Теперь он не навредит.

Теперь он под контролем. Теперь он не навредит. Наверно.

Три предложения, что вертятся в голове последние недели, что он находится рядом с Разумовским. Теперь уже не Сережа, даже не Сергей, что ж говорить о ласковых прозвищах, что были настолько давно, что язык не поворачивается сказать. Он перестал быть ему близким другом, перестал быть ему просто знакомым, он—враг. Которого Волков ненавидел, презирал и не желал даже контактировать. Но чувство долга еще с детства было превыше всего, отчего сейчас они живут в небольшой квартире, в которой всего две комнаты, и в одной из них заперт Разумовский, с которым он даже не общается, лишь передает еду по расписанию и таблетки, что прописал врач. Волков даже глаз не поднимал на него, не хотел видеть побитого некогда друга, у которого взгляд был чуть ли не прозрачным и смотрящим в никуда. В комнате его всегда витало чувство вины, страха и слез. А при каждой встрече он пытался заговорить, или просто шептал: "прости, я не хотел, извини..". Брюнету было тошно не только от себя, но и от его извинений, ведь тот прекрасно понимал, что тогда был не Сергей, было другое существо, мерзкое и ужасное, что звалось Птицей. Именно она выстрелила в Олега, и не один раз, а целых 5, сделав парочку отверстий в его теле, особенно нервировало то, что в ухе. Потому что маячило перед глазами постоянно. Потому что было на виду. Сергей же ненавидел себя за все, абсолютно. Начиная с того, что не помнил того как стрелял, и не хотел бы, но зато помнил, то как истекал кровью человек, которого он любил, дорожил и боялся потерять, но сам в итоге этому поспособствовал, а заканчивая тем, что он боялся, что останется один, совсем, без Олега, такого холодного и безэмоционального, но каждый раз шипящего от боли, ведь раны не правильно зашиты и каждый раз открывались, когда тот делал резкие движение. А делал он их часто, ведь как только двигался сам Сережа, то от него шарахались как от чумного. Страх. От самого родного человека исходил лишь страх. А так хотелось почувствовать родные, теплые руки и медвежьи объятия. Но уже такого никогда не будет. Сережа сам не допустит, он сам себе не даст, он сам себя никогда не простит. Очередной день, очередная порция еды в комнате, где была лишь кровать, да тумбочка небольшая, где хранилось всего пару вещей, не более. На окнах стояли решетки и были убраны ручки, чтобы открыть ничего не получалось. Все меры предосторожности. —Разумовский, еда,—дверь открывается, после чего в проеме появляется и сам брюнет, с таким же холодным и презирающим взглядом, но теперь смотрящим уже на рыжего, что был тощим донельзя, так еще и весь дрожащим. Вот только жалко не было, а щемящее чувство быстро было заглушено. —Прости, я не мог его контролировать, честно,—шепчет судорожно, и глаза бегают, ясно-голубые, словно небо, такие родные, но в тоже время ненавистные, ведь в них некогда была янтарная желтизна,—Прекрати смотреть на меня так холодно, пожалуйста, Олеж.. —Не называй меня так, мы с тобой никто друг другу,—шипит на него, и еду быстро на кровати оставляет, даже до тумбочки не доносит, где обычно оставлял,—Думаешь у меня сердце от жалости защемит? Я ненавижу тебя. Вылетает пулей из комнаты, даже не оборачиваясь, даже дверь не закрывая, напрочь забывая о ней. Ведь внутри все переворачивается от такого жалостливой просьбы. Олег прекрасно понимал, что тогда был не его Сережа, которого он знал с детства, которого он любил. Но сейчас..сейчас было все по другому. Чужие слова резали слух. Некогда признания в любви превратились в ненависть. Причем слова сказаны не в порыве злости, а по настоящему. Слова те едкие, что кожу разъедают, да впитываются в память, а на сердце раны раскрывают. —Я себя тоже..,—в след тихое отправляется, даже на дверь открытую не смотрит. Он не хочет выходить, не хочет мешать, не хочет быть обузой. Ничего не хочет, лишь чтоб обняли. Тело содрогается от новой волны слез, что душат словно змеи, да отпустить никак не могут. Сережа устал.

"Прекрати реветь и себя жалеть.",—единственное что прилетает на старый телефон, что отдал ему Волков на днях, чтоб тот мог писать ему, когда не желал контактировать, но передать что-то надо было.

