А идиоты не пропадут

(1). Эйфилд вбежал к нам с глазами навыкате и его этой скрюченой гримасой, из разряда «сейчас что-то будет». На доске почета он эдакий важный перец, а на деле не брился, судя по всему, неделю. Он ещё красный, как помидор, но мы не решились ему говорить — начальник как-никак. А начальство нужно уважать, хе-хе... В карты, кстати, мы играть не перестали. — Как это понимать? — начал Лютер Эйфилд, он же Заноза Злоебучая, он же начальник департамента, он же Не Ебал Жену Пять Лет. — Как понимать что, босс? — один из моих близких корешей — Маркус Мор, чувак-шкаф с огромными спартанскими усами, выигрывал уже пятую игру подряд. Мой банк оставлял желать лучшего, так что я большую часть времени пасовал. Вооьще всегда поражался, черт возьми, как это так выходит, что у этого перца то фулл хаусы, то стрит флеши, а я в засосе? И Джоанна тоже в засосе, а Шон, кажется, вместо этого играет в блэкджек, потому что каждые пять минут выкрикивает: — Блэкджек! Лютер сглотнул слюну (надеюсь) и сказал нам, постепенно накаляясь: — Картишки? — Нужно время убить, — буднично сказал Шон. — Лично у меня ничего важного нету сегодня. Можно и поиграть. — И у меня, — сказал Маркус. — И у меня, — сказала Джоанна. — И у меня, — сказал я, а имя мое — Рэнс. Мало ли кому это интересно. — И у меня, — сказал Тони Рино. — И... Да. У меня. Похуй, — сказал Похуистичный Рэб. — Кто отказался искать сумочку на 45-й? — спросил Заноза, проводя каждого взглядом. — И прекратите, еб вашу мать, играть, когда я с вами разговариваю! Я аккуратно положил карты мастями вниз и сделал слушабельное лицо, из разряда лиц, которые делаешь перед начальником, когда НУЖНО их слушать. Остальные последовали моему примеру. — Так кто? — Сумочку? — Да. Сумочку. — Ну я. На диване лежал Антонио Рино, когда-то состоящий в делах мафии, а теперь работающий на нас. Правда, большую часть времени он спит. Толку от него немного, личность от весьма надменная, да и не нравится он мне, но засел у нас крепко, клещами не вытащишь. Паренёк этот весьма непрост, говорил, что убивал, а я не верю. Верит только Джоанна, а ей много не надо, чтобы верить. Девушка. — Тони, мне отцу сказать? — спросил Босс. — Сказать что? — Что ты не работаешь! Никого не ловишь, только лежишь целыми днями и нихуя, повторяю, — НИХУЯ не делаешь! — Босс. Скажу по правде. Искать сумочку не было никакого смысла. — Почему? Тони вскакивает с дивана и на удивление спокойно растолковывает: — Посудите. У старушки свистнули сумочку, так? Где? На 45. Так? Людей там дохуя, следов дохуя, а значит что? Значит — хрен я один ее найду. Дайте мне больше людей, мы найдем эту сумочку ЛЮБОЙ ЦЕНОЙ! После последней фразы мы прыснули. Даже Похуистичный Рэб, который сидел и отрешённо смотрел в окно, теперь смотрит на Тони и Лютера, который откровенно кипит все сильнее. Мне это даже нравится. — Я с тобой разберусь потом, — сказал Начальник. — Ладно, следующее. Кто отказался работать по делу о краже кошелька в лесу? Джоанна, твоя часть города. — Да, моя, — Джоанна отвернулась от карт, что мусолила в руке, и одарила Лютера взглядом, полным презрения и надменности. — И что? — Почему? — Потому что его украли в лесу. В ле-су. Алкаш лежал у дерева, а когда очнулся, увидел, что ничегошеньки у него нету, а стало быть свистнули, да только где я должна достать следы? Это лес! Густая трава. — И ты решила, что лучше всего... — Да. Лучше всего ничего не делать, чем сказать «мы обязательно найдем эту хуйню, только будьте крепки духом, мы только этого от вас и требуем». Пиздежь ведь, а так я ему сразу сказала, чтобы не ныл малой. Бухать меньше надо. Лютер подошёл к игральному столу, и одним взмахом руки все наши фишки и карты улетели на пол, а вместе с ними и карманные часы Маркуса, который полетел вслед за ними. Лютер-Начальник-Говняльник сказал: — Вы все сборище даунов! Он посмотрел на Маркуса Мора (усатого любителя выпить и покурить), на Джоанну Макгуйар (сосет за