Простой рецепт

      Ирука всегда считал, что все его неудачи на личном фронте связаны с неумением готовить.       Настоящая любовь, как только он опасливо допускал сами мысли о ней, принимала образ его матери. Вставала у обдающей жаром плиты хоть накануне миссии, хоть даже сразу после неё — ловкая повелительница масел, приправ и трав. Отец благоговейно смотрел на это волшебство, затаившись в дверном проёме, а иногда и сам колдовал, пусть и чуть менее сноровисто. Тогда, в детстве, Ирука был уверен, что скоро тоже так научится и сможет порадовать семью чем-нибудь тёплым и вкусным.       Реальность шиноби расставила всё по своим местам. Вместо пряного домашнего бульона на его долю выпал суррогат из пакетика лапши быстрого приготовления, а вечера в сладкой дрёме у разогретого ирори пришлось забыть, чтобы поскорее привыкнуть к серым приютским стенам.       И к одиночеству.       Впрочем, всё должно было обязательно наладиться, когда Ирука станет чунином, он убеждал себя в этом. И наладилось же. В какой-то степени. Сухие пайки, разделённые с товарищами на первых серьёзных заданиях, казались вполне сносными на вкус, пока трапезе сопутствовал смех и лёгкий дурман адреналина, а по возвращении в деревню можно было наградить себя ужином и выпивкой в каком-нибудь средненьком заведении. Ну, и, если случится, чьей-нибудь приятной, более интимной компанией.       Иногда эти мимолетные связи задерживались на дни или недели, реже — месяцы. Неизменным оставалось одно: Ирука никого не пускал на свою кухню, существующую, лишь чтобы изредка включать на ней чайник да копить в битой миске купоны на скидки в ту забегаловку.       Он просто смотрел, как другие шиноби, его сверстники, словно по какой-то не услышанной им указке разбиваются на пары. Кто-то по молодости-глупости даже женится, изменяет, плетёт интриги, ссорится, разбегается, мирится и ссорится снова…       Жизнь будто бы проходила где-то рядом с ним, по касательной. И однажды ему надоело. Всё: неудачные миссии, пирушки, «любовь» с коротким сроком годности. Тогда он выбрал жить и служить деревне по-другому, впервые почувствовал себя по-настоящему нужным и хоть чуть-чуть, самую малость счастливым. Одиночество больше не коробило, как и мысль о том, что плёнка с живой картинкой из детства всё ближе отодвигается к разделу «Несбыточное».       А потом в его жизни появился человек. Вернее, он в ней давно уже присутствовал, просто в какой-то момент вошёл без приглашения прямо через кухонное окно.       Крайне беспардонный.       Он умудрился нарушить каждую из Ирукиных личных границ. Выводил его из себя — до тряски рук и болезненно ходящих желваков. Обезоруживал нахальством и показушной пренебрежительностью. Часто говорил ужасно неуместные, даже скабрёзные вещи, появлялся как из воздуха рядом, куда бы Ирука не пошёл, смотрел прямо в глаза, стоял слишком близко… пах просто головокружительно и на вкус ощущался так же.       Больше Ирука не был счастливым.       Точно не в те тянущиеся дни и недели, когда его человек исполнял долг за пределами деревни на самых страшных, опасных и секретных заданиях, неизменно делегируемых именно ему.       И точно не тогда, когда Ирука в ужасе ловил себя на том, что мысленно уже называет его «своим».       Они редко разговаривали — так, чтобы долго и в открытую, — не вешали друг на друга ярлыки, не лезли грязными сандалиями в душу, но когда оказывались рядом, все звуки, цвета и ощущения становились ярче.       Этого оказалось достаточно, чтобы всё вокруг тускнело и обволакивалось тревожным мраком, когда тот человек уходил. Ирука в этой новой реальности не находил себе места. Днём он на автопилоте улыбался детям и кивал джонинам, но вечерами тоска цепко хватала его за локоть и уводила за собой…       …на кухню. Как на полигон.       Там не наточенные толком ножи как-то всё равно ухитрялись резать ему пальцы, а в пластырях они становились неловкими, и всё валилось из рук. Кипяток каждый раз сбегал, как нарочно. От молотого перца першило и сжималось горло, от лука — глаза заливало слезами, и он молча плакал, сдаваясь усталости, терзаниям несправедливости и подавленному страху потерять снова.       Солёные капли падали на горячую плиту, где крутились волчком и шипели, прежде чем испариться. Некоторые из них сорвались с ресниц раньше и успели промочить кулинарный журнал, который Ирука незаметно стянул на днях в учительской у Сузуме-сенсей.       Ничего, как всегда, не выходило.       На Коноху понемногу опускалась ночь. Ирука невидяще глядел в её чёрные глаза через окно, думая, что он, наверное, просто-напросто безнадёжен.       А сердце его человека, тем временем, билось всё быстрее и быстрее, пока верхушки деревьев приближали его к деревне.       Это чувство было новым для него. Он вообще мало чувств знал. Может, только боль — чаще физическую, — вину да опустошение, но их приходилось везде с собой носить, они вросли в кожу и потекли по венам. Без них он себя уже и не помнил.       Любовь же вообще казалась ему мифом — полусмешной выдумкой со страниц романов Жабьего Отшельника. Там, среди хитрых плетений словес, персонажи любили до изощрённого непристойно, часто не размениваясь на слова и поступки. Они любили телом, и было в этом, пожалуй, что-то рациональное, ведь для шиноби оно — не более чем инструмент, нуждающийся в регулярном обслуживании.       