Ничего необычного

Не то, чтобы Тимур рассчитывает на какие-то роскошные приветствия и встречи с хлебом-солью на новом буткемпе. И хер бы ты с ним, что в КС играют четкие парни, у которых так не то, чтобы принято. Но, если учесть, какими эмоциями сопровождался весь этот обоюдный трансфер, в котором ему оставалось лишь грустно вздыхать и наблюдать за тоннами говна, летящего на вентилятор со всех сторон... Где-то в глубине души складывается впечатление, что если в рожу с порога не плюнут — считай, уже проявят гостеприимство. Тимур — человек тихий, спокойный, ответственный. Сказано, заезжать с утра — он и оказывается ровно в десять-ноль-ноль на пороге перед распахнутой входной дверью. Можно ли это воспринимать, как абсолютное доброжелательное доверие? Большой вопрос. Атмосфера в просторной общей гостиной... Пожалуй, не то, чтобы вызывает какие-то глобальные вопросы. Десять коробок из-под пиццы, груда бутылок всех цветов радуги на полу, неопознанные полуживые тела на, под и рядом с кроватью – в общем, ничего необычного Тимур не видит, пока взгляд не цепляется за... Он даже не сразу понимает, что это. В такой ряби в глазах от изобилия всевозможных оттенков содержавшего явно не Колокольчик стекла по началу кажется, что это какая-то очередная новомодная бутылка с дебильными кислотными коктейлями местного разлива. Вот только у бутылок обычно есть горлышко, а не характерная округлость, да еще с двух сторон. Прямо посреди широкого, заваленного обертками журнального стола лежит член. Стеклянный, обоюдо...головчатый член. *** - Короче, все просто. Крутим по очереди. Кто крутит — тот загадывает действие, на кого укажут... концы — те выполняют. - Я согласен даже Стёпу выебать, если ты расскажешь, откуда у тебя эта хуйня. Возможно, будь Диана чуточку трезвее — ради мести за слово, которое нужно держать, она бы даже могла придумать какую-то максимально любопытную и погранично пикантную историю, подходящую общему антуражу всей ситуации. Хотя, будь она еще чуть трезвее — ее бы здесь просто не было, потому что бухать с толпой настолько отбитых парней — затея заведомо утопичная. Но, к сожалению, в реальности все слишком прозаично, и подарки от подруг «по приколу» остаются такими же традиционными, как какие-нибудь резиновые куклы у пацанов. А поскольку такая версия Витю вряд ли удовлетворит так, как ему бы хотелось — остается лишь лукаво улыбаться, сверкая взглядом из-под длинных густых ресниц и выкладывать на центр стола пресловутый стеклянный агрегат, изящно украшенный рельефными завитушками по всей длине. Интересно, какой мазохист рискнул бы запихнуть в себя такую дичь на полном серьезе? - Давайте для разминки, на до дна на брудершафт. - Пф, для этого и в бутылочку играть не нужно, а ну, Санечек... Тренерская бравада обрывается вместе с ощутимо колким пинком острого девичьего локтя по ребрам, и игрушка раскручивается одним легким, изящным движением тонких пальцев. Денис вообще не планирует участвовать во всей этой вакханалии. Но есть нюанс — смотреть на пьяных людей, будучи трезвым — еще более отвратительно, чем пить с ними самому. А весь этот безучастный вид, всеми возможными способами демонстрирующий традиционное «я не здесь и не с вами» в этом помещении вряд ли напугает кого бы то ни было, и тем более — непробиваемого капитана. Женьку вообще вcе устраивает — плюс-минус напротив сидят Саня, с которым они прошли так много, что на то, чтобы их удивить, не хватит фантазии у всех присутствующих вместе взятых, Денис, к которому ему удалось найти хоть какой-то подход, и Витя — человек из категории тех людей, с кем, в случае чего, в поле вдвоем сесть срать не стремно. - Денчик, иди сюда, сладкий мой. На вечно бледном лице читается убийственное «хуй я с этого места сдвинусь, даже не проси», но Женька и не испытывает иллюзий. Сам поднимается со своего места, ухватывает со стола первый попавшийся стакан с какой-то цветастой бурдой и устраивает бедро на ручке пригревшего снайпера кресла, просовывая руку под чужой, прижатый к ребрам, костлявый локоть. Никаких излишеств - дополнительных условий о том, как там обычно должен заканчиваться этот самый брудершафт, никто не ставит, и слава богу. Максимум, что достаётся кислой Жуковской морде, нехотя отхлебывающей своё пиво - это звонкий, но всё ещё невинный чмок в висок, сопровождаемый