то, чтобы не ходить на дежурства), на Шона Мецгера (я застал его за дрочкой в участке), Тони Рино (вечно спит и нихуя не делает), Рэба (ему похуй), меня (сексуального, чертовски атлетичичного и просто охуенного парня), и запнулся. — А где мелкий? Этот, который с тобой, Джоанна, ходит вечно? Стажёр? Как его там звали... — Я не знаю, как его там звали. Я не помню, — сказала она. — Так где он? — Я не знаю. — Почему? Что ты делала вчера? — То же, что и сегодня, — сказала она, показывая на фишки, разбросанные по полу. Маркус протер часы, упавшие по воле высшего света, повернулся к Лютеру и сказал ему, этак тихо: — Повезло, что вы не поцарапали их. Это мамин подарок. Будьте аккуратны в следующий раз. Кажется, крышка у нашего босса немного покосилась, а из ушей потек эякулят. Следующую минуту, а может пять, я слышал самый отборный мат, за который даже мне стыдно. Лютер закончил словами: — Рэнс, уебок, и ты, Шон-Говна-Кусок — ВЫ НАХУЙ НАКАЗАНЫ И СЕГОДНЯ ЖЕ ЗАСТУПАЕТЕ НА НОЧНОЕ ДЕЖУРСТВО! Вот с этого я прихуел, да и судя по лицу Шона, он тоже. — Босс, вы чего? — начал он. — Почему мы? — начал я. — Мы же молчали! Мы с вами полностью согласны. Тут везде произвол. Мы-то за что? Я свою норму почти всегда выполняю. — Да ты все рапорта пиздишь у Рэба! Или у Маркуса! Ты блядь, человек-копия! — А я? — спросил Шон. — А ты, блядь, подумай своим мозгом! Шон начал думать, и мне показалось, что над нашими головами загустел туман, а воздух наполнился горячим смрадом. — За то, — напомнил Лютер, — что ты три дня назад открыл стрельбу по бездомным кошкам, чтобы проверить, не притупился ли у тебя меткий глаз. Посреди, сука, города? Днём! Ты же это писал мне в объяснительной? — Да, кажется, — сказал Шон. Лютер-Анальная-Проблема топнул ногой и сказал всем нашим душам: — Вы все тут хуя дружно на меня положили, а я должен за вами прыгать, просить, чтобы вы хоть чуть-чуть подняли свои сраки с дивана и начали работать! Будто мне одному это надо. Когда вы приходите ко мне с рапортом на отпуск, то конечно, я, блядь, подписываю, но когда я прихожу и прошу, чтобы вы выполнили свою работу, тогда хуй тебе, Эйфилд, иди нахуй, а мне оно надо? Уволю вас всех! Когда он хлопнул дверью, Шон махнул рукой и сказал мне: — До заступления ещё часа три. Сыграем ещё партию? — Я бы завтра сыграл уже, — говорю. — Брось. Знаешь, Рэнс, радуйся сегодня, потому что завтра... Завтра достанет нас всех. (2). Маленькое отступление. Мы не дауны. Мы — вольные авантюристы. Пираты. Что-то вроде циркачей, только без цирка и страховки. Когда ты пашешь как проклятый, а твой босс говорит что-то вроде «солнце ещё высоко» или «проблемы нигера шерифа не ебут», тогда задумываешься, а все ли у МЕНЯ в порядке с головой и почему я ещё не ушел. Я серьезно. Рэб, которому на все похуй, дежурит уже месяц почти каждые сутки, но знаете, ему похуй — вот он и работает. Кто тянет, на того и валят. Чтобы получить свой долгожданный отпуск, которого не было уже больше года, Маркус Мор (он же усач с часами), просился и умолял, чуть ли отсосать не был готов за это, а Лютер Эйфилд просто рвал его рапорт. Рвал постоянно, каждый раз и каждый день по-новой. После двадцатого рада он подписал, скрипя зубами. Неделя выходного. Четыре дня из них Маркус проработал, закрывая долги. Джоанна, да — шлюха. Ой. Общительная. Но и она жертва, потому что девушек у нас немного, и слышать постоянные сальные фразочки — мерзость, фу. Но, честно, мне ее меньше всех жаль. У нее хахаль появился, а значит в ближайшие пару месяцев она будет вынашивать карапуза, и пойдет в отпуск по уходу. А нагрузку накинут на нас, простых смертных, по типу Шона, меня или Маркуса. На Рэба не смотрите, ему и так накинули за троих. У парня волосы выпадать начинают. А Тони Рино — сраный мажор. Дальше — Шон Мецгер. Просто ходячая цитата. Но из тех, кто наслаждается жизнью, несмотря ни на что. Завидую ему. Я так не умею, слишком много говна постоянно крутится у моего Отдела