Я не отрекусь от Бога… и не отрекусь от тебя.

      В тишине вековых стен костёла царил возвышенный и торжественный антураж. Мягкий свет, проникающий сквозь витражи, окрашивал своды в благоговейный полумрак.              Огромный алтарь, украшенный золотом и драгоценными камнями, возвышался, словно священный портал, отделяющий земное от небесного. Самой выдающейся частью алтаря была его центральная панель, изображающая сцену Распятия. Фигура Христа, выполненная из чистого золота, была вознесена на высокий крест. Его терновый венец казался сотканным из сияющих бриллиантов, а струйки крови, стекающие по Его телу, были представлены красными рубинами. Весь алтарь был окружен массивной оградой из кованого железа, украшенной золотыми завитками и цветочными узорами. Ограда служила не только физическим барьером, но и символом святости и неприкосновенности этого священного пространства.              Золотые колонны, увенчанные капителями из серебра, поддерживали балдахин, обрамлённый рубинами. Верно полагать, с балдахином работал лучший из ювелиров: щедрая россыпь камней не утратила своё сияние даже спустя годы.              — Верую во единого Бога, Отца Всемогущего, Творца неба и земли, видимого всего и невидимого…       По обе стороны от Распятия стояли фигуры Девы Марии и Иоанна Богослова. Их одежды были выполнены из тончайшего шелка, вышитого золотыми и серебряными нитями.              Дева Мария, мать Иисуса, стояла у подножия креста с выражением невыразимой боли на лице. Её руки были сложены в молитве, а в глазах читались тоска и смирение. Голубые одежды, подчёркнутые ювелирным шитьем, не могли скрыть её скорби. Иоанн Богослов, любимый ученик Иисуса, стоял рядом с Марией. Его лицо было также исполнено печали, но в его глазах была видна решимость и непоколебимая вера. Он поддерживал Марию, предлагая ей утешение и силу. Красные одежды символизировали мученичество, которое он претерпел ради своей веры.              Глаза и Марии, и Иоанна были обращены к небесам. Их взгляды, казалось, проникали сквозь своды костёла, взывая к Богу об исцелении и спасении. В их выражениях лица читалась не только скорбь, но и надежда — надежда на воскресение и вечную жизнь.       — И во единого Господа Иисуса Христа, Сына Божия Единородного, от Отца рожденного прежде всех веков, Бога от Бога, Свет от Света, Бога истинного от Бога истинного, рожденного, не сотворенного, единосущного Отцу, через Которого все сотворено.              Фигуры святых на алтаре служили не просто украшениями. Они являлись напоминанием о страданиях и жертве Иисуса Христа, а также о силе веры и надежды. Их скорбные лица отражали боль человечества, но их обращенные к небу глаза указывали на путь к спасению.              Наблюдая за ними, прихожане могли найти утешение в своей собственной скорби, черпая силы в их вере и уповании на Бога. Лица святых на алтаре становились безмолвными свидетелями человеческих страданий, но также и вечными символами надежды и искупления.              Сбоку от пьедестала располагались два меньших алтаря, посвященных святому Иосифу и святой Магдалине. Их также украшали золотые украшения и драгоценные камни, но в меньших масштабах — архитектор прямо указывал на их второстепенность, несмотря на то, что они тоже удостоились лика святых.              Алтарь в костёле был не просто декоративным элементом. Он являлся сердцем храма, местом совершения Святого Причастия и других священных обрядов. Его богатое убранство отражало веру и благоговение прихожан, а также служило напоминанием о жертве Христа и Его триумфе над смертью.              — Ради нас, людей, и ради нашего спасения сошедшего с небес и воплотившегося от Духа Святого и Марии Девы, и ставшего Человеком…              Холодный мраморный пол под ногами создавал контраст с теплым светом свечей, мерцающих у подножия статуй святых. Воздух был пропитан ладаном, окутывая прихожан и священников облаком благоговения.              — Боже… Отец, — Ренато сбивается с молитвы, щурит глаза, сгорбившись качает головой и устало стряхивает кисти рук. — Ты видишь мою слабость, дай мне исправление и удостой меня любить тебя от всей души моей и помышления, и подай мне благодать Свою, подай мне усердие совершать службы, приносить мою недостойную молитву и за все благодарить Тебя. Аминь.              