Ближе к кромке

      Топи встретили её дружелюбнее положенного. Коряги не лезли под ноги, ряска расступалась, словно боясь её сапог, едкий туман не бил в горло — всё складывалось подозрительно хорошо для столь капризных мест. Сердце болот будто заждалось, а теперь на правах хищного хозяина распахивало двери, улыбаясь верхушками сосен.       Она же в гости не напрашивалась — ей пришлось сюда прийти — слишком редкая трава, что нужна была для старухи с больными ногами, росла лишь у самой воды. Теперь же Лера стояла, вглядываясь в серую гладь топей, зная, что задерживаться здесь не стоит. Взгляд зацепился за необходимые стебли — тонкие, отливающие желтизной, они стояли в опасной близости от кромки воды, как им и полагалось.       Лера вздохнула, нащупала в кармане тряпичный мешочек и осторожно шагнула вперёд, понимая, что позволить себе собираться с духом слишком долго она не может. Болота не любили спешки, но и излишняя осторожность могла сыграть злую шутку — топи умели затягивать не только физически, но и временем. Травница сделала шаг вперёд, внимательно оглядывая каждую кочку. Чисто. Устойчиво. Относительно безопасно.       Добравшись до растений, на вид настолько невинных, что могло почудиться, что они попали в такое мрачное место по чистой случайности или из злой шутки, Лера присела на корточки. Стебли обдали пальцы лёгким теплом, отозвавшись на ласковое поглаживание. Её губы дрогнули в слабой улыбке — трава, как и прежде, тянулась к рукам, будучи радой встрече с человеком знающим, как с ней обращаться. Эти моменты стоили всего: и дальних походов, и величания ведьмой, и неблагодарного труда — природа возлюбила её взаимно, и это было достойной наградой. На миг девушка забыла о туманной серости вокруг, сосредоточившись на мягких, почти бархатистых стеблях, льнущих к рукам, со вчера перепачканным чистотелом. Она вытащила нож, стараясь двигаться медленно, чтобы не потревожить хрупкую гармонию этого места.       Первый стебель легко поддался лезвию, и Лера аккуратно положила его в мешочек. Ещё один. И ещё. Работа шла быстро и как можно более безболезненно для ценных материалов: один неверный срез мог стоить ноги несчастной старухе, живущей на отшибе деревни. Возможно, было бы ей и поделом, — звать Леру и весь её род ведьмовским отродьем она была горазда и здорова. Только вот человеческого в Лере было больше, чем потустороннего. И было в ней человеческого побольше, чем во многих соседях. Быть может, даже вместе взятых.       Лера не раз думала об этом, когда очередной житель деревни приходил к ней за помощью, шепча просьбы, а затем бросал ей в спину злое слово или взгляд. Травница, право, не считала себя святой, но и клеймо самой грешной на себе ставить не спешила. Отзывчивость рвалась из груди и соглашалась помочь резче, чем ведомый разумом язык изворачивался, чтобы сказать чёткое и весьма справедливое "нет".       Положив в мешочек ещё пару стеблей, Лера выпрямилась, размяла затёкшие плечи и взглянула на свои руки. Пальцы, запачканные соком растения, казались светящимися в тусклом свете болот. Она хотела закончить быстро, но замерла, когда услышала странный звук — тихое шипение, почти как у змеи, но более влажное и протяжное.       Лера медленно обернулась, чувствуя, как по спине пробегает холодок. Вода была неподвижной, туман плотно обволакивал всё вокруг. Уши уловили размытый звук, похожий на тот, с каким она шепчет над травами давно знакомые слова, или с каким бормочет себе под нос нескладный мальчишка из соседней от Лериной хатки, веруя, что в комнате он не один, и один никогда не был и не будет. Звук, чётко давший понять: Лера позорно задержалась.       Заозиравшись по сторонам, девушка сделала тихий шаг назад, стараясь не поднимать плеска — авось пронесёт, авось не поймут. Нога с высоким звуком скользнула по коряге и едва не съехала — ещё секунда мешканья, и всё добытое, если бы не высыпалось, пошло бы на лечение собственных ног.       — Ты зря сюда пришла.       Голос был тихий, но полный странной, настороженной уверенности. Он прозвучал так близко, что Лера невольно замерла. Туман перед ней сперва загустел, а после податливо пропустил внутрь себя фигуру ростом с саму травницу.       Сначала та показалась частью болота: длинные, будто сотканные из травы, волосы, стекали влажными прядями вниз, а кожа, светлая и мерцающая, словно водная рябь под луной, казалась почти прозрачной. Лица Лере было не видать: сколько она ни вглядывалась, все его черты словно мешались между собой, прячась за ещё более густой пеленой тумана. Видно было только глаза: глубокие и блестящие, будто из самого сердца топей. Они были единственным, что сразу выдало в ней хоть сколько-то живое существо. Существо, своей природой древнее, незнакомое и почему-то нехарактерно невраждебное.       — Ты зря сюда пришла, — настойчиво повторила незнакомка немного громче. Голос был низким, с едва уловимой грустью — такой, словно она надеялась увидеть кого-то другого. Кого понаглее? То бишь того, кого не жалко?       