едва заметной секундной ухмылкой, направленной в сторону одного конкретного человека. Санечка посыл понимает, но отвечает только ехидным смешком. Он ещё дождётся свой писюн в лицо, в смысле в грудь, в смысле куда докатится, и далеко не факт, что его задание будет таким же невинным. Тем более, что следующий на очереди крутить сам Ермолин. - На засос. На видном месте. Кто кому — сами разбирайтесь. Жека за стеклянный член берется уверенно, решительно, можно даже сказать — умело. Прямо оттуда, почти что с коленок Дениса, без всяких лишних прелюдий и с твердой уверенностью, что два раза подряд снаряд в одну и ту же воронку не попадает. Он, собственно, и не попадает никак, даже близко. Капитанское рвение раскручивает агрегат столь интенсивно, что тот не просто описывает пируэты вокруг своей оси, а благополучно укатывается по столу прямо на колени к ехидно ухмыляющемуся Гуркину. Где-то внутри Дианы что-то сжимается в ту секунду, когда красивая стекляшка ныряет под стол - будто за эти несколько минут реально можно успеть прикипеть душой к бесполезной, но, черт возьми, красивой игрушке. Но вместо звона битого стекла раздаётся лишь тихий шорох одежды и удовлетворённый хмык. Перст судьбы изящно устраивается прямиком на Санином бедре. Одна из головок в упор смотрит прямиком на набравший пивка для рывка живот Степы. - Оооо, Санечек, иди сюда, это мы одобряем. Степан и на трезвую то голову человек не то, чтобы сильно адекватный. Достаточно вспомнить его задушевные рассказы о Фролове в одних трусиках и рачком в туалете, проводы которого они, если можно так выразиться, и отмечают. А это, между прочим, было на камеру и без грамма горячительного внутри. А стоит туда немного вплеснуть... Нет, Саня мог быть начать выёбываться. Спорить, кто там кому будет оставлять памятные раскрасы на ближайшие несколько дней. Но периферическое зрение улавливает дергающуюся бровь капитана и на лице беспардонно расплывается удовлетворённая улыбка. Его звёздный час приходит даже раньше, чем он ожидал. - Ну давай, Степан, покажи мне страсть, чтоб прям жёстко и радикально. Наигранной картинности Сане тоже, на самом то деле, не занимать. Особенно когда рядом нет вездесущего Дианиного объектива, который всё равно подсознательно напрягает даже спустя далеко не первый месяц плотной медийки на всех выездах. Он и волосы, скручивающиеся в тугие кудряшки, откинуть изящным движением головы может, и запрокинуть её в лучшем стиле покорной жертвы вампира, выставляя на показ весь узор поверхностных вен на шее, получая ответный возбуждённый тренерский оскал. Стёпа - пиздец. Ну прям настолько пиздец, что Саня напрягает, кажется, даже пальчики на ногах, чтобы не потерять демонстративно томную улыбку на лице. Он воняет перегаром, он слюнявый, он, блядь, что-то там нализывает возле его ключицы, прежде чем присосаться и оставить наконец это дурацкое розовое пятно. Единственное, ради чего стоит терпеть эту хуйню - это темнеющие радужки и расширяющиеся зрачки напротив. Саня чувствует их взгляд на себе настолько пристально, что даже не нужно смотреть в упор, чтобы в этом убедиться. Правда, если не смотреть на них в упор - можно упустить, что уже их периферическое зрение тоже работает. И не может не заметить тень желвака, буквально на долю секунды проскальзывающую по Витиному лицу. А вот это уже что-то интересное. Что-то, стоящее галочки на повышенное внимание в ближайшей перспективе. От Никиты, следующего в очереди на раскручивание юлы-затейницы, никто особой изощренности и не ждет. Сколько бы тот ни исполнял свои менеджерские обязанности в этом максимально отбитом коллективе - эта самая отбитость никак не передается воздушно-капельным путем. Возможно, у нее какие-то иные пути передачи, в которых Никита участвовать до сегодняшнего дня отказывается наотрез. - Давайте это... Как с суши, только с шотами. Ну там, типа, один раздевается, другой с него пьет.. Короче, вы поняли. Никита - человек... ну чуточку неуклюжий. Один раздавленный машиной ноутбук чего стоит. А еще - очень слабенький в бессмысленной и беспощадной борьбе с алкоголем. И немного не учитывающий это в тот момент, когда неловко подцепленная уже немного подрагивающими пальцами игрушка снова катится по столу вопреки всем законам физики и останавливается на самом краю - одним концом к Диане, вторым - к нему