Ты — мое сердце

— Я прошу тебя, сделай это ради моей семьи, — свидетелями тихого спора двух друзей являются лишь деревья старого парка да древняя каменная скамья, частично покрытая мхом. — Ты меня убиваешь, Муёль! — второй голос звучал громко и отчаянно. — Своей просьбой ты меня убиваешь! Ты понимаешь, о чём просишь? — Я прошу о быстрой смерти от руки своего друга. Я прошу тебя избавить меня от пыток этих псов. Я прошу тебя защитить мою семью. Мне теперь нигде не спрятаться, нигде не найти покоя, но моя семья ни в чем не виновата. Я прошу тебя, Донхен! Последняя просьба лучшего друга. Умоляю, — Муёль вцепляется в воротник форменной рубашки Донхена обреченно, пока на горизонте появляется целая вереница автомобилей. — Спаси моего супруга и сына. Ты знаешь, что если я сбегу, как ты предлагаешь, у них тоже других вариантов не будет! Вся жизнь в бегах — не жизнь вовсе! До конца дней оглядываться, не доверять, бояться, что найдут и убьют — я не такой судьбы для них хотел! — Тогда какого черта ты в это влез?! — шипит Донхен. Муёль не отвечает на этот вопрос, у них почти не осталось времени, а за минуту он свою точку зрения донести не сможет. Мужчина и сам уже пожалел тысячу раз, ведь в погоне за справедливостью позабыл о своей главной ответственности — семье. Альфа понимает, что просит слишком много, но продолжает давить. — Окажись ты на моем месте, ты бы попросил о том же. И я бы твою просьбу выполнил, даже если бы потом всю жизнь прожил под гнетом чувства вины, я бы спас тех, кто тебе дорог! Донхен, умоляю… Донхен скидывает с себя руки друга, отходит на несколько шагов и с силой трет лицо. У него нет времени на моральные дилеммы, на то, чтобы прислушиваться к внутреннему голосу и взвешивать все «за» и «против», «хорошо» и «плохо». Во взрослой жизни — в их жизни, их реальности — вообще нет добра и зла, черного и белого. Все давным-давно настолько смешалось — пойди разберись. Кто из них сейчас не прав? Оба? Или оба правы? Кто поступил правильно: Муёль, так безответственно по отношению к близким ступивший на путь сопротивления, или Донхен, продавший совесть за мирную и сытую жизнь своей семьи? — Донхен! — снова зовет мужчина почти отчаянно. Автомобили вот-вот окажутся здесь, и тихий парк наполнится бойцовскими псами императора. Они подчиняются Донхену, но слово императора превыше всего, и в этот раз генерал им не указ. Бан Донхен вдыхает носом до боли в легких и обнимает друга крепко, насколько это возможно одной рукой. Второй он тянется к кобуре, сцепив зубы до скрипа и зажмурившись. — Давай, — кивает Муёль и хлопает его по спине, будто они прощаются до завтра, а не до следующей жизни, шмыгает носом и даже находит в себе силы сдавленно рассмеяться. — Я люблю тебя и благодарен, знаешь? Давай, братишка, всё в порядке. Ты молодец… … Альфа слышит шуршание шин по гравию и голоса своих солдат словно сквозь плотный слой ваты и не поворачивается, продолжая бездумно смотреть в ночное небо, затянутое тучами. Руки безвольно опущены, в правой — все еще горячий пистолет. Под ногами — тело друга, брата, семьи. Под ногами — труп их прошлой жизни, в которой две семьи были счастливы. Часть самого Донхена тоже здесь, тоже под ногами. В воздухе пахнет лесом после дождя, порохом, смертью и давящей безысходностью. — Я ликвидировал предателя, — он собирает себя по кусочкам, надевает маску холода и безразличия. Альфа не позволяет своим чувствам одержать верх и всё испортить. — Он пытался сбежать, бросив семью, — слова раздирают глотку, совесть жрёт изнутри, но снаружи Донхен непоколебим. Он не знает, откуда в нем силы пережить следующие сутки. Не знает, как ему хватило сил и наглости стоять напротив Юнхо и настоятельно просить говорить всем, что ничего не знал о делах мужа, игнорируя хлесткие пощечины по щекам и груди. У омеги случилась истерика: он проклинал