Её тонкие, длинные пальцы слегка шевельнулись, когда она сделала два ленивых шага. Белая мокрая сорочка, местами покрытая россыпью дыр с торчащими нитками, липла к телу, ничего-то и не прикрывая.       — Зачем же в воду ступила, дурочка? — не то ласково, не то укоризненно вопросила русалка, улыбаясь одними уголками обескровленных губ.       — Не просто так, — Лера спохватилась оправдаться и выставила перед грудью мешочек, держа его на раскрытой ладони, чтобы не сжимать лишний раз. — Есть у нас в селе женщина одна — полон дом деток, хозяйство худеющее, а сама-то еле на ногах стоит: одну поставит — другую с трудом следом волочит. Вот, лечить её взялась, а всё нужное тут, у вас...       Лера предусмотрительно помалкивает о том, что мать та за розги хватается при любой возможности, а ноги ей и то муж отбил. Молчит о том, как весь двор детей шарахается лекарки, потому что им едва не с рождения вторят: "Поведётесь с ней — со свету сживёт, детство-молодость выпьет, а плотью вашей закусит". Молчит, что помогает, осознав, что взаймы не дождётся даже полбуханки хлеба.       — Лечи-ить, — потянула, словно так понимая, есть ли в словах ложь, утопленная. — Лекарка, а, лекарка, а скажи: с чего взяла, что жизнь твоя — хорошая цена её ножкам?       — Нет, — шепнула Лера, пряча мешочек за пазуху. — Не хорошая. Но лучше расплачусь так. Мне не для неё ведь... для ребятни. Они-то не заслужили видеть, как мать их мучится.       — М-м-м... благородная ты, лекарка. Душа у тебя светлая, только вот кто отмаливать эту душу будет, если здесь останешься? — не дождавшись ответа, русалка схватила пришлую за щиколотки. Та взвизгнула, но быстро поняла: холод цепких пальцев потёрся о кожу, но только и всего. Захотела бы нечисть утащить — уже утянула бы ко дну, сделав бы своей вечной подругой. Не прошло и десятка секунд, как хватка спала и раздался хохот.       — Хороша ты, ой, как хороша и смела ты, лекарка! — рассыпалась русалка в смехе — задорном, но с каким-то леденящим оттенком, будто смех её лишь недавно стал чужд этой земле. Она откинулась назад, и мокрые её волосы разлетелись вокруг, словно спутанные нити, и, казалось, сама вода под ней заколыхалась сильнее.       Лера, задыхаясь, выпрямилась, пытаясь угомонить колотящееся ужасом тело. Щиколотки ещё ныли от холода, а колени дрожали, но она не позволила себе потерять чистоту разума. Вместо этого она смерила русалку строгим взглядом, за что услышала новый, но уже мягче прозвучавший смешок:       — И не убежала, не закричала! Ну прелесть, а не девка!       — Прекрати глумиться! — травница сделала несколько широких шагов назад, зарываясь стопами в сырую влажную землю. — Хотела бы стопить — уже сто раз успела бы. Чего хочешь?       — Чего хочу? — лукаво переспросила обитательница вод, заискивающе наклонившись вперёд. Мокрые пряди обрамили украшенное игривой насмешкой лицо. — А ты приходи к воде почаще. Я тебе травы наши буду показывать, научу, чему ты ещё не научена, будешь брать, что тебе для врачевания надо, а взамен... подругой моей будешь! Хорошо я придумала?       — Вы, болотные, как мне сказывали, особо дружбы ни с кем не водите, — настороженно проговорила Лера, продолжая медленно отступать назад, чувствуя под ногами липкую грязь.       — Мы, болотные, как тебе наверняка сказывали, никого от себя и не отпускаем, — всплеснув водой у самого берега, поддразнила девушка и легла на живот, выставив локти врозь. — А я отчего-то тебе даю уйти. Рассуди сама: много ли друзей-то у тебя, а, лекарка? А у меня, свежей утопленницы, тьма их? Мы обе всюду чужие. Так, может, лучше слыть чужими вместе?       Лера взглянула на неё, лежащую у самой границы между тёмной водой и землёй, изнемогающую от одиночества и пытающуюся отбиться от тоски всеми правдами и неправдами.       — Ступай же, лекарка, ступай. А коль соскучишься — выйди в поле и заговори, как со мной говорила сейчас, — произнесла русалка, её голос почти потерял свою игривость и стал мягким, словно сама природа, все её ветви, травинки, густой туман и мелкие капли воды, стекающие с ног Леры, отвечали ей.       Травница наспех оглянулась на тропу, затем, не сказав ни слова, кивнула, чувствуя, как что-то внутри неё тихо сжимается. Качнув головой ещё несколько раз и напоследок заглянув в тёмные глаза, Лера развернулась и побежала к селу, к родным стенам, к злосчастной матери оравы детей, к собственной семье       — И в эти воды, пока не кончится Русалья неделя, не ступай! И не гляди на неё вблизи даже! Унесу сама, сама всех позову тебя топить, и не постыжусь! — хохотом и криком провожала Леру незнакомка, чьего имени выпытать девушка не успела.       Травница бежала, не оглядываясь, но голос темноволосой девушки, запутавшей её во времени, всё равно слышался в её ушах, как эхо. Ветер рвал её волосы, а земля под ногами становилась твёрже, когда она удалялась от воды. Страх и тревога смешались с любопытством, оставляя за собой тяжёлый след, как невидимая верёвка, норовящая дёрнуть назад, чуть завиднеется деревенька.       В спину ударил плеск — не то прощальный, не то предупреждающий. В голове зароился десяток вопросов, ответов на которые пока что Лера не имела. Но имела намерение их найти.

