без сдержанности. — Не на это! Но голос тонул в тьме, которая заполняла всё, и она уже не могла различить, где он, где оно, где вообще что-то кроме этого ощущения. — Соберись! — его голос прорвался снова, резче. — Победи его! Ты проклятый аликорн, а не слабый жеребёнок! Но слова не доходили. Сердце билось слишком быстро, слишком сильно. Боль внутри стала давящей, тяжёлой, как будто что-то сжимало его изнутри. — Нет… — выдохнула она едва слышно. Тьма накрыла её полностью, когда монстр стал её пожирать, голосов стало слишком много. Ощущений — слишком. И в какой-то момент она просто перестала удерживать это. Сомбра что-то говорил, кричал, требовал, но это уже не доходило, не проходило сквозь этот слой, который опустился между ней и всем остальным. Сознание начало гаснуть, как если бы кто-то убавлял свет. И последним, что она почувствовала, было не страх, а пустота. Она уже не пыталась бороться, не дёргалась, не вслушивалась, не искала в происходящем смысла, потому что всё внутри постепенно выровнялось в одну тяжёлую мысль: всё это неизбежно, всё это одинаково, и не важно, кто перед ней — тот, что шепчет, или тот, что кричит, потому что оба давят, оба требуют, оба тянут её в одну и ту же тьму, в одно и то же состояние, где у неё нет выбора, нет голоса, нет даже права на ошибку. — Какая разница… — прошептала она, уже почти не чувствуя собственного голоса. — Ты… или он… Она не открывала глаз, потому что не было смысла смотреть, и продолжила, уже медленнее, почти безжизненно: — Вы оба одинаковые… монстры… Я лишь ребёнок которая заперта… — выдохнула она. — Внутри… вашей воли... И могу только… смириться… На мгновение всё застыло, словно сама сцена приняла это решение, и давление стало ровным, постоянным, без всплесков, без пиков, как если бы борьба закончилась и осталось только ожидание финала. Но затем тьма дрогнула, резко, как если бы что-то прорвалось сквозь неё изнутри. Сомбра вырвался из тьмы, которой являлся желудок монстра, не полностью, не сразу, но достаточно, чтобы его голос прорезал пространство, сбивая этот ровный, подавляющий фон. — Да ты издеваешься… — пробормотал он сквозь зубы, будто больше себе, чем ей, и в этом было раздражение, а горячая злость. Он сделал шаг, словно проталкиваясь сквозь плотную массу, и в следующий момент уже был рядом. — Я ненавижу это, ненавижу, что ты заставила меня в это влезть… Фларри едва повернула голову, медленно, словно через толщу воды, и попыталась сфокусироваться на нём, но взгляд всё ещё расплывался. — Зачем… — выдохнула она, почти без интереса. — Всё равно… — Не равно! — рявкнул он, и это было так резко, так громко, что даже тьма на секунду отступила, словно не ожидая такого всплеска. Она моргнула, медленно, и в этом движении впервые за долгое время появилась реакция. — Какой смысл… — повторила она, уже чуть яснее. — Ты… он… вы одинаковые… Он резко наклонился, почти вплотную, и в его взгляде была уже не просто злость, а что-то более острое, почти отчаянное. — Да ни дискорда не одинаковые! И затем, без предупреждения, без подготовки, он сделал то, чего она не ожидала. Он подался вперёд, и поцеловал её. Не мягко, не осторожно, не с тем смыслом, который обычно вкладывают в этот жест, а резко, почти грубо, как удар, как попытку сбить, выбить из состояния, и именно это и произошло — Фларри замерла. Он отстранился почти сразу, не задерживаясь, как будто сам не хотел оставаться в этом дольше необходимого, и, не давая ей времени вернуться в прежнее состояние, упёрся лбом в её лоб, удерживая взгляд. — Слушай внимательно, — произнёс он, тихо, но жёстко. Она смотрела на него, всё ещё в шоке, не моргая, и это было именно то, что ему было нужно. — Я — не это, — сказал он, чётко, разделяя слова. — Я — не этот кусок дерьма из твоей головы. Он чуть сжал челюсть, будто подавляя что-то лишнее, и продолжил, уже спокойнее, но не мягче: — Когда-то я был… — он