самому. - Ну, ебать, ты сам себя заказал. Саня не дремлет. И ради такого готов даже поднять собственную царственную жопу с кресла и донести её до ближайшей ополовиненной бутылки текилы, а с ней за компанию - горсти сомнительно чистых стопок, сколько влезет в ладонь. В скромную по размерам ладошку влезает, кажется, счастливый пятачок, но Диане и этого достаточно для того, чтобы узкий азиатский разрез глаз округлился до сказочной европейской кукольности. - Я столько не выпью. - Ну тогда раздевайся, хули. Раздеваться до непонятных масштабов в сугубо мужской компании - звучит как откровенно не самая лучшая затея. Но пить при них бомбу замедленного действия таким залпом и в таких масштабах - идея еще хуже. Благо, что старое доброе женское правило работает как часы. То самое, которое про всегда надевать красивое белье, даже если выходишь выбросить мусор - мало ли, ебнешься в обморок, скорую вызовут, там разденут, а ты оп - и красивая. Пожалуй, это главный обоснуй для того, чтобы тяжело вздохнуть, окинуть взглядом самого безобидного и даже не пытающегося спорить с дамой по поводу своей дальнейшей судьбы Никиту и потянуть вверх водолазку, являя всей, совершенно не заинтересованной аудитории изящные черные кружева. А следом - для проформы расчистить стол от каких-то оберток и покорно, как самая настоящая азиатская гейша, улечься, зажимая для моральной поддержки стеклянного друга под мышкой. Здесь, в отличие от всех предыдущих телодвижений, Женька даже бровью не ведет - Саня на кружевное белье не смотрит даже краем глаза, сосредоточенный целиком и полностью исключительно на том, чтобы не расплескать все содержимое стопочек прямиком в аккуратный пупок, пока Диана нещадно дрожит не то от щекотки, не то от прохлады стеклянных донышек. Никита на кривенький рядочек, начинающийся на груди, чуть выше косточек бюстгалтера и заканчивающийся у самого края джинс смотрит... обреченно. Даже почти вселенски тоскливо, потому что знает себя слишком хорошо. И, следовательно, собственные перспективы на ближайшие двадцать минут — тоже. Двадцать — это в лучшем случае, только со скидкой на замедленность действия текилы. Будь в стопках водка — с ним можно было бы прощаться уже через пять. И, естественно, получает по рукам, едва протягивает ладонь к первой рюмке. - Куда, епта, без рук, ты че, правил не знаешь? У Санечки не забалуешь. Будь на месте Никиты Ермолин — тот чисто из принципа бы встал в позу, доказывая, что все, что не указано в озвученных условиях, он делать не обязан, но... это же Никита. Никита только грустно вздыхает, как будто бы чуточку виновато шмыгает носом, кидая тоскливый взгляд в сторону возлежащей на столе в лучшем духе Виевской панночки Дианы... и клюет носом вниз. На этом этапе, пожалуй, с Никитой можно и попрощаться. Да, чисто технически он как бы ещё здесь - цепляется зубами за очередную стопку и пытается справиться с ней без рук, и при этом, желательно, не закончить свою жизнь самым нелепым образом. Хотя, может быть, умереть, захлебнувшись текилой - это ещё и не так плохо... Но, в любом случае, до полного ухода в параллельную Вселенную у него остаются те самые от пяти до двадцати минут. И это прекрасно понимают все, включая наскоро натягивающую первую попавшуюся, валявшуюся где-то под подушкой на диване джерси Диану. Надпись "R3salt" на спине к этому моменту и алкогольной кондиции уже никого не смущает. Смущает скорее то, что на очереди крутить Степан. Пьяный в сопли и неприлично сверкающий глазами Степан, который не то хочет очень жирно подставить кого-то из присутствующих, не то обрадовать свою собственную извращенскую душу. - Мы в бутылочку... хуилочку... короче, блядь, играем, или где? Традиционную давайте, только так, чтоб прям с языком, как положено. На лице капитана невольно проскальзывает ехидная ухмылка. Он без малейшего понятия, какой там религии придерживается их азиатская принцесса, но то, что Диана в этот самый момент начинает мысленно молиться — факт, написанный на ее лице слишком жирными буквами. Еще бы, лобызаться взасос здесь рад мало кто, тем более, не дай бог, с пьяным слюнявым Степой, и, как ни парадоксально для почти полностью мужской компании, Диана — меньше всего. Ухмылка плавно сменяется недоуменно изогнутой бровью ровно в тот момент, когда одна из головок останавливается четко