Донхена, кричал о ненависти и бил, бил, бил… Заслужил ведь, думал альфа, молча принимая боль омеги, что выплескивалась из него рваными ударами и хриплыми криками, этого даже мало. Сын Муёля стоял в сторонке и тихо плакал, спрятав лицо в маленьких ладошках. Донхену хотелось подойти, успокоить, да только права на это он больше не имел. — Я буду помогать вам… — Убирайся! — Я обещал ему… — Пошел вон, чертов убийца!!! Только оказавшись в тишине гаража своего дома, Донхен подкурил сигарету и, откинув голову на спинку автомобильного сиденья, прикрыл слезящиеся глаза. Как ему теперь вот этими руками обнимать своих сыновей и любимого омегу? Как ему теперь им в глаза смотреть? Как объяснить мальчишкам, что они больше с младшим Хваном поиграть не смогут? Как супругу рассказать о том, что он сделал? Как самому привыкать, что больше не с кем ему пойти в любимый бар в последнюю субботу месяца, как повелось еще с училища? Кому позвонить, чтобы выговориться? Кому подставить свое плечо? С кем разделить радость и горе? Как вообще с этим жить? Он не сможет сделать вид, будто ничего не случилось. Он не сможет простить себя и очистить совесть мыслями, что Муёль этого хотел. Недостаточно этого, чтобы перестать себя корить! Надо было что-то придумать, надо было увезти Хванов из страны, дать фору и обдумать всё на холодную голову. Но теперь уж чего об этом? Муёль, как всегда это было, потянул Донхёна, а тот притянулся. Как идиот повелся, поддался панике друга, совершил непоправимое. И как теперь?

✽✽✽

Пять лет спустя Каштановые короткие кудряшки, которые постоянно пытаются выпрямить, широкая улыбка, ямочки на щеках и добрые глаза. Длинные пальцы пианиста и широкие плечи пловца. Тонкий ум и творческий подход. Самые идеальные сочетания из возможных. Самый чудесный альфа в жизни Хёнджина. Самый ужасный его выбор. Запретный плод, который ему суждено сорвать. Если бы истинность существовала в реальности, а не только на страницах книжек с мифами, омега был бы уверен, что они предназначены друг другу. Хотя он и так в это верит. Верит, что в каждом из сотен миров, в каждой из сотен жизней, на каждой из сотен дорог они встречали, встречают и будут встречать друг друга. Любить друг друга. Бан Чан и Хван Хёнджин — дети бывших друзей и нынешних врагов. Им даже разговаривать не стоит, не то что быть вместе, но омеге плевать. Он ненавидит семью Бан. Ненавидит Донхёна, ненавидит Виена, даже младшего Бана, Сынмина, ненавидит, но Чана ненавидеть не может. Пусть это неправильно, пусть папа, если узнает, назовет его предателем и отречется. Пусть. Он Чана любит и своим сердцем называет. И когда это началось, он даже не помнит. Может, в тот момент, когда двухлетний альфочка первый раз взглянул на сморщенное личико новорожденного омежки. Может, чувства зародились, пока маленький Джинни хвостиком повсюду таскался за Бан Чаном. Да и так ли важно начало? Сложив руки на коленях, омега напряжённо смотрит, как альфа пересекает брассом бассейн, и громче всех кричит, когда Чан первым касается бортика. Его разрывает от радости, гордости и любви. Этих эмоций так много, что они не вмещаются в его маленьком пятнадцатилетнем тельце, проходят дрожью по коже, превращаясь в эйфорию на грани опьянения. Месяц назад они начали встречаться. Хёнджин думал, что ему так и суждено смотреть лишь со стороны на этого альфу и грустно вздыхать, страдая от неразделенной любви. Чану семнадцать, он уже взрослый, у него своя компания, иные интересы, вокруг вьются красивые, статные омеги, на фоне которых Хёнджин чувствовал себя гадким утёнком. Он невзрачный, иногда борется с прыщами, иногда — с бушующими гормонами, иногда — с тотальной неуверенностью и чаще проигрывает, чем нет. Волосы расти отказываются, тело всё какое-то нескладное, то ли слишком худое, то ли слишком толстое. В голове слишком много