Мраморный пол начисто вымыт, алтарь убран, новый слой воска был снят со страниц и обложек Библии в сотый раз, лишь бы священное писание оставалось в надлежащем виде; подсвечники были начищены до блеска, остатки не догоревших свечей собраны и утилизированы, с икон бережно смахнули пыль.              Душа священнослужащего неспокойна. Нервное возбуждение пробивает до дрожи, когда Бернарди возносит взгляд к небу и складывает руки в мольбе, в который раз вымаливая у Него прощения.              За что?              — Святой Отец, — дверь со скрипом открывается, и Ловчая неуверенно заглядывает внутрь. — Простите, я опоздала, знаю, но…              Ренато вздрагивает, когда слышит её голос, даже если стоит спиной к ней. Его тело мгновенно реагирует на знакомый тембр, словно струна, едва задетая смычком.              Одно только слово из её уст имело непозволительно грешную над ним силу, перед которой священнику стало сложно устоять с какого-то момента. Её тон, слова, обращения к нему, тот флирт в храме ранее — столь интимно, что самые тёмные мысли проникали в самые глубины его существа. Он не мог объяснить, что заставляло его реагировать на неё таким образом, но это было нечто неодолимое, как притяжение магнита.              Даже когда Ренато не видел её, голос Ловчей создавал в его воображении яркий образ: её янтарные, кошачьи глаза, обрамленные густыми ресницами; чувственные губы, изогнутые в едва заметной улыбке; рыжие, чуть ниже плеч, волосы, ниспадающие каскадом.              — Нова, уже восемь вечера. Комплеторий был прочитан, костёл закрыт на вечернюю уборку, — он нервно сглатывает и поворачивается к ней, улыбается. — Или у тебя возник какой-то вопрос ко мне?              Она поджимает губы и поправляет складки одежд, путаясь в них. Ее пальцы нервно скользят по мягкой ткани, пытаясь придать ей подобающий вид. Ткань цепляется за кольца Новы, отвлекает её внимание и вынужденно ставит в неловкое положение.              Пока ведьма занята одеждой, параллельно стараясь выговорить слова просьбы, обращённые к Отцу Ренато, он молча наблюдает за ней. Его взгляд скользит по её движениям, отмечая каждое неловкое прикосновение к ткани, каждое сбившееся слово.Пальцы Новы, обычно такие проворные и умелые в колдовских ритуалах, сейчас кажутся неуклюжими, спотыкаясь о складки её одеяния. Её голос, некогда такой мелодичный и завораживающий, теперь запинается и прерывается, звучит сбито и как будто впопыхах.              Он отвлечён мыслями об обете, данном несколько лет назад. Среди мужчин, посвятивших себя служению Богу в качестве католических священников, существует древняя традиция обета безбрачия. Этот обет дается во время диаконского рукоположения, которое является первым из трех этапов на пути к священству. Обычно оно совершается за год или два до рукоположения в священники.              После диаконского рукоположения Ренато дал окончательный и пожизненный обет безбрачия, когда был рукоположен в священники.              Священническое рукоположение представляет собой высшую степень рукоположения в католической церкви и наделяет священников полномочиями совершать таинства, такие как Евхаристия и покаяние.              Окончательный обет безбрачия, данный Бернарди, был не только личным обязательством, но и священным обетом, данным Богу. Это было решение, которое он принял после многих лет молитвы и размышлений, и оно стало краеугольным камнем его служения в качестве священника.              С появлением Ловчей в его жизни он всё чаще думал об отказе от обета. Это грубо, грешно, бесцеремонно… это богохульство. Мысли эти были подобны крадущимся теням, преследующим его по пятам. Они шептали ему на ухо, искушая его нарушить священное обещание, данное Богу.              Ренато знал, что это неправильно, но не мог устоять перед соблазном. Названная сеньорита Бароне была воплощением его самых сокровенных желаний, стала воплощением того, что ему было запрещено.              Он боролся со своими мыслями.              Они нашептывали ему, что он заслуживает счастья, что он не должен отказываться от любви ради обета. В глубине души мужчина понимал: нарушить обет — значит, предать всё, во что он верил. Это означало бы отвернуться от Бога, от всего, что он считал святым.              