* * *

      Лера стояла на краю поля, глядя на горизонт, где ещё не оживились летние зрелые колосья. Ветер шуршал в траве, и в воздухе витала тишина, лишь иногда прерываемая звуками журавлей, улетающих в небо. Она всё ещё не могла избавиться от ощущения, что слова русалки оставили на её сердце тяжёлую метку. Тёмные глаза, громкий высокий, а потом странно исчезнувший смех — всё это продолжало преследовать её вот уж как третью неделю, не давая сна и отдыха.       Сперва Лере думалось, что тому виной русальный дурман — не впервой она бы услышала, как со свету какая-то обитательница топей сжила хорошего здорового человека. Да только в другом проблема: дурман утопленницы был кратким, как удар — мгновение, и человек исчезал, утопая, без следа. Значит, если и играли с ней, то беззлобно — и впрямь, что ли, тоска накрыла ту девушку..?       — И всё же, как зовут-то тебя? — вполголоса спросила у пустоты Лера, глядя в даль тёмного поля.       Ответа не последовало. Травница вздохнула и присела наземь — поглумилась над ней та девушка, и всё тут. Смешно ей небось. Великодушно отпустила — пора и честь знать. На что только в Лере расчёт?       — С кем же ты болтаешь, лекарка? — вдруг раздалось позади.       Лера вздрогнула и резко обернулась, насколько позволяло ей тело. У самой кромки поля, где трава уже начинала редеть, отдавая права властвования над землёй густым соснам, стояла она — фигурка, облепленная ещё не высохшей сорочкой. Лицо девушки было едва различимо в полумраке, но Лера тут же узнала её: насмешливые глаза, неуместно довольная улыбка, тёмные каскады путаных волос.       — Ты? — Лера не смогла скрыть удивления. — Я… да просто… думала вслух.       Русалка тихо хмыкнула, словно не поверила ни единому слову. Лера долго играть в обманки и не собиралась.       — А я думала, ты меня зовёшь, — заметила она, подходя ближе. На этот раз она двигалась быстрее, не так ленно — видно, живой интерес питал её стремление двигаться бодро. — Всё-таки соскучилась, а? Или без меня новых подружек нашла, вот с ними и перешёптываешься? — вопрос прозвучал чуть печально, но долго играть расстройство у девушки не вышло: упав спиной на стылую землю, она улыбнулась, раскинув руки, и взглянула прямо в яркие карие глаза.       Лера не стала уводить взгляд, принимая девичью наглость и игривость с вызовом: каждый ли день встретишь обитательницу тёмных вод, ведущую себя, как обыкновенная девушка — яркая, живая, пускай и холодная до жути. Каждый ли день разуверишься в деревенских сказках?       — А повтори свой вопрос ещё раз, — вдруг попросила русалка, чуть склонив голову и улыбнувшись.       — Как... как зовут-то тебя? — неуверенно произнесла Лера, замешкавшись в непонимании, чего от неё хотят.       — Тома, — просияла довольная собой девчушка. Она заметно расслабилась, прикрыла глаза и потянулась — словно какую тайну, мучившую особо долго, наконец смогла вынести на свет божий. — Тома меня зовут, — повторила она, как смакуя давно забытое слово. — А тебя мне как звать, лекарка?       — Лера. Созвучно даже, — пожала плечами травница, поджимая колени к груди.       — Лера... — как-то беззаботно протянула новоиспечённая подружка, — ну вот и будем знакомы, Лера! А ты мне скажи: просто так звала, иль спросить чего хочешь?       — Да вот... мучит меня вопрос один, — и здесь уже сил смотреть Томе в глаза не хватает — она отворачивается, хмуро глядя на траву и почву, стараясь собраться с силами. — Дурной вопрос, конечно — можешь не отвечать. Только вот сплю я плохо, не зная ответа. Скажи: почему не утащила? Ещё и дружбу намереваешься водить именно со мной?       — А резон-то тебя топить? Другие ведь нас боятся, — без раздумий ответила девушка чуть поутихшим голосом. — Или наглеют: камыш рвут, камни в воду бросают, а как покажется кто из нас — норовят креститься и молитвы читать, чтоб нас спугнуть. А ты... как на человека на меня смотришь. Хоть и ругалась, хоть и на задворках стояла, ближе не подходила, а всё равно как к обыкновенной отнеслась. Когда одиноко, знаешь, как хочется простого отношения?       — Так и ты ведь человеком была, — пробубнила Лера, уводя взгляд от хрупкого бледного тела, на которое наверняка успел повестись не один житель её села. Сама, может, и не топила, а вот сёстрам кого привести, приманив собою, могла. И хоть стыдно задумываться о таком при новой приятельнице, мысли сами в голову лезут. Лера сама себя норовит осудить, но и мысли выгнать из головы не может. — Отчего ж не отнестись?       Помолчали. Словно переваривая, принимая новые мысли и новые слова, осмысляя сказанное и услышанное.       — И что, совсем одиноко? А... сёстры твои? Вы разве не единое целое?       — Единое целое... скажешь тоже! — захихикала как-то нервно Тома, безболезненно ударяя еле сжатым кулаком травницу в ногу. — Мы сестрицы, да, но каждая будто бы и сама по себе. Вот ты с кем в селе живёшь? С соседями? И что, одной семьёй вы стали? Сильно породнились? Да уж — как же! Так и у нас. Сёстры — сёстрами, только сердце своё на всех не раздашь, не все тебе понравятся — да и сама не каждой по нраву будешь. И боль свою не расскажешь: ты уж не думай, что мы все по одной причине в воду попадаем — у нас одна история другой страшнее. А ты... тебе сказать не стыдно, Леронька. Думаю, не одна я так считаю: ты, по всей видимости, души лечишь — в глазах это читается.       