Танатофобия - боязнь (твоей) смерти

«Я люблю все свои шрамы. И хочу заработать новых.» Это вряд ли относится к Олегу. Вряд-ли вообще относилось. Он их не ненавидел. Но и не любил. Они просто были. Просто были, как что-то данное, неизбежное, но заслуженное. Олег не скрывает отвращения, когда смотрит в зеркало. И каждый он отчетливо помнил, как заработал. Начиная неровным ожогом на виске и заканчивая длинными уродливыми полосами бича Сирии. Да, плен… он в его рассудке отпечатался так твердо, что вымыть его ни смогло ничто. Тот Олег, со сломанными ребрами, умирающий от обезвоживания и каждый раз едва не задыхающийся от боли знал, что за ним не придут. За «мертвыми» не приходят. Примета плохая. И после того, как он выпустил почти по обойме в ебальник каждого урода, ему… стало легче. Потому Олег посчитал, что поступает правильно. Знал бы «тот Олег» как сейчас он себя за это ненавидит. Стал жертвой человеческой жестокости. Именно жестокости. А война и жестокость — это две разные вещи. И именно такие шрамы он видел на его спине тоже. Внутри снова все болезненно скручивается, к горлу подкатывает тошнота. На душе — мерзко. Мерзко и страшно. Волков покрыт шрамами войны. Они не болят. Болят другие. Таких шрамов у Олега не так уж много. А у Серого — все. И больно осознавать, что это не затянется. Сам Олег был в ужасе, когда понял, что не все раны зарастают и исчезают без следа. На месте некоторых остаётся ужасный шрам. Будет ли Серый так же напуган? Конечно будет. В этом уж Олег не сомневается. В груди резко кольнуло болью. Волков шипит сквозь зубы, сдергивает остатки бесполезный повязей и ваты с уха. Вот, еще один. От трех остальных пуль — только черные синяки. Он уверен — сломаны ребра. Тупая, схожая с той боль прошивает тело почти при каждом неправильном вдохе. А может повезло — может, лишь ушиб. И еще одна прошивает предплечье. И еще один — длинный — режет пополам бровь. И последний он получил тоже от «Серого». Хотя из последних сил пытался сохранить хотя бы лицо. Лишь бы он все-таки смог на не взглянуть с прежними чувствами и не бороть их отвращением. Ну и тут Олег проебался. Даже не удивительно. «Ты же не хотел возвращаться. На что же ты наделся?» — спрашивает издевательски сам себя. «Хотел. Много ты знаешь.» Нет. А сам не знает, на что наделся. Настолько уже погряз в самообмане, что мерзко. Боже. Когда Олег возвращается в комнату, его натурально рубит. Дико хочется спать. Но нельзя. Через силу открывает ноутбук, листает новости, просматривает сайты. И плевать, что перед глазами — мыло и по пять раз приходится перечитывать строчку. Он должен. Сергей не шевелится. Не шевелится, но дышит. Спит. За окном снова темень. И снова проклятущий дождь. Волков, правда, уже привык.

_____________

Олег просыпается резко, будто от болезненного тычка промеж ребер. И еще какое-то время неподвижно смотрит в уже потухший монитор, тщетно пытаясь понять, что же произошло. Тупая злость на себя пришла не сразу, но тут же отброшена к вороху других бесполезных сейчас мыслей. Волков в непонимании оглядел комнату, задержав взгляд на чужой спине, но ничего, ничего не выбивалось. Олег судорожно поднялся на кровати и облизал сухие губы. Он был уверен в чужом присутствии. Причем очень конкретного… …человека. Как тут тихий, задушенный звук повторяется. Он с такой дикой силой бьет по мозгу, что дыхание сбивается моментально. По венам растекается мерзкий и скользкий холод. Серый сжимается калачиком во сне, сжимает голову руками, так сильно, что кажется, все вот-вот кровью взорвется. Олег разворачивает его за плечи, пока собственное сердце пытается пробить ребра. Встряхивает тело, до синяков сжимает чужие плечи. Глотку рвет, до белых звезд пред глазами. Воздух покидает лёгкие и остается только хрипеть. «Нет…» Щупальца тянут в глубину, во мрак, тянут к себе, прижимают душу, мокрые и холодные, леденящие… Они заберут, заберут с