страх

у санеми, учитывая всё им пережитое, умения выражать свои чувства не имелось от слова совсем. все, что он умел показывать, а оттого и делал это с утроенным рвением - агрессия. потому он и вел себя так грозно, никогда не держа в себе ни злости, ни нежности, которая из-за того самого неумения переваривалась в его голове и выражалась так же агрессивно, как и все, что он вообще делает. гию, кажется, слишком хорошо умел отличать переваренную в гнев нежность от серьезного раздражения. или он просто был законченным идиотом, коим шинадзугава прозвал его у себя в мыслях. да и не только в мыслях. он слабо улыбался каждый раз, когда санеми недовольно глазел на приготовленные томиокой угощения, когда старался проявлять хоть что-то похожее на здоровую заботу с дрожью в руках и хмурым лицом. санеми в слишком уж агрессивной манере спрашивает о его состоянии, и гию этого более чем достаточно. он чувствует себя счастливым когда просто находится рядом, перекидывается парой бессмысленных фраз, когда санеми щурится на него, подбирая, что для него нехарактерно, правильные слова. с томиокой достаточно было лишь согласиться на недолгий разговор, который он у санеми молча выпрашивал в течение довольно долгого времени. вот ошивался где-то неподалёку и все, а шинадзугава со временем и не против подобного стал. потому что гию был тихим и не так сильно раздражал: он мог просто молча сидеть рядом, так же тихо ходить по пятам, и только посмотришь в эти его синие глаза - сразу дух спирает. вслед за симпатией к томиоке у санеми появился и страх. страх вообще был неотъемлемой частью его жизни, боязнь потерять оставшихся близких ему людей - это то, о чем он, против своего желания, думал и то, что видел в своих ночных кошмарах. с каким ужасом он представлял себе смерти ближних знает, наверное, только гёмей. гию хотелось ранить. да так, чтобы он сражаться больше не в силах был, вынужденный уйти с такой опасной работы. хотелось закрыть в каком-нибудь ящике и проглотить ключ, лишь бы он не выбрался и не умудрился пострадать. и ведь не получится его огораживать так же, как и генью - томиока коллега, он, хочет санеми этого или нет, будет связан с истребителями, будет продолжать рисковать своей жизнью. но сказать об уходе с звания напрямую мыслей даже не приходило, ведь мотивы столпа были чисты так же, как и его грёбаные глаза. и шинадзугава не собирается отговаривать его - это ведь бесполезно. томиока понимает. не знает, передает ли он это понимание через свои взгляды, но очень старается, потому что говорить о таком они еще не привыкли. надеется и на то, что секундные прикосновения к чужому напряженному плечу перед уходом хотя бы слегка утешают, заверяют о том, что гию уходит не навсегда: обязательно вернётся, нигде не пострадает, не умрет, придет целым и невредимым. и он видит такие же немые обещания от санеми, который то и дело поглядывает на него, хмурится и кивает, вызывая легкую полуулыбку. и они оба верят в эти обещания, просто потому что другого выбора им не дано.