Принятия Решений, и такие, как Шон, (я в этом уверен), приведут нас к свету, пускай и через тьму. Представляю, как этот парень выдирает сердце из своей груди и освещает путь во тьме, а мы идём за ним, а сзади тащим Лютера, потому что и ему надо показать, что не нужно быть куском говна. Джоанна, кстати, красивая, если от меня требуют описания ее внешности. Знаете, у женщины есть только одна возможность быть красивой и тысяча — привлекательной. Так вот с уверенностью заявляю — Джоанна красивая. А такие, как я... Ну, не знаю, будут сидеть и жаловаться, а потом повесятся где-нибудь, где их трупа видно не будет, потому что зачем доставлять кому-то лишние хлопоты. Вот и я порой думаю, а как бы хотел уйти, но в ответ слышу только, что я придурок. Наверное, мне не стоит о таких вещах в слух говорить. (3). — Ох уж этот тримандаблядский злоебучий удел человека... Мы с Шоном патрулируем город. Ночь. Темно, просто пиздец. Холод прокрадывается под одежду, причем через все слои и ощущение, что тебя хуярят тысяча маленьких молоточков. Тот, кто не испытвал такого, хуй поймет, но ничего. Эта форма, что нам выдают, просто отвратительна. Шон достает из внутреннего кармана пачку сигарет и протягивает мне одну: — Будешь? — Не откажусь. Мы стоим у столба и курим. Курим и смотрим на звёзды. Столько всего я хотел бы ещё сделать и успеть, но похоже, что большая часть всего ускользнет мимо меня, и я буду просто очередным очередняшкой. Может, это и не плохо. Шон чешет голову и говорит мне: — Если ты сейчас думаешь, то перестань. Вселенная тебе не ответит. — А хотелось бы. — А зачем ей отвечать тебе? Ты раково-больной? У тебя одно лёгкое? Альцгецмер? Если Она и таких не слышит, значит тебя подавно. — И когда ты стал философом? Уж не тогда ли, когда я тебя за дрочкой застукал в участке? — Рэнс. Хочешь, секрет открою? — Ну. — Никогда ничего не делай — первая мудрость. Начал что-то делать — доведи до конца. Это вторая мудрость. Жить проще станет. — Экий ты мудрый. — Мудрый не мудрый, а курить — докурил, а ещё замёрз как сука. Пошли отсюда куда-нибудь, где тепло. — А где тепло? Шон повертел головой и увидел под мостом одинокий маленький костер. — Туда. — Там же бомжи. — Тебя это смущает? Когда мы подошли к бичам, они не на шутку испугались. Начали клясться, что ничего не крали, а ещё — что они самые честные бомжи в городе. Мы сказали, что просто хотим погреться у костра и нам глубоко плевать, кто они и чего делали. Бомжи расслабились, Шон угостил одного из них сигареткой и сказал мне: — Тони Рино от нас уйти хочет, слышал новость? — Куда? — Куда папка пристроит. Он же на кототкой ноге с этими, как их, бандосами из «Дель-Соброс». А к нам пошел, чтобы отмазаться от тюряги. Не люблю я таких, как он. Ничего не делает. — Так и мы тоже. — Мы как раз работаем, Рэнс. Это отличает нас от него. — Мы сейчас тусуемся с бомжами. — Ты предлагаешь крутить бомжей? За украденную булочку? Сигареты? — Нет, просто... — Поверь, — сказал Шон серьезно. — Ты, я, Маркус, Рэб, — мы работаем. Джоанна ещё иногда, но Тони — нет. Он воздух портит. И воду мутит. И отчитывают только его и иногда ещё Джоанну, за компанию. Потому что они прикрываются великими мотивами, а на деле их мотив прост — никогда ничего не делать. А отдуваются за них мы с тобой, и ничего с этим ты не сделаешь, таков наш удел. Тримандаблядский злоебучий удел человека. (4). Я, Шон и Маркус стоим у квартиры Рэба. У нас в руках пакеты с едой и бухлом, причем в таком количестве, что сдохнуть можно. — Открывай, это копы! — орет Маркус, и Рэб впускает нас. — Празднуем твой день рождения, дружочек, или ты про него забыл? Забыл, маленький, да? — начал было Шон. — Не, мне похуй, — ответит Рэб. Сколько ему там... Ах да, почти двадцать шесть. Без девушки, в однушке, зато радости, сука, полные штаны и везде эти ебучие цветы расставлены, словно цветы могут заменить человека. — Могут, — ответил мне Рэб, и я охуел. Следующие пару часов мы набухивались, а