на секунду запнулся, будто выбирая формулировку, — чемпионом Империи. Служил. Верил. Пока тьма не сожрала всё остальное. Он умер, оставив после себя лишь осколки былой личности. Я принял власть. Убил её… и стал тем, кем стал. Слова не были оправданием, они звучали как факт, и в этом была их сила. — Та личность, — продолжил он, тише, — сдохла. Он чуть усмехнулся, но в этом не было веселья. — Осталось эхо. Он снова приблизился, чуть сильнее упираясь лбом. — Как у тебя сейчас. Фларри вздрогнула, но не отстранилась. — Ты умираешь, — сказал он прямо. — Не телом, но разумом. Но даже так, — продолжил он, — я не это. Он кивнул в сторону тьмы. — И я не желаю тебе смерти. Фларри моргнула, медленно, и в глазах её появилось что-то новое, слабое, но уже не пустота. — И не горю желанием тебя ломать, — добавил он, уже тише. Он на секунду замялся, и это было странно, потому что в нём редко было сомнение. — Ты напоминаешь… кого-то, кого я забыл. Поэтому, — он выдохнул, коротко, — я не дам тебе сдохнуть. Фларри всхлипнула, тихо, почти незаметно, и кивнула, машинально. — Нет, — сказал он сразу. — Скажи. Она сжала губы, пытаясь собрать слова, и выдавила, хрипло: — Я… поняла… Он смотрел на неё ещё секунду, проверяя, и затем резко выпрямился. — Тогда выкинь эту тварь, — рявкнул он, указывая в тьму. — Обратно туда, откуда она вылезла! Голос его снова стал громче, жёстче, и в нём была команда, не просьба. — Ты не слабое, жалкое ничтожество, которым тебя воспитали! — продолжил он. — И больше никогда не будешь! Он шагнул назад, давая ей пространство, но не отводя взгляда. — Очнись! Последний Аликорн! И в этот момент что-то внутри неё щёлкнуло. Она глубоко вдохнула, и открыла глаза. Фларри лежала на скамейке.

***

Очнувшись окончательно, она какое-то время просто лежала, не двигаясь, позволяя телу догнать сознание, и только потом через понимание того, где она находится, на чём лежит и кто рядом, и когда взгляд наконец сфокусировался, она увидела его, сидящего неподвижно, с тем самым выражением лица, в котором не было ни тревоги, ни облегчения, только внимательное, почти холодное наблюдение, словно он оценивал результат проделанной работы. Она попыталась приподняться, сначала медленно, осторожно, как будто боялась, что резкое движение снова что-то сломает внутри, затем быстрее, и в какой-то момент тело просто не выдержало, равновесие ушло, ноги подкосились, и она, не успев даже вскрикнуть, соскользнула вниз, тяжело рухнув на каменную поверхность двора, ударившись боком и резко втянув воздух. Сомбра не отреагировал мгновенно, но когда она начала заваливаться дальше, он всё же поднялся, шагнул вперёд и, не особенно аккуратно, но достаточно уверенно, подхватил её, не давая окончательно распластаться по земле, и, выпрямляясь, бросил с лёгкой насмешкой: — В жизни не видел аликорна, который настолько боится меня. Она не ответила, потому что в этот момент волна подступила к горлу резко, почти без предупреждения, и она, едва успев отвернуться, вырвалась из его хватки, согнулась пополам и с хриплым, срывающимся звуком вывернула содержимое желудка прямо в кусты у края дворика, цепляясь копытами за землю, чтобы не упасть лицом вперёд, и её трясло, как после долгой лихорадки. Он удержал её, одной конечностью подхватив под грудь, не давая завалиться, другой придерживая голову, чтобы она не ударилась, и в его голосе не было ни сочувствия, ни раздражения, только сухая констатация: — Я же предупреждал. Она не сразу смогла ответить, потому что дыхание сбилось окончательно, грудная клетка работала рывками, и ей понадобилось несколько секунд, чтобы хотя бы выпрямиться, опереться на него, не падая, и когда она наконец втянула воздух глубже, чем раньше, мир перестал качаться так сильно, и она, не думая, не анализируя, просто по инерции, потянулась к нему. Он среагировал мгновенно. Лёгкое движение, короткое, точное, и пощёчина