Лера почувствовала, как щёки слегка обожгло теплом, будто от стыда или смущения. Слова Томы — простые, но проникновенные — задели что-то внутри. Молчание вновь повисло между ними, но теперь оно было другим — не напряжённым, а скорее задумчивым, словно каждая пыталась осмыслить сказанное. Лера взглянула на Томину руку, случайно оказавшуюся совсем близко, и заметила, как хрупкие пальцы перебирают травинки, будто бы стараясь найти в этом занятии отвлечение от случайно вырвавшихся слов.       — Ну, ладно — чего ж мы только о грустном! — спохватилась вдруг русалка и прямо-таки вскочила на ноги, выдрав пару травинок из земли. — Я ж тебе обещала чего интересного показать: рассказывать про растения долго, а про то, как их использовать — и подавно. Надо приниматься за дело прямо сейчас, а!       И Лера потянулась следом. Погналась за неугомонной девчонкой с неиссякаемыми силами и запасом знаний, стремящейся поделиться всем нажитым за несколько часов.       К счастью, несколькими часами ограничиваться им не пришлось. И даже днями.

* * *

      Шли недели, а следом за ними кончался и первый месяц, как Лера зачастила бегать к какой-то неведомой "подружке".       Семья извелась вся: сповадилась старшая дочь ходить невесть куда, а молва-то идёт, плетётся вокруг всех её родичей. Соседки из села шепчутся за спиной матери, да не смущаясь особо — всем ведь видно, что Лера после своих походов будто не такая возвращается. То задумается крепко, то улыбается сама себе, а то вдруг уставится в одну точку и, видно, что ни зов, ни голос не слышит.       — Лера, — однажды ни с того ни с сего начала мать незадолго до того, как стали сгущаться сумерки. — Ты чего каждый день пропадаешь? Люди языками чешут, а я как-то и слова подобрать не могу, чтобы за тебя сказать — сказать-то особо нечего.       Лера, едва не подавившись, подняла глаза от миски, в которой без аппетита размачивала хлеб в похлёбке, и как-то растерянно посмотрела на мать:       — Ты же знаешь, мам, я за травами хожу...       — Каждый день? И до темна? Лекарь ты хороший, не спорю, но ведь и в селе почти всё растёт, что тебе надобно! И много тебе не надо — слава богу, почти все живы здоровы, — а ты словно на столицу набираешь, а домой несёшь крупицу. Как помешалась. Нельзя так, дочка.       Лера опустила взгляд, чувствуя, как в горле ком встал. Что сказать? Чем оправдаться? Нельзя ведь правду выложить — кто поймёт? Но и самой не по себе оттого, что молчит — не привыкла она скрытничать от родных. Кирилл из дому пропадает оправданно: не пристало хлопцу его лет упускать возможность поухлёстывать за красавицами — ни отца, ни мать это не смущает. А вот нескончаемые пропажи дочери — другой разговор.       Последние недели она не то чтоб и травами маялась — больше болтала, про жизнь рассказывала Томе, смеясь и улыбаясь так часто, как не было уже много лет.       — Мам, так я аккуратно. Ничего со мной не случится. А язык у людей всегда болтаться будет, что ни сделай, — наконец выдавила она, но голос её звучал неуверенно.       — Ты смотри, дочка, — покачала головой Светлана, осознавая, что довольствоваться придётся только этим. — Не хочу наговоры про нашу семью слушать. Ты думай, Лера, думай головой!       На том и порешили. Светлана отвернулась к очагу, прибирая подол, который зацепился за лавку, а Лера лишь шумно выдохнула и поспешила выйти на улицу, чувствуя, как в груди снова закипает напряжение. Хоть и привыкла к строгости матери, всё равно было нелегко.       На улице уже стемнело — Тома уже небось переживать начала, отчего же припаздывает её любимая лекарка. Воздух становился влажным, насыщенным ароматами трав и земли.       Лера остановилась у крыльца, прижимая руку к груди, словно пытаясь унять своё внутреннее беспокойство. Говорить о Томе она не могла. Поняли бы? Вряд ли. А может, испугались бы ещё больше.       Она пробежала вдоль забора, хлюпая в грязи и свежих лужах, миновала деревенскую улицу и свернула на тропку, которую, кажись, сама и натоптала, ведущую к речушке — сегодня условились тоже нигде не бродить, а просто отдохнуть за беседой.       Русалка меж тем, словно сойдя с чьего рисунка о легенде, сидела у самой воды, обняв колени руками. Вечерний свет обрамлял её волосы, и от этой картины у Леры защемило в груди.       — Долго ждёшь? — она затормозила всего в нескольких шагах от подруги, выпаливая вопрос — не пусто вежливый, а искренне взволнованный — на последних силах сбитого дыхания.       Тома молча покачала головой, повернувшись к травнице без привычной улыбки. В карих глазах, прежде полных жизни, какой иная панночка позавидует, заплескалась недосказанность и вся её тяжесть.       — Леронька, — наконец начала она, потупив взгляд в землю, — а знаешь, что тебя злые языки ведьмой кличут?       