всего, а порой слишком мало. Он ходит по школьным коридорам безликой тенью в безразмерных худи и больших очках без диоптрий — еще один способ отгородиться. Одежда — барьер между ним и миром, с которым не особо хочется соприкасаться. У сверстников переходный возраст, просыпаются запахи и желание творить глупости. Хёнджин таких желаний не разделяет. Ему не нравится внимание со стороны альф — всех, кроме одного, — он не хихикает глупо, если получает смачный шлепок по попе. Его это очень раздражает, смущает, злит и заставляет чувствовать себя грязным. Поэтому одежда должна быть мешковатой и потолще. Но Чан всегда видел его, всегда словно чувствовал внутреннее состояние омежки и в самый нужный момент оказывался рядом. Всегда угощал его чаем с мятой из школьного автомата и ореховыми пирожными. В столовой всегда оказывался рядом на раздаче и выискивал самые вкусные кусочки для Хёнджина. Всегда раздавал тумаки одноклассникам, распускающим руки. Омега таял от таких знаков внимания, сердце заходилось в безудержном биении, а на щеках неизменно проступал румянец, который он стыдливо пытался скрыть. Казалось бы, ну вот оно! Парень мечты определенно заботится о нем, а ведь это должно о чем-то говорить. Но проблема заключалась в том, что Чан делал все это молча. Тенью ходил, за благополучием следил, но пока сам Джинни разговор не начнет — молчал. Это сейчас он знает, что так было из-за того, что глупый альфа думал, будто Хёнджин и его ненавидит, а не потому, что отец велел за ним приглядывать, а он просто выполнял родительское поручение, как думалось омеге. Месяц назад Хёнджин впервые оказался на вечеринке старшеклассников, впервые напился и впервые высказал Чану, который пытался забрать у него явно лишнюю бутылку пива, всё, что давно копил в себе. Ох, Джинни было бы очень стыдно, если бы он помнил подробности, потому что его признание произошло на глазах у пары десятков подростков. Возможно, над ним бы за это издевались и подшучивали, но слишком уважали Чана, чтобы обидеть его омегу. — Ты меня задолбал! — заявил Хёнджин и ухватился за стену, потому что повело. — Либо целуй меня, либо пошел на хер! Сколько можно? Что ты за мной, как долбаный сталкер ходишь?! Я уже не могу так! Влюбился в тебя, идиота, и теперь мучаюсь, и ты еще постоянно рядом — как мне жить спокойно?! Либо бери на себя ответственность, либо не отсвечивай рядом. Иди к своим шалавам, а ко мне не подходи, понял?! Бесишь меня, придурок… Он проснулся утром на заднем сиденье машины Чана, в которой ни разу не бывал, накрытый его толстовкой, а за рулём сидел сам альфа и что-то читал в телефоне. Голова болела ужасно, тошнило, а разрозненные воспоминания не желали складываться в единую картину. «Мы встречаемся», — Чан поставил его перед фактом, прежде чем вручить бутылку с водой и отвезти домой, хотя Джинни был абсолютно не против. У него даже голова закружилась от счастья, а может и от похмелья, когда альфа утянул его в свои крепкие объятия. Омега тыкался носом в крепкую шею и мягкую щеку, чуть колючую от редкой щетины, вдыхая аромат кедра, который с каждым днём становился всё сильнее. Смущался очень, и хотелось то ли плакать, то ли смеяться. И ощущение горячих ладоней на своей спине было для Хёнджина лучшим в его недолгой жизни. «Я тоже в тебя влюблен». Джинни выбрал первое — расплакался. Вот так всё и началось. Долгие переписки, смущенные переглядки и совместные обеды на крыше школы. Часто после занятий они проводили несколько часов в машине Чана, слушая музыку и целуясь. Иногда гуляли, взявшись за руки. Иногда занимались уроками у Чана дома или у него же устраивали киномарафоны. Семья Чана, несмотря на явную враждебность омеги, приняла Хёнджина с радостью. Виен всегда клал на тарелку Джинни побольше вкусного и покупал его любимое печенье, которое никто в семье Бан не ел. Сынмин, будучи