собой. «Пожалуйста, нет…» И ничего не останется. Черный перья забивается в легкие, не дают дышать, душат-душат-душат… Я та, кто поглотит тебя! — Нет! Сергей с криком подскакивает с кровати. Перед глазами пятна, по щекам течёт что-то холодное, мокрое… Все трясется. И перед глазами, и руки, и… Он чувствует, как его снова роняют на кровать. Отпускают. Спину обжигает болью, вязкой и липкой, что течет по венам, вдоль гематом. Он чувствует, как точечно и неприятно ноют плечи, локти, в прицепе руки, и… Слух обжигает чужое тяжёлое дыхание. Это вызывает не то, что страх, скорее, только большее непонимание. И вынуждает взгляд наконец сфокусироваться на Олеге. Это вовсе не тот Олег, которого боялся увидеть Сергей. Он был… другой. Он был напуган, так же как и он сам… — Сереж, ты... — Олег совсем рядом. Его руки так близко, но не касаются. И от этого одновременно так страшно и так больно. Волков наклоняется ближе к нему. В воздухе витает тепло. Человеческое тепло. Сереже кажется, что он вот-вот задохнется. Легкие изнутри жжет, носоглотку тоже. В горле больной, вязкий комок. И страшно, Боже, мерзко и страшно. Разумовский утыкается носом в колени, обвивает себя руками под молчание и его пронизывающий взгляд. Дышать еще тяжело, но так… легче. — Сереж, у тебя... — Олег даже не пытается сделать голос спокойным. От этого внутри Сережи все сжимается, как от удара, — Так часто бывает? — Сейчас пройдет. Прости, я… — Стыдно, жутко стыдно за собственную слабость. Внутренний голос подсказывает, как нужно дышать. Сергей слушает его. — Я не про это. Ты единственный раз, когда спал нормально был в …овощ. Олег садится чуть ровнее, а Сергей чувствует, как смотрят ему в душу. — У тебя такое… до клиники было? Это как нож, вспарывает едва затянувшиеся раны. Разумовский облизывает губы, но отвечает он честно. Плевать. — Я н-не помню... У м-меня… — Сергей опасается смотреть на Олега, а не то, что ему в глаза. Но почему-то, слова идут наружу сами. Сейчас не страшно, — Ну… часто. Я не знаю, почему. Прости, я н-не хотел, я наверное, разбудил, прости… — Сереж. В голову бьет импульсом, когда на спине от отчетливо чувствует чужую ладонь. Но дальше за этим ничего не следует. Прикосновение не превращается в грубый толчок, а начинает его… успокаивать. Глаза снова предательски щиплет, потому что ему тепло. Не только телу, но и на душе. Хоть и совсем чуть-чуть, но под этим начинает все плавится. Разумовский не замечает, как тело само-собой расслабляется. Дыхание с трудом удается выровнять. Кислорода хватает, голова не кружится, но в глазах все равно темнеет. От этого не страшно. У Сергея уже нет сил испытывать хоть какие-то эмоции. — Ты темноты боишься что-ли? — осторожно спрашивает Волков, продолжа вглядываться в рыжий затылок. — Что?.. — Ты жмешься так, будто тебя там сожрать хотят… — Остальные слова он проглатывает, мысленно бьет себе пощечину. Это… звучит неправильно. Жестоко. После того, что с Сережей было — это нормально. Заткнись-заткнись-заткнись. — Прости, — Слишком поздно дергает он себя, — Я… включу свет. — Нет! — Тут же вздрагивает Сережа, оборачиваясь на Волкова. В глазах снова бьется темнота. Он беспомощно чувствует, как вываливается из реальности, падает в эту пустоту. Картинка возвращается, когда лишь он чувствует щекой подушку, а на плечах — тяжелые ладони. — Пожалуйста, не надо… прости, я-я больше не буду… Прости, — Слова льются сами собой, превращаются в бессвязный поток его собственных, скомканных мыслей. — Да Господи, успокойся! — Чуть громче шепчет Олег, а Разумовский не понимает, злится он или… — Я пытаюсь просто... я не... Слова не идут. Больно. — Сереж, все нормально. Я не буду злиться на тебя, не буду заставлять делать то, что ты не хочешь, — Во рту пересохло, в груди больно ноет, — Просто скажи, в чем дело. «В тебе.» — проносится неожиданная мысль. Но ее тут же отметают, — «И во мне.» — Мне в темноте легче, — с трудом вытаскивает из