"я просто снлва хотел чтобы тв посмотрел на мння как ранбше",—печатает дрожащими руками по мокрому телефону, что от слез таким стал, вот только их он мог остановить, вытереть, а тремор никуда не делся, и не денется, он с ним всю жизнь будет.

Сообщение прочитано, а собеседник в сети, вот только ответ ждать долго приходится, но будет ли он вообще? Сергей не уверен, оттого поднос с едой подтаскивает к себе, да булку медленно жует, вновь просто смотря в пол, думая о том, насколько тот виноват пред лучшим другом. Вина никогда не уйдет из его жизни. Оттого сообщение с всего лишь с парой слов окончательно убеждает его, что его никогда не простят: "Не будь эгоистом." Волков лишь к ночи, когда идет забирать поднос с едой замечает, что дверь открыта, а значит Сергей мог сбежать или найти хотя бы нож, чтоб добить его, когда он так уязвим и ничего сделать почти не сможет. На негнущихся ногах заходит в комнату, и сразу кидает взгляд на кровать. Пустая. Еще секунда чтоб осмотреть комнату и заметить рыжую макушку в углу. Выдох. Подходить к тому не осмеливается, зато поднос забирает и лишь тогда замечает, что телефон горит, и на нем выведено лишь пару предложений: "Солнце светит с утра, мешает спать. А я не хочу просыпаться". Расслабляется, значит не Птица затаилась в углу. Это успокаивает окончательно. Вот только сейчас он обращает внимание, насколько маленьким и беззащитным сейчас был Разумовский, свернувшийся калачиком и мелко подрагивающий то ли от холода, то ли от тремора. В любом случае у Олега внутри тянет комом, что на жалость похож, вот только чувствовать такое к своему убийце он не хотел. Взяв из соседней комнаты плед, он накрывает им парня рыжего, и лишь после уходит. Закрыв дверь. Утром вновь отворяется. Вновь замечает, что Сергей смотрит усталым взглядом, словно сквозь стены, и лишь устало голову поворачивает на Волкова, что в футболке обтягивающий стоит, да просвечивает ранами еще никак не зажившими, да кровоточащими, вот только рыжий их не сразу замечает, ведь на подоконнике сидел, да в окно глядел завороженно. —Ты неправильно их бинтуешь, я могу помочь?,—говорит громче, будто голос прорезался у птенца, а сам губы скромно поджимает, да пальцы в кулак сжимая, явно оставляя следы на ладонях бледных. —Никогда не смей прикасаться ко мне,—вновь строгий тон, армейский, на который нельзя ответить отказом, лишь кивнуть и выполнить приказ,—Таблетки пей, я устал их находить под кроватью. —Извини, олеж, я не буду больше об этом говорить,—лепетать начинает вновь, и кивает, словно болванчик, у которого механизм заел, и тот теперь никак перестать не может. —Прекрати извиняться, бессмысленно это, раздражает только,—фыркает, да глаза закатывает, видя как рыжий вновь начинает кивать, да слезы сдерживать пытается. На удивление сегодня ничего не сжимается. Вот только в глазах чужих он вновь тонет, как раньше, в университете, когда часто заставал друга на подоконнике, печатающего что-то на ноутбуке. Это ошпаривает как кипятком, отчего приходится вновь отойти на пару шагов, да дернуть плечом нервно, чувствуя боль, что отдается по телу. Срочно нужно уходить. Что он и делает. Он не имеет права привязываться, он не может любить его. Лишь ненависть. Этим все сказано.

"мнн снятся кошмарв, и от таблеток плохл",—последнее что хотел видеть брюнет в два часа ночи, когда тот отсыпался после смены на работе, но долг пред мужчиной выше. А только ли долг?..

"И? Становилось бы лучше, если принимал их вовремя, не надумывай.",—быстро сообщение, и включение режим "не беспокоить". Больше его сон никто не потревожит, вот только не идет он теперь. Зато мысли лезут в голову, а вдруг впрямь плохо ему и мучается тот ужасно, а Волков так наплевательски относится к его словам. Но с другой стороны, пускай мучается также как и мужчина сейчас. Ему тоже больно, ему тоже сложно. Так пусть не один он страдает. Эгоистично.

"тв мне снилсч сегодня",—пишет по утру, когда уже еда оказывается у его стола, да вновь горсть таблеток, что обязательно нужно выпить в течение дня. А как же хочется их всех залпом, чтоб наконец перестать чувствовать эту терзающую и ноющую боль внутри.