пришлась ей по щеке, не настолько сильная, чтобы сбить с ног, но достаточно резкая, чтобы вернуть в себя, отрезать это движение на корню, и он отступил на шаг, глядя на неё с тем же холодным, внимательным выражением. — Ты что себе надумала? — спросил он ровно. Она замерла, дернувшись от удара, и, всё ещё сбитая с толку, начала что-то говорить, неуверенно, запинаясь: — Но… я… Он вздохнул, тяжело, словно ему пришлось объяснять очевидное. — Я сделал то, что сделал, чтобы ты не сдохла, — сказал он спокойно. — Всё. Он чуть склонил голову, рассматривая её, будто проверяя, доходит ли. — Да, я буду в определенном смысле заботиться о тебе, — продолжил он, чуть медленнее. — Потому что ты действительно напоминаешь мне кое-кого, кого давно уже нет. Он выпрямился, и в голосе снова появилась жёсткость. — И только поэтому. Она смотрела на него, не отводя взгляда, и в глазах её начало что-то меняться, сначала неуверенно, затем чуть яснее. — Я не знаю, что твой больной, возбуждённый разум, уже успел себе придумать, — добавил он с явной насмешкой, — но даже не думай развивать это дальше. Он сделал шаг вперёд, чуть нависая, не угрожающе, но давя. — Ты слишком ценна, и слишком глупа, что бы использовать тебя таким образом. Он слегка усмехнулся. — Ребёнок. Жалкий, упрямый, но всё ещё ребёнок. Эти слова ударили сильнее, чем пощёчина, потому что в них не было злобы, только сухое определение, и она почувствовала, как внутри снова начинает подниматься что-то, знакомое, болезненное, и уже почти сорвалась, почти позволила этому вылиться наружу, но в последний момент остановилась, губы дрогнули, дыхание сбилось, и она только опустила голову, не издавая звука. Он наблюдал за этим несколько секунд, затем выдохнул, чуть мягче, чем раньше, и, неожиданно для самого себя, коснулся её плеча, коротко, почти неловко, как будто не привык к этому жесту. — Но, — сказал он тише, — ты справилась. Она подняла взгляд, медленно, и в нём уже не было той прежней растерянности, только усталость и странное, холодное спокойствие. — С основным, — уточнил он. — Не идеально. Он усмехнулся. — Но достаточно. Она кивнула. — Я… — начала она, но остановилась, словно подбирая слова, и затем закончила уже иначе, ровнее: — Я не чувствую… так, как раньше. Он чуть прищурился. Она подняла копыто, медленно, как будто проверяя, и на его поверхности начала проступать тень, сначала тонким слоем, затем плотнее, пока контуры не стали расплываться, превращаясь в нечто промежуточное, и одновременно с этим у основания рога вспыхнул тусклый, но устойчивый фиолетовый огонь. — Тише, — добавила она, глядя на это, почти отстранено. — Мои эмоции, они стали… тише. — Вот и хорошо, — сказал он, кивнув. — Меньше лишнего мусора — больше контроля. Он отступил на шаг, складывая копыта за спиной. — С такими темпами ты быстро перестанешь позориться. Он усмехнулся, уголки губ поднялись чуть выше. — А теперь… Он сделал паузу, как будто намеренно, и эта пауза была уже другой, не напряжённой, а почти игривой, насколько это вообще было возможно в его исполнении. — Успехи надо поощрять. Она посмотрела на него, чуть настороженно, но без прежнего страха. — Ты почти сама справилась, — продолжил он, чуть склонив голову. — И, честно говоря, я бы в жизни не подумал, что способен пугать детей до такой степени. Фларри опустила взгляд, не резко, не в стыде, а как будто отмечая что-то внутри себя. Потому что страх никуда не делся. Просто, она, казалось, могла его игнорировать. — Он всё ещё там, — тихо сказала она, почти себе. Сомбра не ответил сразу, только наблюдал, как она снова поднимает копыто, как тело послушно возвращается из формы тени, как огонь у рога вспыхивает чуть ярче, но не выходит из-под контроля. — Конечно, там, — сказал он наконец спокойно. — И никуда не денется. Вопрос только в том, кто кого держит. Она медленно кивнула. И на этот раз в этом движении не было сомнения.