Приснись мне

Каждый божий день. Каждый божий день Кастиэль видел перед собой любимые зелёные глаза. Каждую чёртову ночь. Каждую чёртову ночь его преследовал один и тот же сон. Кошмар. Он стоял посреди промозглой равнины с редкими и низкими кустарниками и взирал на громадное озеро, которое своим размахом могло посоревноваться с любым морем. Чистые воды отражали в себе небо, редкие облачка, что неспешно плыли вдаль, и белый диск солнца. Тёплый ветер трепал полы одежды, путал волосы и подгонял вперёд, к озеру. Но Кастиэль продолжал стоять, пустым взглядом пялясь на водную гладь. Зеркальную гладь. До одного момента. Недалеко от берега из неоткуда появилась высокая фигура. Знакомая фигура. Желанная глазам фигура. Широкая спина в отцовской кожаной куртке, с которой тот не расставался со старшей школы, клетчатая рубашка, торчащая из-под неё, джинсы, вечно испачканные в машинном масле и прочей непонятной грязи, босые ступни и ёжик русых волос, которые на ощупь были невероятно мягки. Тогда-то Кастиэль и смог шагнуть. И в этот же момент, словно почувствовав шевеление за спиной, человек направился прямо к воде. Сердце замерло. Сжалось. Человек ступил на гладь, будто та — зеркало. Прочное зеркало. И начал отдаляться. Кастиэль сорвался на бег. Однако, вопреки всем законам физики, чем ближе он становился к берегу, тем дальше уходила фигура любимого. Стиснув зубы и не обращая внимания на жалящие и непозволительные для альфы слёзы, Кастиэль продолжал бежать. Лёгкие горели, челюсть ныла. Колючий холодный ветер подбирал слезинки, обжигал щёки, губы. Раздражал. Кусал кожу. В один момент берег замёрз. Стоило ступить на водную гладь, как та обратилась льдом. И вокруг всё сковал холод: земля и булыжники покрылись редким снегом, жухлые кусты и травы — изморозью. Кастиэля это не остановило. Следы ботинок прорезали насыпь снега, верно следуя за босой поступью. — Дин! — вырвался сквозь зубы сдавленный крик, прокатившийся по глади льда. Дин остановился. Сердце радостно подпрыгнуло. Услышал! Позволив себя оступиться на миг, Кастиэль рванул вперёд с новой силой. До Дина оставалось метров десять — не больше, — когда тот развернулся и, протянув руку, умоляюще шепнул со сведёнными бровями: — Не отпускай меня, Кас. Оставались считанные сантиметры до протянутой ладони, когда Кастиэлю явилась улыбка на веснушчатом лице. Не испуганная. Сожалеющая. И очень ласковая. Улыбка на лице, которое не менялось во сне. Лёд треснул. Грохот наполнил округу, оглушил. Аккурат под Дином проломился лёд, вмиг проглотив любимого. И тут же зарос обратно. Кастиэль упал на колени в тот же миг, из раза в раз свято веря, что успеет схватить Дина. Но никогда не успевал. Раскрытая ладонь больно ударилась о лёд. Взгляд столкнулся с замёрзшей водой. С гладкой стеной, за которой в ледяных водах тонул человек, по которому стенало сердце. Со стеной, через которую он не мог пройти. Если раньше Дин был значительно ближе — почти что под самой глыбой льда — и держал глаза открытыми, силясь точно так же прорваться к нему сквозь толщу, то сейчас… С каждым пройденным годом Дин отдалялся всё больше. Всё дальше. Уносил за собой пузырьки воздуха, погружался всё глубже и больше не смотрел на него. Даже не пытался. Не слышал. Не слышал ни крика, ни зова, ни ударов кулаков о лёд. Не видел ни крови, окропившей налёт снега, ни слёз, что стекали ручьями на лёд. Ничего. И так на протяжении десяти лет. Каждую чёртову ночь Кастиэля преследовал этот кошмар. Сон. Каждую чёртову ночь он видел, как муж уходил под лёд и тонул, а сам ничем не мог помочь. Каждую чёртову ночь ему свыше даровали благословение. Благословение увидеть Его. Дина. В сознании и на ногах. Милостиво даровали шанс услышать его голос, который, хвала Всевышнему, не забывался. Но не позволяли спасти. В конечном итоге Кастиэль и привык, и нет. Во сне он не оставлял попыток спасти, но, по крайней мере, начал просыпаться не от собственного крика. Научился. Пришлось научиться, чтобы жить дальше. И никого не пугать. Каждое утро встречало его сладостной болью. Жизнь и смиловалась, позволив такому чуду родиться на свет, и наказала его, отобрав другое чудо. — Папа, мы же опоздаем! — крикнул звонкий голосок прямо над ухом, и Кастиэль, уже выбравшись из пут сна, приоткрыл глаза и улыбнулся. Вот оно — чудо. Мирабель, дочурка. И боль, и свет его жизни. Почти полная копия мужа. Изумрудные глаза, в которых плясало озорство со смешинками и реже — серьёзность. Чуть вьющиеся русые волосы до плеч, вычесать жвачку из которых было одним из сложнейших испытаний в его жизни. Скудная россыпь веснушек на щеках и плечах, когда у мужа их было настолько много, что Кастиэль собирал из них целые созвездия. Аккуратный носик, губки бантиком… Куколка. Самая настоящая куколка. Но только семьи Новаков и Винчестер, а также некоторые страдальцы знали об истинном облике десятилетнего ребёнка. Демонёнок. Истинный волчонок в овечьей шкуре. Они с Дином бы спелись… — Ну пап! — пихнув его в грудь, буркнула Мирабель, когда Кастиэль нечаянно провалился в мысли, так ничего и не ответив ей. Давненько с ним такого не происходило. Но плохо то или хорошо — не ведал. Улыбнувшись, Кастиэль потрепал русую макушку, путая непослушные волосы и не беспокоясь о том, как долго придётся их расчёсывать, чтобы заплести. — Доброе утро, Мира, — хрипловато поприветствовал он и притянул дочку, скорчившую недовольную моську, к себе. Та чуть побрыкалась из вредности и обняла его за шею. Уткнувшись носом в мягкие волосы на макушке, Кастиэль вдохнул. Домашний уют, клубничный шампунь, запах горького шоколада молоденькой альфы и сладкая частичка, доставшая от Дина. Крошечная, но она была. Всегда. — С днём рождения, малышка, — шепнул он и зажмурился. Слёз не было. Только надежда. Сегодняшний день приходился юбилеем. Десять лет ожидания. Десять долгих лет воспитания в одиночку. Прошло десять лет с того момента, как Дин, его жизнь, свет и любовь, подарил ему лучший подарок и забылся сном из-за одной давней неприятности, напомнившей о себе весьма внезапно. Напомнившей и сломавшей жизни супругов. Десять лет как родилась их дочь. Десять лет как его муж впал в кому. Кастиэль продолжал ждать.