"Значит спишь хорошо.",—моментальный ответ, после которого внутри разгорается надежда на то, что у них может быть какая никакая дружба, вот только за этим прилетает еще одно сообщение, от которого глаза начинают блестеть и Сережа готов начать заново верить в чудо,—"Ты мне тоже снишься."

"прввда?!",—руки дрожат от предстоящего ответа, который в голове уже сформировался, и от которого впрямь может зависеть жизнь рыжего гения.

"Это всегда один и тот же сон.",—внутри все обрывается, словно лифт рухнувший вниз в шахту, где внизу копья, ведь сердце будто пронзает, разбивая уже не на осколки, а на щепки.

"прости, волче",—вновь ком в горле, вновь тяжесть на сердце, а желудок скручивает от нарастающего желания вырвать. Ему тошно от себя. Он ненавидит себя. А больше всего больнее от того, что его ненавидит родной человек.

"Не называй меня так, Разумовский.",—хочется лезть на стену от последнего сообщения, лишь бы забыть его.

Вот только брюнет за стенкой сам готов лезть на потолок, лишь бы не быть столь грубым, наоборот успокоить и приласкать рыжего, но он не может переступить через себя, не может простить, точно не сейчас, когда его раны раскрываются каждый вечер, а перед глазами маячат янтарные глаза, что без разбора стреляли в его тело, и лишь фраза "шестой пули я могу и не пережить..", остановила Птицу, что выпорхнула из разума Сережи, оставив лишь растерянный взгляд и тремор. А простит ли когда нибудь вообще? Бывший военный не уверен.

"Таблетки на столе в кухне, дверь оставлю открытой. Я по делам. Буду не скоро."

Единственное ночное сообщение, которое как-то тормошит спящего больного, что вновь забился в угол, то ли впрямь солнце мешает, то ли от демонов своих убегает, вот только в углу он не растворится сам себя только загоняет в него.

"тв доверчешь мнн?! я буду скучатб",—моментальный ответ, Волков даже на первый этаж не успел спуститься. А уже получил новое сообщение, которое его выбешивает, да из колеи выбивает. Нет он не доверяет, ему даже страшно это слово по отношению к Разумовскому. А тот будто давит на больное, еще и скучает.

"Блять, да не доверяю я тебе, никогда не буду, ненавижу все что связано с тобой. Вожусь с тобой лишь из чувства долга, у меня к тебе нет никаких чувств. Никогда не будет как раньше, ничего не вернется, все в прошлом и виноват в этом ты! Сделай одолжение заткнись и не пиши мне без дела.",—быстро печатает, пока машину заводит, да выезжает с парковки в сторону соседнего района, где у него встреча с давним другом назначена, где передохнуть он сможет и где мозги ему делать никто не будет. Режим не беспокоить спасет.

Уже в самой квартире, что была домашней и уютной, о которой когда то мечтал и сам Волков, чтоб жить в такой вместе с Сережей на пару и обустраивать ее с нуля, дабы в самой квартире явно было видно, что это их уголок. Вот и сейчас его встречает как всегда недовольный бурят, что лишь кивком головы встречает, да указывает, где блондин в татуировках сидит. —Волче, чего смурной такой, не уж то твой рыжик опять за пистолет взялся?,—скалится, да смеяться начинает, когда видит, как мужчину передергивает. Любил он раздражать друга давнего, что еще с армии знал. —Помолчи, а, устал,—бурчит, усаживаясь за кресло напротив, да прикрывает лицо пряча взгляд, ведь в нем плещется вина и усталость давняя,—Так ненавижу его, в печенках сидит, весь из себя невинный такой, дак воротит от него ужасно! Но внутри понимаю, что не он тогда был, совсем другой человек. До сих пор тянет к нему, люблю и дорожу им. —Ну брат, стокгольмский синдром у тебя,—тянет первое слово, да за реакцией наблюдает, ведь интересно как среагирует на правду его одичалый друг,—Брось ты его, да поехали с нами по городам, нахрен он тебе нужен? Глаголит по привычке быстро, да четко и понятно разъясняется, ведь та же привычка, выработанная годами жизни в наемниках, когда нужно было говорить все четко и по делу без прикрас. —Доведете вы друг друга и сдохните оба,—вновь спокойный тон, вот только от Алтана в проеме дверном, что влез в диалог чужой. —Рот закрой свой, блять!,—пылит, да с дивана вскакивает, чтоб подойти к мужчине с волосами длинными и как раньше разъяснить все на кулаках, ведь так легче. Ведь так не нужно разговаривать. Не нужно думать и решать проблемы. —Эй! Угомонись, со своим разбирайся, а Алтана не тронь,—встает вслед за брюнетом, да хмурится, замечая недобрые искры в глазах чужих черных, что всегда появлялись когда о е г о Сереже говорили, лишь за него он готов был убивать, даже когда в ссоре. —Да пошли вы все!,—тяжелыми шагами выходит из квартиры, хлопнув дверью, да сразу за ней по карманам шарит, в поисках пачки сигарет, коя стала для него лучшим другом, самым близким и родным. Его спасательным кругом, который не давал ему утонуть. Открытая пачка, совсем новая и еще даже половины не использовано, зажигалка, коя подпаливает кончик, да наконец желанный едкий дым, что по легким растекается словно мед по ложке. Дым спасает, отвлекает от мыслей дурных, да наконец расслабляет, ведь сейчас это то что ему нужно. Облокотившись на машинную дверь, телефон наконец включает, да режим не беспокоить выключает, отчего на телефон прилетает всего несколько сообщений от контакта, что никак не переименует "Рыжик Рёжа".