Он оказался на распутье между долгом и желанием. Мысли о Ловчей Времени искушали, но страх перед Божьим гневом удерживал его.              Каждый день борьба становилась все более мучительной. Бернарди не мог найти покоя ни в молитве, ни в служении. Его вера пошатнулась, а невинная душа была наполнена смятением.              — Вот как… — мужчина качает головой, слушая Нову вполуха. Основную суть, конечно, он уловил, но ему было не до концентрации на том. — … желаешь поставить свечу и прочесть молитву о прощении? Я могу сделать исключение для тебя, Посланница. Мы в костёле одни, можешь обращаться без лишних формальностей.              — Отец Ренато, я не сильно Вас… то есть, тебя задержу? — её пальцы переплелись перед ней в изящный замок, мягко сжимаясь в знак сокровенного обещания, а глаза-янтари встретились с понимающим взором священника.              — Не беспокойся об этом. Я планировал идти переодеваться, но готов пойти тебе навстречу, Нова, — Ренато улыбается, акцентирует: — не могу отказать настолько покорной Господу. Отец Наш сочтёт любое иное решение отповедью с моей стороны… к тому же, твой характер столь же мягок, сколько лучи предрассветного солнца, что проникают в костёл сквозь витражные окна. Отказать такой девушке практически греховно. Кстати… — он осторожно накрывает сплетение женских пальцев своими руками. — … тебе понравился тот букет?              На её лице возникла вежливая улыбка, однако вскоре взгляд упал вниз, и губы слегка изогнулись, придавая ей вид мимолетного огорчения. В глазах отразилась тень меланхолии, словно там скрывалась невысказанная печаль, которую она старалась скрыть за внешним фасадом согласия.              — Ты чем-то обеспокоена? Напрягают… знаки внимания от меня? — выдерживая подобающее расстояние, священник вручил Нове свечу. — Поджигай от… отсюда. Кажется, остальные свечи я уже убрал.              — Что ты, Ренато? — Бароне поднесла фитиль к огню и немного оплавила противоположный конец. — Не напрягает; оно, наоборот, нравится. Но разве это не нарушает обет безбрачия? Цветы, украшения, подарки…              — Стал бы я делать что-то, противоречащее Отцу и нарушающее традиции работы? Господь, в своей бесконечной мудрости, не запрещал нам испытывать любовь и привязанность к другим, — он помогает Ловчей поставить свечу в подсвечник и продолжает: — …в Священном Писании ведь говорится: «Любовь не делает ближнему зла; итак, любовь есть исполнение закона». Любовь, которую я испытываю, не ослабляет мою веру, а лишь укрепляет её. Я верю, что Господь желает для нас радости и полноты в жизни, а это невозможно без любви.              — Спасибо… конечно, хотелось хоть раз увидеть тебя, а не курьера за дверью, но записки были крайне милы. Было несложно угадать отправителя.       

***

      — Нова Бароне?              Ловчая смерила взглядом мужчину, стоя в дверном проёме, с удивлением рассматривая цветы. В руках курьера бережно покоился букет из белых гортензий, свежесрезанных и доставленных прямо с цветочной фермы за Ватиканом. Их стебли были обернуты в изумрудно-зелёную бумагу, перевязанную атласной лентой, что придавало некую изысканность и шарм. Соцветия, собранные в пышные шары, излучали свежесть и чистоту. Их мягкая текстура напоминала нежнейший шелк, который так и хотелось погладить.              — Всё верно. Позволите вопрос?              После ответа он снял защитную упаковку, позволяя сладковатому аромату заполонить воздух, и хрупкие лепестки гортензий раскрылись во всей своей красе. Цветы казались нежными, словно бархат, и переливались перламутром от белого до кремового.              — Конечно.              — Есть какая-то записка, или… отправитель?              — Да, простите… секунду, флорист забыл прикрепить, наверное, — курьер, засуетившись, достал отклеенную записку и степлером аккуратно прикрепил её на место.              «Моя священная сестра Бароне,       Ваше посвящение Богу и служение ближнему вызывают во мне огромное восхищение. Я ценю вашу мудрость и сострадание, и всегда безмерно рад, что вы, сестра, приходите за советом и поддержкой именно ко мне. Выражаю вам своё глубокое уважение и внимание за то, что вы есть в моей жизни. Мои молитвы всегда с вами и вашим священным призванием».       