ровесником и одноклассником, заступался за него, выгораживал и помогал, если Чана рядом не было. Донхен же всегда при встрече здоровался и грустно улыбался. Хёнджину было интересно, о чём мужчина думал в такие моменты? Вспоминал ли он Муёля? Видел ли в его сыне знакомые черты покойного друга? Скучал ли? То, что винил себя, было на лице написано — вина отпечаталась глубокими морщинами, опущенными плечами, седыми волосами и тусклым взглядом. — Обычно родители переживают за омег и их будущих партнеров, — как-то заговорил Донхен, когда они волей случая остались наедине в гостиной. Старший Бан смотрел куда-то в стену, отчасти потому что не желал смущать и напрягать Хёнджина еще сильнее. — У меня двое сыновей-альф, но я тоже волнуюсь за их будущее и желаю им найти хороших людей, с которыми они будут счастливы. И мое сердце спокойно, что у Чана есть ты. О лучшем омеге для своего сына я и мечтать не мог. Спасибо тебе… — За что? — тихо спросил Джинни, сминая в руках маленькую диванную подушечку. — За то, что, несмотря на ошибки отцов, ты выбрал его. Я чувствую, что ты искренен в своих чувствах, и Чан рядом с тобой оживает, стремится стать лучше, жить по совести. Становится настоящим альфой. Я очень рад. Хёнджин тогда смущенно промолчал, но слова въелись в черепную коробку, как что-то неимоверно важное.

✽✽✽

Хёнджину сегодня исполнилось шестнадцать. Он читает и перечитывает сообщение от своего парня, счастливо улыбается и выглядывает в окно — и правда, этот глупый альфа не побоялся попасться на глаза Юнхо и среди ночи перелез через высокий забор дома Хванов, чтобы оставить под окном омеги букет пыльно-розовых роз, наверняка из сада Виена, и небольшую коробку в голубой обёрточной бумаге с принтом из сердечек. Чёртов романтик! Юное сердечко Джинни не выдерживает его порой. Они сегодня, к сожалению, не увидятся. Хёнджин действительно хочет провести этот день с папой, но и с Чаном тоже, и ему больно, что приходится выбирать между двумя самыми дорогими людьми. Грустно, что он не может прийти домой, сесть рядом с родителем, положить голову на плечо и говорить без остановки о том, какой Бан Чан замечательный и насколько счастливым его делает. Или пригласить альфу к себе домой на ужин, где Юнхо бы устроил ему самый настоящий допрос, а потом принял бы и не возражал против их отношений. В реальности было страшно представить, что Юнхо сделает, если узнает, что они встречаются. Парни уже договорились, что обязательно отметят день рождения омеги вместе завтра — днём побудут с друзьями, а вечер только для них двоих. Чан уже получил от родителей разрешение и ключи от своей будущей квартиры, некогда принадлежащей бабушке Бан. И Джинни с нетерпением ждал, когда наступит завтра. Омега тихо спустился по лестнице и прошмыгнул мимо кухни, откуда доносился привычный шум, издаваемый их кофеваркой, — нужно было забрать подарки незаметно или придумать достойную отговорку. Возможно, лучше сказать, что это от Тэхёна? В конце концов, это его единственный приятель, о котором Юнхо знает и с кем знаком. Или подарок от тайного поклонника? Нет, глупость какая! К счастью, ничего придумывать не пришлось. Старший Хван любил начинать утро медленно, в тишине, и, скорее всего, опять курил в окно, запивая никотин кофе, погруженный в свои мысли, поэтому даже не услышал тихих перебежек сына, который этот дом знал как свои пять пальцев. Знал, где может заскрипеть паркетная доска, какая дверь какие звуки издает и как прошмыгнуть мимо окон кухни незамеченным. Спрятавшись в комнате с добычей, Хёнджин огляделся, уложил подарки на кровать, выскочил в холл, стащил вазу с сухоцветами, стоящую на изящном столике, наполнил ее водой в своей ванной, поставил в нее цветы и, поместив на прикроватной тумбе, втянул нежный запах бутонов, провел пальчиками по нежным листьям и сделал