Так он думал, пока не встретил чунина, к которому теперь спешил. Резкий, громкий, бескомпромиссный, тот что-то сделал с ним — может, ещё когда ругал на чём свет стоит за запоздалые отчёты, а может, потом, когда шептал наедине, теряя голос, его имя: «Ка…ка-ши».       Целовал он так, словно хочет откусить от него кусок и забрать с собой. Обнимал, неизменно лишая воздуха, а на пике близости смотрел прямо в глаза, и взгляд было отвести невозможно — тёмно-карие радужки сливались с расширенными зрачками, гипнотизируя и приковывая.       Какаши хотел его. Сначала — просто хотел, а потом — сделать счастливым, ему бы только знать как. Ему бы только знать, может ли он хоть кому-то принести счастье…       Час перед рассветом, говорят, самый тёмный. Кивнув пустоте, в которой деревню неизменно сторожили АНБУ, и отсалютовав дежурным, он пошёл по ещё влажной после недавнего дождя тропе к жилым массивам. Спокойным фоном стрекотал хор сверчков. Ноздри жадно тянули поздне-летнюю свежесть. Сердце всё ускорялось.       Окно, как и тогда, в первый раз, оказалось открытым, но сейчас от этого вдруг стало не по себе. Тревожно: он один? Он в порядке? Он ждёт?..       Забравшись на второй этаж, Какаши невольно поморщился. Запах на кухне стоял не из приятных. Несло гарью, перестоявшим маслом, лежалыми овощами. Вокруг царил бардак: по столешницам будто прошелся ураган, эпицентр которого был обнаружен в раковине; под ногами, кажется, поскрипывала просыпанная мука… А из-за угла жёлтой ленточкой тянулся скромный источник света.       Какаши пошёл за ним, не зная, что сердце вот-вот застучит на пределе возможностей.       В уже знакомой спальне, на заправленной кровати, не удосужившись даже раздеться, спал его чунин. Весь взмокший, со спутанными волосами, он бормотал во сне и скрипел подушечкой пальца по журнальной странице, на которой красовалась огромная тарелка супа. Какаши мотнул головой и плавно присел на край матраса.       Что бы там Ируке ни снилось, он хмурился. Может, его сон омрачал образ какого-нибудь особенно раздражающего джонина? Самонадеянная мысль, но одна лишь вероятность её правдивости так грела… Убрав прилипшую прядь с его лица, Какаши провёл костяшкой пальца по скуле. Это было приятно. Мягко, ново. Они разное делали вместе, и от многого стоило гораздо сильнее смущаться, чем от мимолётно-нежного контакта.       Однако у него сейчас было особое значение. В нём Какаши чувствовал отличие от всего, что раньше испытывал, и поэтому, заворожённый моментом, замешкался, когда Ирука проснулся. Сперва он приоткрыл щёлочками глаза, а потом распахнул их широко, взволнованный, и перевернулся на спину.       Они оба замерли, рассматривая друг друга. Ни один, кажется, не дышал.       Какаши первым решился продолжить — прочертил пальцем невесомую дорожку от щеки Ируки к подрагивающему уголку его губ.       «Попросит — перестану».       Ирука тоже двинулся: плавно приподнялся сначала на локте, а потом на ладони, подаваясь навстречу прикосновению.       «Перестанет — сделаю вид, что ерунда…»       Его взволнованные пальцы набрели на страницу журнала, смяв её так, что картинка исказилась. Вдох, выдох, снова вдох — и на счёт три расстояние между их с Какаши лицами сократилось, а пути отступления стёрлись. Губы встретились с губами в жгучей нужде, тонко граничащей с первой робкой чувственностью.       Ирука взял Какаши за грудки и подтащил к себе, устраивая между раздвинутых ног. Тот тихонько посмеялся от такой инициативности, но противиться не стал. Ему неожиданно нравилось, как они не выходят за рамки, лишь изредка и даже скорее случайно делая поцелуй более влажным. Плавно, расслабленно, как будто у них есть всё время на свете, как будто они — не инструменты своей деревни, а просто люди, принадлежащие лишь самим себе и друг другу.       Журнал соскользнул с кровати и упал на пол, словно ощутив свою ненужность: тут Ирука знал рецепт, он был донельзя прост. Один лёгкий укус за верхнюю губу, поглаживания по плечам и спине с чувственным нажимом — по вкусу. В путаную копну серебристых волос — окунуть пальцы, «перемешать», замёрзшее за недели полевых условий, худое жилистое тело — долго греть. Довести по желанию до готовности или…       Какаши издал приглушённый стон и мягко отстранился, приподнимаясь и нависая сверху. Ему хотелось замедлиться и побыть немного в этой простой, ни к чему не обязывающей близости, пока у Ируки не щёлкнет, и они не начнут суетиться, разоружать его, осматривать, латать…       Всё ещё немного сонный, Ирука коснулся кончика его носа своим.       — Привет? — Он с неуверенной улыбкой наклонил голову вбок, ища глаза Какаши своими.       Тот тоже улыбнулся — сдержанно и застенчиво, будто боясь выглядеть слишком радостным и так накликать беду. Это заставило Ируку вновь забыть, как дышать. Его заветное детское воспоминание вдруг отодвинулось на задний план, уступая место новому, не менее яркому.       — Привет, — прошептал Какаши, прежде чем уткнуться ему в плечо, и Ирука крепко-крепко прижал его к себе, желая растянуть момент на подольше, впечатать, выгравировать в памяти.       Они оба уже знали, хоть пока и не озвучивали, что это — то, что между ними, — оно, впервые «то самое».       Настоящее. Такое, о котором не напишут ни в самом ярком и красочном романе, ни уж точно в кулинарной книжке.