***

      Гортензии почти завяли. Помимо того, было ещё две доставки: букет из семнадцати гладиолусов сорта Свит Блю и из пятнадцати классических ирисов. К последним прилагалась записка и небольшая подвеска в виде Солнца, инкрустированного белыми самоцветами; до того ещё Посланница догадалась об отправителе.              Нова с тоской посмотрела на пышные бутоны. Их некогда белоснежные соцветия теперь поблекли и поникли, бархатистые лепестки стали хрупкими и сухими. Каждая головка цветка, такая полная жизни в руках курьера, теперь напоминала о быстротечности времени и неизбежности увядания. Её сердце наполнилось сожалением при мысли о том, что ей придется вынести их из комнаты, где они наполняли воздух своим сладким ароматом и создавали атмосферу безмятежности.              Через полчаса раздался настойчивый стук в дверь — звук эхом разнесся по коридору, нарушив звенящую тишину.              — Кто это? — уставше обратилась Ловчая по ту сторону двери.              В голосе послышалась не только усталость, но и едва уловимая нотка опасения. Нова почувствовала, как её собственное сердце учащает удары в ответ на эту едва заметную нотку уязвимости.              — Доставка. Сеньорита Бароне, верно?              Камень с плеч рухнул, стоило ей только выдохнуть.              — Да, это я. Секунду…              Она приоткрыла дверь, и взгляд столкнулся с букетом из одиннадцати бутонов, упакованных в малахитовый крошет. Нежный букет из лилий сорта Блю Крюмон представлял собой изящное и завораживающее зрелище. Каждое соцветие, подобно хрупкой фарфоровой чаше, раскрывается в элегантный цветок, окрашенный в завораживающий оттенок сине-фиолетового. Лепестки, подобно бархату, мягко переливаются на свету, создавая эффект мерцающего сияния. В центре каждого цветка возвышается длинный, изящный пестик, увенчанный золотистыми пыльниками.              Аромат букета столь же пленителен, как и его внешний вид. Сладкий, цветочный, он струится в воздухе, окутывая всё вокруг ощущением безмятежности и покоя. Каждый вдох — словно глоток чистого блаженства, нежное прикосновение к самым сокровенным уголкам души.              Скобой степлера к упаковке была прикреплена записка. Курьер, вручив букет ведьме, протянул небольшую коробочку, которая, по видимому, прилагалась к цветам.              — Распишитесь, пожалуйста, что всё получили.              Спешно поставив подпись в нужных местах, Нова захлопнула папку и прикрыла дверь. На время положив цветы на кресло, она обратилась к прикреплённой записке.              «Посланница Солнца, единственная и верная Церкви,       Ваша преданность Богу и служение другим тронули моё сердце. Я восхищаюсь вашей самоотверженностью и хочу выразить свою искреннюю любовь и благодарность за то, что вы есть в моей жизни, сеньорита Бароне. Позволите своё сердце?»              — Боже… Ренато, Святой Отец… во что ты ввязываешься?              В её душе бушевал ураган смешанных чувств. Радость и печаль, надежда и отчаяние — всё это боролось за господство в измученном сердце.              Она была подобна судну, попавшему в шторм, бросающемуся из стороны в сторону непредсказуемыми волнами эмоций. Счастье поднимало её на вершины блаженства, лишь для того, чтобы затем сбросить в пучины отчаяния.              Обет… будь он проклят.              Нова осторожно приоткрыла изящную коробочку, которую ей передал курьером Бернарди. Её сердце замерло в предвкушении, когда она впервые увидела украшение внутри.              Восхищению не было предела.              Браслет из натуральной бирюзы и жемчуга — это изысканное произведение ювелирного искусства, которое словно создано для настоящей королевы. Нежно-голубые камни бирюзы, пронизанные золотыми прожилками, создавали эффект невероятной красоты и загадочности. Жемчужины, блестящие и неповторимые, придают ему особую изысканность и элегантность.              Стал ли он сразу её любимым украшением? Определённо.       