"прости, олеж, я не хочу твоих страданий

хотел просто твоих объятий и чтоб ты смотрел на меня так как раньше.

знаю что ты никогда не простишь меня, я сам себя никогда не прощу, что уж говорить о доверии. я обуза для тебя, я знаю это, не хочу ею быть, легче просто со всем распрощаться. все будет чисто, обещаю, позаботься о марго только. прости за все, люблю тебя."

Волков впервые за столько лет видит столько грамотное сообщение, без ошибок, что были либо от того, что времени мало было и хозяин сообщений торопился, а после вовсе из-за тремора, когда по клавиатуре не попадал. Впервые что-то внутри сжимается, впервые что-то тянет вниз, и только после брюнет осознает, что он сам сползает по машине вниз, вновь и вновь перечитывая сообщение. Прощальное сообщение. Впервые Волков подумал, а что же он будет делать без Сережи, кто у него останется? Никто. Останется только сам Волков, что не протянет и дня без голубых глаз, что каждую ночь снились и молили прощение, а потом и утром были точно такие же. Знал бы, что на самом деле Разумовский винил себя намного больше, чем думал сам мужчина. Знал бы, что после его последнего гневного сообщения, Сергей зажмет рот рукой, прикусив тыльную сторону руки и навзрыд заплачет в смеси с отчаянным криком, который в памяти комнаты отпечатается, и больше никто не услышит. После получаса встанет в полубреду, да поплетется в кухню, которую перероет, все выкинет на пол в поисках хоть чего-то острого, похожего на нож или осколок. Пустота. Лишь пластмассовые приборы, которые в порыве отчаяния рыжий разбросает по полу, а холодильник пустой. Нет еды. Волков все продумал, будто догадывался, али просто умным был и все убрал давным-давно. Вот только про ванную комнату забыл, где зеркало было, которое в отчаянии разбивается, идя трещинами по всему периметру, вот только из рамы не выпадают и приходится ударять несколько раз, лишь бы отпал кусочек лакомый, самый острый и самый желанный, словно наркоман ищет дозу. Вот только "доза" последняя будет сегодня. Наконец ногтем поддевает, выуживая осколок, которым сразу успевает пораниться, разрезав подушечку пальца, только не заметит он этого. Сейчас он уже ничего не заметит. Все еще дрожащими руками хватается за осколок, что врезается в его ладонь, рассекая бледную веснушчатую кожу, а после уже на самом предплечье движения быстрые, злые, остервенелые, отчего кожа за пару секунд становится розовой, а после кровавой. Кровавым становится все вокруг, начиная от тела, заканчивая стенами, куда попадает венозная кровь, что выплескивалась из его тела. Когда оно начинает ослабевать осколок сам выпадает из рук, а глаза начинают закрываться, означая, что скоро ничего его не будет волновать. Вот только мешают ему, точнее всего лишь один человек, с черными волосами и глазами, что после сообщения того, в машину на негнущихся ногах залазит, да педаль газа вдавливает в пол, игнорируя все правила дорожного движения, светофоры и нормы приличия. Сейчас была лишь цель, а бывшему наемнику только она и нужна, лишь бы добиться её. И впрямь уже спустя жалкие минуты он оказывается напротив дома, где жили те последние месяцы. Забегает в квартиру, открывая дверь входную чуть ли не с ноги, даже на поиски больше времени уходит, ведь на кухне пусто, лишь вся перевернута, но это мелочи. Вторая комната пуста и чиста, там жил сам наемник и лишь в ванной приглушенный свет горит, куда тот и забегает в спешке и видит лишь бледное тело. "Опоздал..",—первая мысль, потом припадает к телу некогда любимого человека, судорожно ища пульс, и благо он есть, медленный и еле