Лера явственно ощутила, как сердце замерло — была бы её воля, пускай бы оно и не отмирало больше. Всё, что до сих пор скрывалось под поверхностью, теперь вдруг всплыло, словно тёмная вуаль, охватывая её мысли. "Ведьмой". Так её и называют теперь в селе. Шепчутся за спиной, избегают её взгляда, словно она и впрямь может проклясть или навредить — словно много несчастных жертв уже на её счету. Вот и благодарность за все годы помощи, за все вылеченные раны и хвори. Лера всегда верила, что знание трав, умение лечить — это благословение, а не проклятие. Но с каждым днём становилось всё труднее скрывать тревогу, что зловещие слухи и помыслы обретают реальную форму в виде камней за пазухой, которые могли прилететь как в неё, так и в мать, брата и отца. Дар, за который прежде её многие нахваливали и даже чуточку уважали, стремительно превращался в тягостную ношу, осилить которую травница больше не надеялась.       Она невольно сглотнула, стиснув губы, пытаясь не выдать того, что творилось в её душе.       — Я не ведьма, — сипло прошептала она, присаживаясь рядом с русалкой на колени, будто убеждая не только Тому, но и себя. — Томочка, не ведьма, ну чем тебе поклясться...       Но утаить не вышло. В голове вновь обеспокоенно вскрикнула мать, волнующаяся о репутации семьи, снова зашептался десяток девичьих голосов, опять неестественно молча разбежались кто куда соседские дети. Клеймо кривотолков крепко прижалось к её лбу, стиснуло виски и надавило со всей дури — давай, травница, расплачивайся за свою доброту! Слёзы потекли по щекам широкими ручьями, а горло по ощущениям сжалось до толщины мизинца. Боль пронзила тело, и Лера тут же поняла — от неё никакими травами и заговорами не избавиться.       — Леронька, ну что же ты! — руки Томы, ледяные и до дрожи крепкие, кажутся в этот миг самыми нежными и тёплыми. Они ложатся на плечи быстро, тянут к телу уверенно и непреклонно, и травница сама не замечает, как укладывается на мягкие колени, заходясь в отчаянном рыдании, полном бессилия и неверия, что о ней и её семье готовы плести всей деревней что угодно лишь потому, что она наконец решила отдать кому-то всю себя без остатка. Она была готова стерпеть такое от пары человек, как терпела всегда, но не от всех соседей, ещё вчера бегавших к ней из-за малейшего кашля или пореза. Жизнь подскочила и, встав с ног на голову, потребовала от Леры принять осуждение. Но так было нельзя.       — Ну же, Леронька, — вторила русалка, оглаживая чужие щёки, красную шею, безбожно дрожащие плечи. — Нельзя их слушать — они тебе не ровня. Ты им даже сейчас, когда поганая молва пошла, ничего не сделала и делать ведь точно не собираешься. Ну ты не волнуйся, я одну такую языкатую уже дёрнула за ножки пару раз — едва всплыла, гадина. Не ты сделаешь — так я. И не докажет никто. Всех, каюсь, не передёргаю, как бы ни хотела, но постараться могу. Вон, Русальная неделя скоро начнётся — попляшут они у меня, умники и умницы эти.       Лера хохотнула и тут же, всхлипнув, зашлась в кашле — тело явно было не готово к такой перемене настроения. Её внутреннее напряжение, казавшееся невыносимым, вдруг приостановилось, словно тело пыталось очиститься, избавиться от накапливающихся эмоций. Она сжала губы, чтобы не заплакать снова, но от всхлипывающего смеха на лице заиграла бессильная улыбка.       — Не переусердствуй только, Томочка, — разморено попросила она, прикрывая глаза под мягкие поглаживания по голове. — И так уже почти всем чужая — не давай лишних поводов для сплетен, я тебя прошу.       Где-то сверху послышалась тихая усмешка, а затем Лера ощутила ласковое прохладное касание губ ко лбу. Противиться она не смела — да и хотела ли в целом?       — Не волнуйся, любимая моя лекарка, — едва слышно муркнула русалка почти ей в кожу. — За тебя и для тебя сделаю всё как можно аккуратнее.       Лере вера в эти слова стала ценнее всего — поняла ведь, что не пустой звук. Не бросают слов на ветер, так крепко обнимая, нежно расцеловывая и баюкая. Не бросают и людей после такого.       — И всё-таки, — спустя не один час полудрёма, когда всепоглощающий ужас отпустил из своего плена обеих, встрепенулась Тома, — над травами-то ты и впрямь будто колдуешь, а не просто абы что приговариваешь. Будешь моей колдуньей. Колдунья-колдунья ты — и не прячь глазки, точно колдунья! — хихикнула она, глядя, как Лера старается увести смущённый взгляд в сторону.       — Заговоры от хвори — не колдовство, Тома. Хоть тебе это объяснять не надо — сама же понимаешь.       — Ты не мне говори так, а селу своему, — закатив глаза хмыкнула русалка, свешивая ноги к воде. — Те-то и с людьми говорить не могут, что уж про травы. А ты и тот, и тот язык понимаешь. И я уже понимать чётче стала — ты-то учитель хороший.       — Не болтай так! — бормотнула Лера, постаравшись усесться сходу. — Услышит кто не дай бог!       — Пусть слы-ыша-ат! — нарочито громко протянула Тома и, запрокинув голову назад, захохотала. — Пусть слышат-слышат, позорища и трусы! Они оттого тебя и ведьмой кличут, что боятся — ты-то умная, смелая! Завидно им!       Спорить с этим травница уже не стала — соглашаться, как бы ни хотелось обиженному разуму, тоже.