несколько фото, чтобы отправить Чану с припиской «Спасибо! Люблю тебя!». В коробке оказалось еще две. Одна — с клубникой в шоколаде, которую так любил омега, вторая — с лаконичными маленькими серебряными серьгами-кольцами, на каждой из которых висело по крошечной аквамариновой, если верить вложенной этикетке, звездочке. Хёнджин тут же их надел, покрутился перед зеркалом и счастливо подпрыгнул. Папа вряд ли спросит про них, он редко замечал какие-то детали и изменения в сыне, поэтому можно было не бояться допроса и не придумывать историй. За время отношений с Чаном Джинни перестал ненавидеть свое отражение, начал нравиться самому себе, полюбил красиво одеваться и ухаживать за собой. Сложно продолжать считать себя страшненьким, если каждый день слышишь, какой ты красивый, и перечисление достоинств, которые альфа подмечал и вытаскивал на свет, чтобы и сам омега заметил и полюбил. Хёнджин проводит день с папой. Сначала они гуляют по магазинам и покупают то, что нравится имениннику: Юнхо никогда не дарил ему подарки-сюрпризы, предпочитая действовать вот так — устраивать день шоппинга, в который можно покупать что угодно, в разумных пределах. Потом идут в кино на показ нового фильма в жанре фэнтези и остаются совершенно не впечатлёнными, а вечером сидят в ресторанчике, и Джинни задувает свечку на огромном куске клубничного торта, загадывая своё самое сокровенное желание. И пусть «навсегда» звучит глупо и нереалистично, омежке хочется верить, что чудеса случаются и заветные желания обязательно исполняются. Нужно лишь сильно-сильно захотеть. Юнхо впервые за последние годы искренне улыбается, много говорит и даже подшучивает, с аппетитом ест и разрешает Джинни выпить какой-то коктейль с очень маленьким процентом алкоголя. Впервые пить при родителе оказывается очень волнительно и даже немножко стыдно, поэтому омега обходится парой маленьких глотков, смущенно улыбается и возвращается к торту. — Ты же помнишь, что отпустил меня с ночевкой к Чонину? — нервно заламывая пальцы, спрашивает Хёнджин уже в такси. Ему всегда было чуточку страшно отпрашиваться якобы к приятелям-омегам с ночевкой — боялся, что Юнхо каким-то образом узнает, где он был на самом деле. Или, что еще хуже, а вдруг родитель умеет читать мысли? Кошмар! От таких абсурдных мыслей становилось то смешно, то жутко. — Помню, — спокойно отвечает Юнхо, не отрываясь от вида за окном. — А ты помнишь, что должен вернуться до десяти утра и передать конверт мистеру Паку? — Конечно-конечно, — кивает Хёнджин быстро. — Помню. Тебе точно обязательно уезжать? — По правде, младший Хван терпеть не мог мистера Пака, которого знал как коллегу папы. Этот омега был жутким, злобным каким-то, резким, грубым даже, но Юнхо каждый раз, когда сын говорил об этом, отмахивался и говорил, что Хёнджин видит то, чего нет. А теперь старший собирался улететь на два дня в Китай по делам, а Джинни предстояло встретиться с этим человеком и передать ему какие-то бумаги. В дела родителя он не лез, поэтому был без понятия, что в них. — Мы уже говорили об этом, Хёнджин, — в голосе Юнхо проскальзывают стальные нотки, и Джинни больше не задает вопросов. Когда папа так говорил, ему всегда становилось страшно, хоть тот никогда не поднимал на него руку. Просто подсознательно он чувствовал, что в нем есть что-то, чего стоит опасаться. Когда они оказываются дома, Хёнджин оставляет поцелуй на щеке папы, благодарит за подарки и желает спокойной ночи, а потом уходит к себе и долго стоит под теплым душем, смывая усталость. Как бы он ни любил своего папу, как бы ему ни нравилось проводить с ним время, Джинни все равно никогда не мог с ним расслабиться, пребывая в постоянном напряжении — как бы что-то лишнее не сказать, не проболтаться. Как бы не разозлить и не обидеть неосторожным словом. Он засыпает, едва голова касается подушки.