напротив его собственного солнечного сплетения. А вторая — какая вроде бы спасительная, но все же ирония — напротив Саниного. Забавно, что, судя по выражению лица, Гуркин по этому поводу испытывает приблизительно те же эмоции, что и он сам. Это как в традиционной подростковой бутылочке, когда с кем угодно тебе хи-хи, ха-ха, но когда горлышко указывает на девчонку, в которую ты давно влюблен — что-то чуть ниже поясницы сжимается до размеров наномолекулы. Правда, отбитости в Сане все же больше. В общем-то, как и всегда, если вспомнить, кто из них двоих всегда является главным инициатором всевозможных экспериментов, от недобдсмов со связанными спизженным с фотосессии галстуком руками и до скоростной ебли в толчке самолета. И только по этой причине немая сцена прерывается именно им, натягивающим на лицо демонстративно расслабленную усмешку и снова перетаскивающим свою царственную мягкую тушку прямиком на отставленное в сторону капитанское бедро. Ермолин буквально плечом чувствует прожигающе любопытный Дианин взгляд. Еще бы, после того случая в самолете она — единственная, кто не сквозь какие-то шутки, в которых лишь доля шутки, а наверняка знает, что на самом деле связывает их двоих. Может быть, даже слишком наверняка, так сказать — наглядно, настолько, что у Женьки до сих пор нейродермит от вида плашки ее канала в Телеге, но... Но игра ведь дороже денег. Тем более, когда устраивающийся на его коленях Саня активно маячит прямо перед глазами блядским красным пятном, оставленным пьяным Степиным ртом. Тем самым, от которого по грудине где-то изнутри нет-нет, да и проскальзывает волна нехорошего жжения, поблескивающего в глазах уже знакомой Гуркину темнотой. - С языком, Санечка. Как положено. - Обижаешь. Будет не только с языком, но и с зубами. Острыми, больно кусающими проталкивающийся в его рот без всяких прелюдий язык под ответное гневное шипение зубами. Саня недоволен, Сане вполне себе реально, без всяких наигранностей больно, но он прекрасно понимает, за что сейчас получает. И все равно берет свое, запускает крепкую лапу в окончательно потемневшие, но все еще шелковые на ощупь пряди, стискивает так, что у Женьки трещат виски. А когда отдающий теперь уже металлическим привкусом язык лижет гланды — у него бессовестно темнеет в глазах. Гуркин — его самое большое наказание, и самая большая ахиллесова пята длиной во всю сознательную жизнь. И он, черт возьми, слишком хорошо знает все его слабости, о которых Женька предпочел бы не рассказывать никому и никогда. И вот эта вполне реальная, не демонстративная грубость от вроде бы такого мягкого и плюшевого на вид Сани — то, перед чем он не может устоять от слова совсем. Стоит тому покрепче ухватить его за загривок, впиться зубами в кожу на седьмом шейном, надавить ладонью на горло — мозг полностью теряет контроль над телом. И сейчас, когда его пальцы ложатся на нижнюю челюсть и давят, пытаясь раскрыть капитанский рот еще шире, Ермолин теряется во времени и пространстве. Он пьян, он чувствует Санин вкус, запах даже сквозь перегарную вонь, в ушах шумит так, что слух теряет все фоновое улюлюкание, и руки сами собой неуклюже дергаются, взмахивают в воздухе и ложатся на широкую поясницу. Ложатся, бессознательно нащупывают край задравшейся джерси и проскальзывают под нее, впиваясь до новых розовых отметин, на этот раз от его собственных ногтей, царапающих бледную кожу в попытке прижать все это пьяное безумие еще ближе к себе. Воздуха бессовестно не хватает, и это все — явно не то, чего было бы достаточно для обычной... ну, по их меркам обычной игры, но в какой-то момент Ермолину становится просто по-человечески поебать. Настолько поебать, что он даже не обращает внимания на легкое, будто бы одобрительное прикосновение треплющих где-то за ухом тонких девичьих пальцев и тихие удаляющиеся шаги. За всем этим эпицентром летящего с вентилятора говна он бессовестно забывает, насколько на самом деле... соскучился. Соскучился по возможности побыть наедине, только вдвоем, даже если это вдвоем на самом деле и не вдвоем вовсе. Этот факт растворяется из сознания ровно в тот момент, когда на лопатки ложится до боли родная тяжелая ладонь. И появляется вновь только тогда, когда звенящую в ушах тишину разрывает оглушительный Никитин храп. А следом — вибрирующий на губах звонкий Сашкин смех.