* * *

      С началом Русальной недели стали люди пропадать — такое и прежде случалось, но не так резко и много. Первой исчезла дочь кузнеца, ушедшая гулять ранним утром первого дня, потом — несколько молодых парней, которые ходили купаться после работ. Село, ясное дело, быстро нашло виновницу: Лере досталось и за это — мол, это она зовёт нечисть, чтоб нескучно одной ведьмовать да измываться над селом было, а платит за дружбу чужими детьми — их ей якобы не жалко.       К середине недели это стало нестерпимо: шёпот перерос в гул, бесстыдное осуждение, дерзкие вопросы глаза в глаза. Едва солнце начало касаться горизонта, как Лера почти выскочила из дому и поспешила привычным маршрутом. Подойдя к берегу, она увидела Тому, сидящую на камне у самой воды. Тень от её фигуры едва касалась ряби на воде, а её тёмные волосы, расплывшиеся по плечам, терялись в свете заходящего солнца, придавая всей сцене какой-то призрачный оттенок. Лера остановилась за пару шагов от кромки, словно не решаясь приблизиться, и в этот момент весь шум села, все злые слова и обвинения словно заклокотали громче.       — Ты сегодня рановато, — бодро подметила Тома, улыбаясь и усаживаясь вполоборота.       Лера, вопреки привычкам и любви к наименьшему расстоянию, осталась неподвижна, как тогда, впервые. Сердце сжималось от тяжёлых мыслей, от тяжести того, что чужие мнения сжимают её душу плотным кольцом. Страшно было озвучивать свои предположения, но ещё страшнее — не знать правды.       — Я просила ведь... — начала она, не находя иных слов, более мягких и менее обвинительных. — Просила. Без жестокости и зла. Почему уже столько пропало? Ещё и полнедели не прошло, а всё село на ушах стоит...       — Не моя то вина, — вдруг перебила русалка, вскинув тонкую руку, уже, видимо, зная обо всём, о чём с ней хотела поговорить травница. — Пущай соседи твои следят лучше. Из девок тут только ты, да мелкотня — их мы не трогаем, с них взять нечего. Ничьей дочки не видал никто. Парубков, может, и впрямь кто из сестёр моих утянул — и то, "утянул" — громкое словцо. Они сами идут. Всё им хочется всякой свободной девкой овладеть — не верят, что мы можем хохотать и петь не для них, а друг для друга, чтоб повеселить себя тут.       Лера вся аж искривилась, перекосилась от "сами". Так всегда про русалок и говорили: они-то манят, а пойти ли у них на поводу — то человек сам решает.       — Не серчай, Леронька, — холодными ладонями Тома тянется к острому, осунувшемуся от непрекращающихся беспокойств лицу. — Хмурая ты пусть и красивая, но не моя как будто. Дураков полно у вас в селе: девка-то небось сбежала куда — я погляжу, народ у вас не самый сердобольный, кого угодно доведёт, а что до парней... что уж, впервые им топиться?       Лера, стиснув зубы, подходит совсем близко. До того самого малого расстояния между лицами, до звучания дыхания над самым ухом, до невозможности солгать при всём желании.       — Честно не ты их за собой ведёшь? Не просто меня успокаиваешь?       — Мне нечем тебе клясться, — тихо выдохнула Тома, поглаживая пальцами горячие щёки. — Могу лишь дать своё честное слово. Я ведь обещала тебе никого не обижать, не усердствовать до умопомрачения. Я это слово и держу.       — Тогда мне этого достаточно, — закивала травница, прижимаясь губами к губам напротив, не давая ни досказать, ни улыбнуться.       Тома, почувствовав лёгкое прикосновение, застыла на мгновение, словно удивлённая самой близостью — далеко не первой, но отчего-то именно сейчас настолько будто бы неуместной и внезапной, но потом её губы мягко ответили на ласку, а её ладони стали блуждать по коже лекарки. Поцелуй выходит лёгким, чуть дрожащим, словно неуверенным в себе. Но он обрывает любое недоверие, любое напряжение. Тома откликается, её губы становятся мягкими и тёплыми несмотря на прохладу её сущности — ничего подобного Лере не подарит ни один парубок, даже самый завидный, самый лучший. Её пальцы медленно скользят по щекам Леры, опускаясь на плечи, словно закрепляя ту связь, что они сейчас разделяют.       Лере, прикрывшей глаза, хочется верить, что это успокоение, которое она так щедро подарила себе сама, чтобы заглушить накатывающую панику, продлится вечно.       — И как только тебе не верить и тобой не любоваться? — оторвалась травница, пытаясь зацепиться за любой шанс поднять себе и подруге настроение. — Что же, на мне чарами побаловаться не брезгуешь?       — А что ещё мне остаётся? — с нарочитой драматичностью вздохнула Тома, понимая, к чему ведёт игра. — Перед кем, как не перед первой девкой на деревне мне красоваться? Да и тебе-то нравится — не отпирайся.       Лера фыркнула, но не возразила. Вместо этого она откинулась назад, уложив голову на прохладное мокрое плечо и всматриваясь в небо, на котором потихоньку рассыпались мелкие точки звёзд.       — И что, многих уже сёстры стопили тебе на радость? — лукаво поинтересовалась она, уже шутя над собственными болями. Нельзя глумиться над чужим горем, но почему-то все позволяли себе и другим издеваться над ней. Наверно, тихие смешки были достойной платой за такое отношение.       — Столько же, сколько ты трав сорвала, — Тома вдруг резко опустила руки в воду, схватила её за колени и резко потянула к себе. Не всерьёз, а так, чтобы напугать — будто шутка, но с холодком под сердцем. Так же она любила доводить до визга детей, которые шумят у берега и её дразнят, но не более — этот метод работал безотказно.       Лера недовольно дёрнулась, но не испугалась — лишь улыбнулась широко. Капли взлетели в воздухе и осели на уже полностью промокших одеждах.       — А ты моего добра не считай, — стряхнула с себя ледяные руки травница, поджимая ноги к груди.       — То-то же! — расхохоталась русалка, сложив руки перед собой — победительницей вышла, как же!       Лера покачала головой, глядя на неё с лёгкой, совсем беззлобной укоризной, но удержаться от улыбки не смогла. Тома, всегда такая непредсказуемая, пыталась сделать так, чтобы её любимая лекарка забыла хотя бы на час о том, как трудно среди людского шёпота и недоверия. Обхватив колени руками, травница не могла не думать о том, как она близка и далека одновременно от нескончаемо смеющейся от всей души русалки. К никогда не высыхающим волосам можно было дотянуться в одно движение, но всё чаще Лере казалось, что по-настоящему её касание никогда не дойдёт до самой души Томы.       И лишь одна мысль, связанная с концом Русальной недели, поддерживала её. Однако для того, чтобы воплотить эту мысль в жизнь, предстояло набраться смелости.

* * *

      Последние месяцы Лера всё чаще смотрела на реку, на гладь её, обнимающую берег, и мысли становились всё яснее, всё отчётливее, набираясь красок и последовательности. Вода, всегда такая мягкая, тёплая, ласковая, с каждым днём всё сильнее звала её. Звала не только своей красотой, не только блеском света на поверхности, не только глазами и руками Томы, но и обещанием покоя, освобождения от всех тяжестей, от всех несправедливостей, от всей людской злобы.       Так что, когда пришло время проводов русалок, Лера ничуть не испугалась и не расстроилась, узнав, что вся деревня в один голос предложила оставить именно её у кромки воды. Быть может, не оплошай она своим "ведьмовством", выбрали бы другую, закрыв глаза на то, что она самая высокая и, чего уж греха таить, далеко не последняя красавица.       Вернувшись за вечер до обряда на порог материнского дома, вся обветренная и пахнущая речной водой, травница застала мать у очага, неторопливо перемывающую миски.       — Ну что, вернулась? — без удивления спросила та, даже не подняв головы, — совсем уж привыкла к дочери и её поздним возвращениям. И всё же в голосе её звучала странная смесь облегчения и осуждения. — С твоими-то делами все уж решено, я так полагаю.       — Решено, — Лера спокойно присела напротив, сложив руки на столе. — Не бойся, мама, всё как надо будет. Тебе ничего не угрожает.       Мать наконец подняла на неё глаза — сухие, выцветшие, но не такие уж и суровые.       — Я-то не боюсь, — тихо ответила она. — Тебя боялись все вокруг, Лерка. Но ты моя. Как не была ведьмой — так и не станешь. Но и жить, как жили мы прежде, у нас уже не получится. Отныне считают, что у меня только сын есть.       И у Леры даже слёз не было, чтобы отреагировать так, как следует старшей дочери, с самого детства старающейся облегчить родителям жизнь. Не было — и всё тут.       Их не появилось и на следующий день. В сумерках, когда село уже готовилось укрыться под тёмным пологом ночи, Лера стояла перед домом, окружённая женщинами, с глазами, опущенными вниз, не роняя ни слезы. Никто при ней не шептался: только шелестели любимые Лерины травы под чужими руками и звучали глухие шаги тех, кто приходил посмотреть. Травнице же говорить было скорее не положено — её молчание и неподвижность всё объясняли: она сама согласилась на этот путь, сама выбрала стать жертвой. Никто и не противился.       