✽✽✽

Грядущий год был для Чана последним школьным годом, родители уже отремонтировали бабушкину квартиру, но мебели и украшений пока там почти не было — лишь самое необходимое. Изначально, по задумке супругов Бан, в этой квартире должен был жить Чан, а позже въехать и Сынмин, если тоже соберется поступать в главный ВУЗ страны, рядом с которым находился жилой комплекс. Это было удобно, да и братья прекрасно ладили, так что вариант был идеальный. Но потом у Чана появился Хёнджин, и мнение супругов поменялось. Обсудив всё между собой, решили, что лучше братьям жить отдельно, сначала втайне надеясь, что Хёнджин после школы съедется с Чаном, а потом и напрямую начали говорить об этом. Джинни поначалу такие разговоры смущали очень, хотя сама идея жить вместе со своим альфой казалась ему потрясающей, пусть и говорить об этом было преждевременно. А потом проснулся энтузиазм. Иногда они с Чаном представляли, как должно выглядеть их будущее гнездышко, какого цвета должен быть диван, как обустроить гардеробную и почему в туалете необходима картина и какая-нибудь пальма. Чан даже предложил несколько вариантов постеров, но Джинни шлепнул его ладошкой по спине, кусая нижнюю губу, чтобы не рассмеяться. — Ты в туалет будешь ходить поржать? — Ну знаешь, это лучше, чем попасть в галерею с инсталляцией в виде унитаза по центру. И зачем там пальма? Потом к этой пальме ты захочешь двух рабов с опахалами? — Дурачок. Зачем мне рабы, если есть ты? Даже если в чем-то их взгляды не совпадали, ребятам нравилось мечтать и думать о будущем. Но иногда омеге становилось грустно из-за прошлого их семей и настоящего, в котором ему приходилось столько всего скрывать от папы, когда так сильно хочется обо всем рассказать, поделиться, услышать в ответ что-нибудь доброе и поддерживающее. Иногда он не хотел ненавидеть семью Чана, но ему казалось, что если откроется, впустит их, то предаст отца. Иногда он представлял, как могло бы все сложиться иначе, и они бы собирались двумя семьями, проводили время вместе и обсуждали будущее Чана и Джинни, безумно смущая их. Он тосковал по тому, что они могли бы иметь, но чего были лишены. — Что подарил тебе Бин? — наигранно возмущается Чан, притворяясь, что сумка омеги неимоверно тяжелая, когда они идут по вестибюлю. — Гантели, — со смехом отвечает Хёнджин, заходит в лифт и нажимает кнопку шестого этажа. — Розовые. — О боже… Это так в стиле Чанбина! — Чан тоже посмеивается и качает головой на предсказуемость друга. — Он подарил Сынмину на прошлое Рождество эспандер, чтобы тот качал руки и смог носить Чонина на руках. — Ой, он сдал Сынмина с потрохами, да? — Ага, никогда бы не подумал, что люди могут так краснеть. А потом он чуть не загрыз Бина своими брекетами. Чонин даже бровью не повел, только сказал кусать сильнее, потому что Чанбин толстокожий тюлень. — Они подходят друг другу, — с улыбкой замечает Хёнджин. Он Чонина воспринимает как младшего братишку, с которым можно обсудить омежьи штучки или дать какой-то совет, хоть иногда и казалось, что Ян более осведомлен во многих вещах намного больше самого Хёнджина. Лифт издает характерный звон, и створки разъезжаются в стороны, выпуская парней. Омега открывает дверь квартиры своим дубликатом ключей, потому что у Чана руки заняты пакетами с едой и подарками. Они шумят, вечно сталкиваются в довольно тесной прихожей, шуршат пакетами и куртками. Чан успевает украсть несколько быстрых поцелуев и довольный собой уходит в сторону кухни, пока Джинни, притворно возмущаясь, уходит в ванную комнату, чтобы помыть руки. Чуть позже они разогревают пиццу и запивают ее вином, а потом танцуют посреди почти пустой гостиной под музыку, хрипящую динамиком телефона, не включая свет — огней ночного города им вполне достаточно. Хёнджин любит вот так, близко, трепетно, вдыхая