***

             — Ты всё ещё не дала ответа на вопрос из последней записки, — в мягком свете свечи его медовые глаза казались ещё более глубокими, в которых отражались тайны целой Вселенной. — Тебя беспокоит священная традиция рукоположения… я могу навсегда лишиться сана.              — Меня беспокоят последствия, Ренато, — голос ловчей неуверенно дрогнул. — Ты всю свою жизнь веровал в Господа, был рожден в семье епископа... окончил семинарию, прошел два рукоположения и нес Его волю столько лет. Понимаешь? — слёзы комом подступили к горлу. — Столько времени... и за то время, что мы выполняем миссию Кардинала Бароне, мы слишком сблизились. Я не хочу, чтобы ты подставил под сомнение свою веру, предназначение и служение Богу из-за меня.              Ее слова повисли в воздухе, наполняя костёл тяжелой и давящей тишиной. Ренато мог видеть боль и сомнения в её глазах, и его сердце разрывалось оттого, что он стал причиной этого.              Они были двумя сторонами одной медали, источником как величайшего блаженства, так и самой мучительной агонии друг для друга.              Каждый взгляд, каждый нежный жест одновременно исцелял и ранил, возрождал и уничтожал.              Они стали двумя половинами разорванного целого, отчаянно стремящиеся воссоединиться, но обреченные на вечный танец боли и экстаза.              Их любовь была огнем, который согревал их души, но также и обжигал их своим неумолимым пламенем.              Священник подошел к ней и взял за руки, укрыл её ладони в своих.              — Посмотри на меня, Нова. Я понимаю, всё понимаю… — его голос был полон сочувствия. — … поверь мне, моя вера непоколебима. Моя любовь к Богу неизменна. То, что я испытываю к тебе — это не мимолетное увлечение, о котором даже речи быть не может. Это глубокая и духовная связь, которая только укрепила мою веру.              Каждый вздох одного из них отдавался болью в сердце другого. Каждая улыбка была пронизана слезами. Несмотря на мучения, которые они причиняли друг другу, они не могли отказаться от своей роковой связи.              Они были двумя звездами на пересекающихся орбитах, обреченными вечно вращаться друг вокруг друга; их притяжение было столь же сильным, сколь и разрушительным. Ибо в любви таилась не только сладость, но и яд.              Ловчая подняла на него взгляд, и в её глазах мелькнула тень сомнения, неуверенности и... чего-то еще, чего Нова не смогла распознать.              — Ты, верно, помнишь тот разговор. Помнишь, как я ставил под сомнение законы Церкви и подсознательно осуждал себя за это, — грех же! — считать, что слуга способен судить Священные Писания… — их пальцы неосознанно сплелись в цепкий замок. — … в моей жизни появилась ты. В последнее время, я намного чаще задумываюсь о том, что глубоко заблуждался, когда давал обет, и пришёл к выводу.              Ренато замолчал, собираясь с мыслями. Оба понимали всю важность момента, и он хотел найти правильные слова, которые смогли бы выразить его чувства.              — Я не отрекусь от Бога… и не отрекусь от тебя.              И настал момент, когда их губы слились в поцелуе, подобно двум рекам, слившимся в единый поток. В этот миг казалось, будто их души стали едины.              То был поцелуй, начертанный в звездах и предсказанный пророчествами, предназначенный им с самого начала времен.              Их губы мягко, нерешительно касались друг друга в совершенной гармонии, каждая секунда которого был обещанием и исполнением. Они вкладывали в этот поцелуй все свои надежды, мечты и страхи, всю свою любовь и тоску. Это был поцелуй, который исцелял раны и возрождал души.              Время словно остановилось, и весь мир исчез, оставив только их. В этот миг они были вне досягаемости всех забот и печалей, объединенные в совершенном единении.              Их поцелуй был печатью их любви, заветом, который они дали друг другу, чтобы вечно хранить верность и преданность.              Это был поцелуй, который запечатлелся в их сердцах и душах навсегда.              В груди пылал огонь, словно яркое солнце, освещающее темные уголки души. Его тепло наполняло каждую клеточку, разгоняя холод одиночества и придавая сил. Этот огонь был не просто страстью — он был живым, дышащим существом, способным согреть. Его пламя танцевало в унисон с сердечным ритмом, создавая мелодию жизни, полную надежд и мечтаний.              — Позволите своё сердце?              — Тебе?... Тебе позволю не только сердце, — мягкая улыбка Новы позволила камню с сердца рухнуть вниз.              Он не ошибся.              — Что же ещё?              — Веру и душу, Ренато.