заметный. Отчего сразу раны зажимать начинает, да полотенцем словно жгутом перевязывать, лишь бы выжил. Волосы рыжие откидывает назад, дабы вновь лицо бледное увидеть, вдруг глаза откроет, он должен их увидеть. —Серый, давай, очухайся, пожалуйста,—молит как его когда то сам Сережа молил, вот только теперь ему не до этого,—Серый, ну, Сережа, блять! Что я делать без тебя буду. Голос надрывается, а руки точно как у возлюбленного дрожат, пытается сильнее рану перетянуть, да пульс щупает постоянно, лишь бы был. Больше ничего не нужно Волкову. —Прости, грязно получилось,—глаза приоткрывает, шепчет так, что не слышно почти, но Волков все услышит, да увидит желанные глаза, что грустные такие,—Не надо было, тебе же противно меня трогать,—руку свою забрать пытается, да отползти от татарина пытается, что в ступор на пару секунд впадает, да после лишь хватает, не давая тому и с места сдвинуться. —Заткнись, просто заткнись!,—шикает на того, да лежать оставляет на полу, забирая осколки, выкидывая из в мусорку сразу, не желая видеть. Лишь после берет аптечку, вновь усаживаясь напротив рыжего комочка, начиная рану нормально уже обрабатывать, да перевязывать туго, чтоб больше крови не было. Саму ладонь вторую также делает, отчего на мумию рыжий похож становится. Все это время молчат, каждый думает о своем, но в одном их мысли схожи: "Зачем это все?". Они не разговаривали о том случае, даже спустя неделю, но оба молча шли на контакт. Волков перестал запирать Разумовского и разрешил тому бродить по квартире пока его не бывало в ней, и даже чаще стали пересекаться в комнатах, будто специально подгадывая момент дабы пересечься. Они молча сидели рядом друг с другом, наслаждаясь молчаливым обществом, будто как в старые добрые, еще в старой общаге, когда те, лежа на полу просто молчали и наслаждались жизнью. Сейчас они не были расслаблены, оба напряжены, но искренне пытались это исправить. В один из таких разов Олег тихо промолвил. —Я не знаю, смогу ли простить тебя, но понимаю, что это не повод с тобой так обращаться, извини,—поднимает глаза темные, что впрямь в сердце самое смотрят, которое на ладонях сейчас окажется чужих. А в глазах голубых напротив вовсе надежда зарождается и он вновь кивает лишь, скромно улыбаясь уголками губ, вот только улыбка получается ужасно грустной, да уставшей. —Волч..,—не договаривает, тихо чертыхаясь, да губы в тонкую линию сжимая, будто сам себя внутри ругает,—Олег, мне кошмары снятся до сих пор, я могу поспать с тобой в одной комнате? Я боюсь что опять он придет. Тишина в ответ гнетущая, тяжелая и уже будто дающая свой ответ, и тот явно не положительный, скорее вновь грубый и резкий. Который и ожидает услышать рыжий, даже не надеясь на хороший исход. —Я постелю себе на полу, ты на кровати, станет дурно буди,—отвечает медленно, будто осмысляя свой ответ, да решаясь также на такой шаг отчаянный. Ведь страх никуда не ушел, ему до сих пор страшно, что его убьет Птица, но страх за жизнь Сережи сильнее, отчего приходится выбирать из двух зол меньшее. И меньшее это постелить рядом с собой и спать всю ночь вместе рядом, почти под боком друг друга. Никто из них тогда не признается, что впервые за все время спали крепким сном. Сергей на утро вовсе проснулся с тонкими косичками, что распутать не получалось вовсе.

"тв заплел мнн косички??",—утреннее сообщение было неожиданностью, ведь брюнет не ожидал, что почти сразу после его ухода наработу ему что-то напишут.

"Секрет. Завтрак на столе.",—усмехается, мотая головой устало, радуясь такой небольшой шалости, будто окунаясь в детство.