их смешивающиеся запахи и мечтая о Рождестве, потому что они вместе пахнут именно так — праздником. Кедровая хвоя с горчащими нотками смолы и сладкий апельсин. В ту ночь Хёнджин легко расстаётся с девственностью. Он уже пару месяцев давил на Чана, а тот, как старший, решил мучить их чертовой ответственностью. Но в том-то и дело, что Джинни хотел побыть безответственным, хоть ненадолго забыть об осторожности и плыть по течению. Они подростки, чёрт возьми, и должны совершать необдуманные поступки. Вино и беснующиеся у обоих гормоны сыграли ему на руку. Правда, альфа всё равно и тут чуть не сбил весь настрой, сорвавшись на ночь глядя в аптеку, хотя потом омега был ему благодарен за это, когда лёгкая дымка алкоголя и плотная завеса похоти рассеялись под утро. — Ты самый красивый, — Чан нежничает, трепетный поцелуй приходится на кончик носа. — Самый очаровательный, — в мягкую щечку. — Самый умный, — в скулу. — Самый чудесный, — в уголок губ. — Самый лучший омега, — губы касаются изогнутых в улыбке губ и задерживаются так на секунду. — Теперь и умирать не страшно, — пошутил Чан, прижимая залюбленного парня к груди, и уткнулся носом в чуть влажные темные локоны. — Не говори так, — Хёнджин болезненно воспринимал даже шуточные разговоры о смерти. — Ты — мое сердце, Чан. Умрёшь ты — умру я. Не забывай об этом и не говори так легкомысленно о собственной жизни. — Я понял, — парень посмотрел в глаза омеге, пытаясь передать всю серьезность своих слов. — Отныне моя жизнь принадлежит тебе. — Навсегда? — Навсегда. Несмотря ни на что. Клянусь.

✽✽✽

Утром Чан провожает омегу привычным маршрутом до угла его дома, долго целует на прощание, обнимает, всё надышаться им, отпустить не может, но приходится. С минуты на минуту придет противный господин Пак и наверняка донесет папе Хёнджина, если увидит их вместе. Альфа смотрит из тени, как Джинни скрывается за воротами, и только потом, выдохнув, засовывает руки в карманы широких штанов и, опустив голову, шагает обратно. На сердце неспокойно, но так всегда, когда приходится оставлять Джинни в этом доме и уходить, так что особого значения этому чувству уже давно не придает. В любом случае они договорились встретиться вечером. У них еще больше суток до возвращения папы омеги, и они собирались провести это время вместе. Хёнджин заходит в дом, не таясь, ведь знает, что Юнхо дома нет, но, переобувшись в тапочки, замирает, а вместе с телом замирают и пульс, и дыхание. Папа стоит перед ним, скрестив руки на груди, шумно дышит, наверняка чувствуя запах альфы на своем сыне. Знакомый запах знакомого альфы. Младший Хван наивно полагал, что у него есть время, чтобы воспользоваться специальным спреем и перекрыть чужой аромат до прихода Пака. Эта беззаботность его и сгубила. Звук пощёчины разносится по тихому дому. Хёнджин, закусив губу, молчит и смотрит в пол, прижимая к горящей щеке ладонь. — Собирай вещи, если не хочешь разгуливать по Харбину голым, — голос Юнхо дрожит от ярости. — Лю Джин. — Ч-ч-что? Ты не можешь… — Хёнджин в ужасе смотрит на родителя. Звук имени бьёт по ушам, и в памяти всплывают документы какого-то Лю Джина, которые не так давно он видел у Юнхо, а теперь, сотрясаясь от паники, понимает, что это были его документы, чёрт возьми. Папа его не просто увезти хочет. Не на время. Он хочет оставить здесь призрак Хван Хёнджина и создать какого-то нового человека. — Я всё могу! — орет Юнхо. Лицо омеги искажено от безграничной злости, и видно, что он пытается сдержаться и то ли не ударить снова, то ли не убить вовсе. — И сделаю всё, чтобы он тебя не нашел! Я не позволю тебе позорить семью и память об отце! — Ты не можешь! — теперь уже кричит Хёнджин, захлёбываясь слезами. — Ты не можешь! Я никуда не поеду! Я люблю его, понимаешь?! Я без него умру! — Не драматизируй, ты ещё