Её нарядили в белую рубаху — позорно лёгкую, неопоясанную, а поверх волос накинули венок из свежих цветов — таких ярких и живых — совершенно не знающих, какая участь уготована им и девушке, на чьей голове эти незабудки и иван-чай покоятся. Ей в руки вложили ветки берёзы, гладкие и пахнущие свежестью.       Когда обряд начался, женщины подхватили её под локти и повели по селу. Лера шла, едва касаясь земли, порой не поспевая за теми, кого прежде звала подругами или тётками, словно уже не принадлежа этому миру. Те всё пели, и их голоса смешивались с вечерним ветром: слова звучали древними, первобытными, проникали вглубь, отдавались в груди пульсацией, как эхо воды. Вода...       Мужчины смотрели издалека, молчаливо, как будто и не знали, как им реагировать — сейчас, незадолго до того, как главная ведьма на селе окажется на растерзании у русалок, им не до склок было. Некоторые осеняли себя крестным знамением, другие плевали через плечо, если натыкались на усталый взгляд тёмных глаз. Дети держались ближе к матерям, с широко раскрытыми глазами наблюдая за этой процессией.       Леру вели медленно, сдержанно, словно каждая минута была посвящена тому, чтобы оторвать её от всего земного, показать, что она больше не есть часть того места, каждый уголок которого она знает наизусть. Вскоре они дошли до края села, где тропинка уходила к реке. Здесь женщины заспешили, засеменили — видно, не шибко им хотелось стоять близ воды в такой вечер. Лера же не страшилась — ей эти места стали в последние месяцы роднее, чем знакомые с детства дорожки.       Её оставили у самого берега, и, оглянувшись в последний раз на девушку, вперившую взгляд в глубину, женщины разошлись.       Лера наконец стояла одна. перед ней лежала гладкая поверхность реки, чёрная от ночного неба, усыпанного звёздами. Её ноги коснулись воды, и по телу прошёл холод.       — Ты здесь? — едва шевеля губами спросила она — всё равно ведь услышит, поймёт, придёт.       Лера чувствовала, как холодная вода поднимается к её лодыжкам, потом к коленям, обнимая её, словно нежные руки. Вокруг царила тишина, лишь лёгкий плеск и далекий шёпот трав о земле напоминали ей о мире, который она покидала. Тома смотрела на неё с той самой ухмылкой, что привлекла Леру в этот миг — одновременно игривой и загадочной, но и до ужаса тоскливой.       — А где же мне ещё быть, когда у тебя в голове такие помыслы? — спросила русалка, вставая во весь рост. — Леронька, по твои взглядам давно знаю, что думаешь об этом не первый день, да и не неделю, но... точно хочешь?       Лера задержала дыхание. Все эти дни, проведённые в лесу в сборе трав и лекарстве для неблагодарных людей, казались пустыми по сравнению с тем, что она ощущала рядом с Томой. Она не могла больше вернуться к прежней жизни. Все эти шёпоты, взгляды из-за спин, страх и недоверие — это было слишком тяжело.       — Я хочу быть рядом с тобой, — ответила она, заступая в воду. — Я не могу оставаться там, на суше, выслушивая всё это. Пусть лучше по делу говорят.       Тома вздохнула, словно понимая её желание, и медленно потянула руку к Лере, приглашая её подойти ближе. Вода теперь была на уровне её груди, и холод пронизывал до самой души, вымачивая теперь жутко тесную рубаху и непривыкшую к ледяной воде кожу. Лера чувствовала, как жизнь покидает её тело, но в этом моменте не было страха — была только свобода.       — Ты знаешь, что я не осужу, — сказала Тома. — Но это навсегда. Ты не сможешь вернуться такой, какая ты есть сейчас.       — Я готова, — произнесла Лера, ощущая, как сердце стучит в унисон с течением воды. — Я выбрала.       Русалка, не веря своим ушам, мягко и печально улыбнулась — не от хорошей жизни в их воды с такой уверенностью приходят, и потянула Леру за собой, вглубь болотной воды. В этот миг всё вокруг затихло, и всё, что было — и боль, и радость — слилось в единое целое. Лера погружалась всё глубже, ощущая, как её тело растворяется в этом тёмном объятии, словно в заклинании, что разрывает последние узы с деревней.       Вода обняла её, унося последние звуки мира, и единственное знакомое, что она чувствовала — нежные касания любимых рук. Лера улыбнулась, понимая, что эта жертва — не конец, а начало новой жизни.       По селу-то потом, как узнают девчонки от других любительниц захаживать к топям и рекам, долго молва ходила, что забрали русалки свою подругу-ведьму, измучившись от тоски по ней. А о том, насколько правдива эта молва, рассуждал уже каждый сам. Всю правду-то знали только две души, живущие теперь на одной стороне.