потом я помню только один сплошной поток сознания-бессознательного бреда, в совокупности с художественным говном, которое Маркус изрыгивал из себя, а Рэб смеялся, клянусь, смеялся и плакал одновременно, и мне было его безумно жалко, хотя нет, блин, не жалко, а похуй, ведь и ему похуй, так ведь или не так? Сука решил, что мы забыли про него. Мы же его дружбаны. Вот Маркус уже в унитазе, с головой ушел в работу, а Шон достал хуй и запихнул его в рюмку с водкой, затем налил в такую же рюмку свежей водки. Со словами, что он крутит, вертит и хочет нас запутать, он протягивает мне и Рэбу эти стаканы, но мы не пьем, вернее, нет, не так — я не пью, потому что шестое чувство мне сказало, что пить нельзя — там хуй! А Рэб выпил, выпил и упал, и из туалета от нашего усатого Маркуса донеслось: — НЕТ ХУЖЕ МУКИ НА СВЕТЕ, ЧЕМ О ПОРЕ СЧАСТЛИВОЙ ВСПОМИНАТЬ! И звуки блевотни. Потом пошло что-то вообще непонятное. И Рэб вдруг превратится в Ожб, а Маркус в Меркуча, Шон в Глн, а я так и остался мной, наверное, я не знаю. Я или не я вершу историю? Неужели я главный герой? Я шериф и я негр, я Мастер и я Маргарита, я Лютер и Тони, я Джоанна и... Джоанна! Не знаю, как оно все закрутилось, но в следующие часы и минуты я трахал эту дуру, а потом это делал Ожб и Меркуч, но вот Глн отказался, потому что не хочет, чтобы у него вывалился глаз от сифилиса. Я вспомнил первую мудрость и попытался вспомнить, как Джоанна вообще проникла к нам на тусовку, но потом понял, что оказывается, в этой истории есть сюжетный поворот и вот он: наш похуист Ожб был влюблен в эту красотку и тот факт, что у нее уже был парень, не помешал ей сделать ему вот такой вот подарок. Главное потом провериться на ЗППП. Наутро нас всех убивал дикий сушняк. Маркус лежал на животе в собственной блевотине и стонал, Шон спал в ванной, прямо в ванной, а Рэб на Джоанне, а та храпела, как паровоз. Я пошел на кухню и прямо на столе нашел нетронутый стакан с водкой. Залпом выпил его, и стало чуть получше. Из гостиной донеслось пронзительное: — БЛЯДЬ, ПОХОЖЕ, Я БЕРЕМЕННА! А ну слезай с меня, утырок! Кто же без презерватива это делает, а? Бля и как я не усмотрела. Шон, почему ты мне не сказал? — Потому что я не лезу к тебе в вагину, милая. — Да пох... — Рэб даже фразы не закончил, а Джоанна уже залепила ему пощечину. — Купи таблетки, — говорю я ей. — Купи себе мозги, — крикнула она в ответ и лязгнула дверью. Оно и верно. Мозги не помешают. (5). — Чуваки, я, кажется, хочу признаться в любви, — начал Маркус. — Кому? — спрашиваю я. — Работе. Этой страшной, скучной, ебучей работе. Спасибо ей. Она меня ебет, и это доказывает, что я живой и могу чувствовать. — Золотые слова. Аминь, — сказал Шон, а я поднял бутылочку пива в воздух, салютуя. — Главное, чтобы платили чуть больше, а, Рэб, старина, что думаешь? — Оставь его. Ему похуй, — сказал я. — Не похуй, — сказал вдруг Рэб. — Я тоже хочу признаться в любви. — Работе? — Нет. До нас вдруг дошло, что дело-то в нашей общительной Джоанне, и я сказал: — Не надо, Рэб. Никаких Джоанн, прошу тебя. — А если люблю? — Придется тебе, парень, выпить очень много пива, — сказал Маркус. И мы молчим. Даже слова тут не нужны. Мы просто сидим на крыше и смотрим на город. Четверо парней, четверо друзей. Ну и Джоанна, которая, как потом выяснилось, бесплодна. И ее парень бросил. И ещё забрал половину имущества. И Тони Рино. Этого придурка застрелили в уличной перестрелке дня три назад. Куда же хорошей истории без смерти в финальном акте? Да только все мы вздохнули спокойно. И я вздохнул спокойно. А Лютер Эйфилд, ну... Такие, как он, есть везде. Не хороший и не плохой, но конкретно наш — сидит у себя в кабинете и думает, куда же мы делись посреди рабочего дня и почему участок пустой. Быть может, готовит увольнительные на нас всех. Не знаю. Лично мне все равно. Я знаю, что Рэбу тоже, Маркусу не очень, а Шон будет жить хорошо везде, как таракан. А у меня даже слов прощальных нет. Хуй.