встретишь того, кого полюбишь намного сильнее! Кого-то, в ком не будет течь кровь убийцы! И я буду рядом с тобой, вправлю мозги, раз они у тебя набекрень! — Да тебя уже давно нет рядом! Я потерял обоих родителей в день гибели отца, — омега пытается выбежать из дома, но Юнхо удивительно проворно ловит его за шкирку и тащит внутрь. — Я сказал, собирай вещи! Только выйди за порог, и я вызову полицию! — Пошел ты к черту! — бешеным котом шипит Хёнджин, пытаясь вырваться из цепкой хватки папы. В его венах бурлил безумный страх, истерикой накрывало постепенно, как волной цунами. — Вызывай кого хочешь, я никуда не полечу! Лучше убей меня! — Я понял, значит, вещи тебе не нужны, — тяжело дыша, констатирует Юнхо и сам тащит брыкающегося сына к дверям. — Походишь голым. Они устроили представление для всей улицы, пока старший Хван впихивал сына в такси, все еще каким-то чудом сдерживаясь, чтобы ему не навредить. Это потом, спустя месяцы, Джинни вдруг задумается обо всей этой ситуации и поймет, что его все равно бы увезли в тот день — неважно, пах бы он Чаном или нет. Машина уже стояла перед домом, водитель на их потасовку даже глазом не моргнул, а документы и вещи первой необходимости уже были в багажнике. Но тогда он об этом не знал, и все, что его заботило, — убежать от взбесившегося родителя к Чану. И когда все же оказался на заднем сиденье автомобиля, выбившимся из сил, он сжался в уголке в комочек, незаметно достал телефон и начал писать сообщение своему парню. «Папа увозит в Китай, едем в аэропорт, сп…» — успел набрать омега, едва попадая по нужным буквам дрожащими пальцами, когда Юнхо напрягла тишина с его стороны. Он сразу понял, кому пишет его сын, и попытался выдернуть телефон из тонких пальцев, но и Джинни вцепился в него мертвой хваткой, стуча пальцем по экрану в том месте, где должна быть заветная кнопка «Отправить». — Хитрый сученыш, — с долей злобного восхищения усмехнулся Юнхо, все же отобрав телефон и выбросив в окно. Джинни дернулся к нему только для того, чтобы увидеть, как его смартфон хрустит под колесами следующей машины. — Весь в меня, но не там, где надо. Потом Хёнджин закатил истерику в аэропорту. Папа и сын орали друг на друга до хрипоты. Один держал, второй пытался вырваться, сбежать. К ним даже охрана подходила, но Юнхо и тут зубы заговорил, а когда Джинни предпринял очередную попытку побега, воспользовавшись тем, что родитель отвлекся, его поймали эти же охранники. — Если ты сейчас же не заткнешься и не сядешь в этот чертов самолет, я прямо отсюда поеду в полицию и напишу заявление о том, что он тебя изнасиловал! — орал Юнхо, пытаясь поднять сына с колен. — Что ты несешь, мы не… — Мне врать не надо, ты им пропах насквозь так, что я не чувствую твоего аромата! Что ты творишь, Хёнджин?! Его отец убил твоего, а ты перед ним ноги раздвигаешь! Тебе шестнадцать, ты еще совсем глупый, и только поэтому я тебя еще не прибил и даю выбор: садись в самолет или я не оставлю его в покое, жизнь испорчу, убью, если понадобится, но ты с ним не будешь никогда! Хёнджин в итоге в самолёт сел. Сил на борьбу больше не осталось, а страх за альфу и вовсе сделал его абсолютно безвольным. Если он что-то и уяснил за недолгие годы своей жизни, так это то, что Юнхо свои обещания всегда выполняет. — Я тебя ненавижу, — сквозь слезы говорит омега, глядя в упор на родителя. — Переживу, — в ответ. Юнхо даже не удостоил его взглядом, продолжая копаться в каких-то документах. Хёнджин смотрит в иллюминатор взлетающего самолета, и ему кажется, что он слышит крик Чана. Омега прикрывает глаза, прижимает руку к груди и посылает клятву куда-то туда, сквозь расстояние, к своему сердцу, что обязательно вернется. «Просто дождись меня». У него нет ничего, кроме надежды. И он надеется, что хотя бы одно из сообщений дойдет до адресата.