себя Разумовский. Слишком поздно вспоминает о словах Олега в телестудии, — Я-я… в темноте Он меня не трогает… Отчасти это правда. В темноте Его нет. А еще в темноте, еще в Башне, его спасало его же сумасшествие. В темноте нет голосов, нет страшных рисунков, нет черных, вырванных с мясом перьев. В темноте не слышно крыльев. В ней не холодно, не больно. А еще в темноте Олег был рядом. И слишком поздно он понял, что эти сокровенные и неисполнимые желания почувствовать элементарное человеческое тепло вгрызлись ему в душу, разорвали его в клочья и выпотрошили изнутри. Он настолько ослаб, что позволил им быть настоящими. Сережа ненавидел собственное тело. Каждую его клетку, каждую мышцу, каждый нерв. И тогда был прикован к кровати, словно калека, и сейчас. Лишен возможности двигаться, думать, что либо делать, осмысленно жить. Превратился в жалкое уродливое подобие самого себя. Он отвратителен уже по своей сути. И вряд ли Сережа понимал, что мысли сами переросли в сбивчивый шепот. Что по щекам снова катятся слезы, он тоже понял поздно. Когда уже соленые, горячие капли потекли по запястьям, в груди и голове больно щелкает. Он в ужасе пытается с себя стереть их, спрятать красные глаза, пока сознание услужливо напоминает, как мерзко и отвратительно он выглядит со стороны. Но чувствует, как начинает рыдать еще сильнее. Когда чужие руки разворачивает его к себе, страшно не становится только потому, что он уже полностью догорает. Олег уже игнорирует чужой страх. Он притягивает Разумовского к себе, тщетно сражаясь с чувством, что не должен был этого слушать. А Серый не должен этого чувствовать. Эти откровения должны остаться в чужой голове. Должны быть задушены, забыты, как страшный сон. Сжал его чуть крепче. Ладони уже сами собой начали медленно, еле касаясь растирать худую спину. Господи, какой-же он холодный… как настоящий труп. — Серый… — выдавливает тихонько Волков, в груди больно ухает вниз, когда других слов он не находит. Сергей уже просто дрожит. Не слышно не всхлипов, ни-че-го… — Ш-ш-шш, все хорошо, успокойся, — Олег не ожидал, что Разумовский резко может просто… Нет, вовсе не это он имел ввиду. Но… Кажется, он понимает эту боль. Кажется, он чувствует, что сам может быть на его месте. Нет, Сережа не должен этого чувствовать, не должен. Он этого не заслужил. Сережа ничем этого не заслужил. Серый резко прижимается к его груди. Даже дыхание какое-то время перестает обжигать кожу. — Сереж, — тот не реагирует, но Волков и не собирается как-то продолжать, — Послушай, я... Олег даже представить не мог, что будет настолько тяжело. Нет, не с Серым тяжело... думать об этом в таком ключе невозможно, от себя начинает буквально тошнить. Тяжело. Олегу кажется, он пропускает сквозь себя всю эту боль. Это больно. — Сереж, все нормально, дыши... ты главное дыши, хорошо? Это нормально... не бойся, все будет хорошо. Серый так был бледным, а теперь и вовсе едва дышал. Чуть опустил взгляд, сглотнул и закивал. Теперь он снова лежал на боку, замерзшие руки прижав к груди. — Это не «стыдно» и ничего такого в этом нет, слышишь? — Олег прикладывает максимальные усилия, звучало… спокойнее и теплее. Наконец у него получается это сказать так, что и сам чувствует, что говорит правильно. Как к Серым и нужно, — Эта вина других людей. Не твоя. Ты понимаешь? Я не буду злиться или ругаться, я ничего плохого тебе не сделаю... — Нет, не так, — Ничего из того что ты не хочешь, я не сделаю, слышишь? Сереж, ты понимаешь? У Олега больно ломит в ребрах. Он чувствует, что будто бы перегибает... нет! Сергей снова кивает, но Волкову не приходится озвучивать простую просьбу — произнести: — Да, — пусть совсем тихо, пусть звучит непривычно и хрипло, — Понимаю. Тяжелая ладонь сначала осторожно а потом уже полностью ложиться на худое плечо. Сережа даже не дергается на этот раз. Хороший знак. — Хорошо, — бурчит Волков, невольно отводит взгляд, — хорошо...