"я распутатб не могц",—"ребенок"—думает Волков и оставляет лишь лайк на его сообщение, быстро ответив, что вечером разберемся. И ведь впрямь вечером оба сидят на диване и пытаются распутать чертовы косички, за которые себя был готов проклясть уже сам татарин, ведь руки устали, особенно та, что защита после пуль была, ею он трясет чаще, пытаясь сбить напряжение.

—Я могу правильно зашить тебя?,—поворачивается, смотря на военного, что замер с его волосами в руках, что словно огонь были, вот вот и обожгут. Явно думает, неприлично долго, но в такой ситуации никак. Ведь вновь страх, а если эта игла в артерию его попадает, всадят безжалостно, али специально швы неправильные подберет. Но довериться приходится, ведь устал Волче с ноющими ранами ходить, отчего лишь кивает, принося ему иглу и нитки на пару с бинтами и спиртом. Молча разрешая себя латать, по другому это и не назвать. И сразу вспоминаются подростковые года, когда Волков дрался за Сергея, коего обижали другие мальчишки во дворе. Всегда бой был не равный ведь против брюнета было больше людей, и тот возвращался с "боевыми шрамами", которые обрабатывал естественно рыжий. Прошло больше 10 лет, а те также сидят напротив друг друга. Как раньше. Дни тянутся медленно, но для двоих влюбленных это только плюс, ведь те проводят больше времени вместе и наконец пытаются найти общий язык? Вечера стали не только молчаливыми, но и разговорчивыми, ведь каждый хотел что-то да рассказать, ведь те не виделись до этого столько лет и сейчас хотелось наверстать упущенное время. Они делились переживаниями и смешными рассказами, что случились с ними. Сближались. —Знаешь, Серый, я не смогу может простить тебя, но я не могу обращаться с тобой так плохо,—молвит в один из их вечеров совместных, сидя друг к другу спиной, еле касаясь. Ведь такое в лицо не скажешь, не хватит сил, даже не смотря на то, что хватало сил на убийства, но такое..это другой уровень. —Спасибо, Волче,—улыбка на лице растекается, да вот только сразу прячет ее в руке дрожащей, боясь испортить такой личный, можно даже сказать интимный момент,—Я могу тебя обнять? Тишина становится ему ответом, а улыбка сползает с лица, осознавая свою ошибку, ведь чужая спина сзади напрягается, да расслабляться не собирается явно. Значится Сережа вновь оплошал, вновь провалился и допустил смертельную ошибку, которую точно будет не исправить. И все что они строили и налаживали последний месяц, сейчас испариться. Это убивает, это напрягает и гложет. Зря он сказал. И ожидал он всего самого плохого, что Волков его оттолкнет вновь, скажет, что Сергей грязный и ненавистен ему. Ожидал всего, но не того, что через пару минут тишины и раздумий со стороны Волкова, послышится скрип дивана старого, да его же руки окажутся на его талии, подтянут к себе поближе, прижимая к груди массивной, в коей до сих пор красовались шрамы от пуль. От такого проявления нежности страшно было даже вздохнуть, не то что пошевелиться и что-то спросить. Отчего мысли роем вертелись в голове мужчины, загоняя его в угол у себя же в мыслях, вот только вырывают его вновь. —Расслабься, хватит загоняться,—как всегда спокойный и бархатный голос раздается сверху, после чего сильнее стискивают в объятиях медвежьих, по которым он так сильно скучал. —Спасибо,—шепчет тихо, стараясь расслабиться, откидываясь на чужое плечо, вдыхая одеколон мужской, коим всегда пах Олег, такой домашний и родной. Сережа не мог в это поверить. И боялся, что сейчас закроет глаза, откроет и это откажется сном. Но к его счастью, это было по-настоящему. Все было по настоящему. Начиная с того, что его обнимал Волче, дыша в его макушку, а заканчивая тем, что он становился…счастливым? Ведь у них еще все было впереди. Заново выстраивать доверительные отношения, в коих Олег начинал чаще доверять Сергею, вначале работу по квартире, а уже после и свое тело и чувства. Заново учиться жить вместе, обустраивая квартиру, в кою они переехали, желая забыть прошлое. Заново учиться разговаривать, обсуждая насущные проблемы в их отношениях, а заканчивая глупой болтовней (в основном, конечно, болтал Разумовский, а Волков внимательно слушал). Ну и конечно, заново учились любить