L'appel du vide

      Чонвон замирает, и до линии его подбородка дотрагиваются тёплые пальцы. Сдавшись напору, он поднимает голову.       — Ты просил называть тебя по имени, вот оно. Чонвон.       Чонсон ухмыляется, что почему-то помогает сделать ломкий вдох, и его ладони перебегают выше. Он бережно приближает лицо Чонвона к своему.       — Только не навреди ему, — приказывает Хисын, и Чонвона разбивает на маленькие кусочки. Он отчаянно хватается за лацкан плаща Чонсона.       — Мне отпустить тебя?       — Н-не смей.       — Чонсон, — предупреждает Хисын совсем близко, и Чонвон скулит. — Злато…       — Он не придёт, — перебивает Чонсон, и Чонвон застывает. Совпадение, или это… про самого крупного воспитателя? — Он не накажет тебя, не бойся.       — Вы о чём говорите?       — Чонвон?       Чонсон недовольно цыкает. Поджав губы, он задирает голову, и сосредоточенный на нём Чонвон едва ли видит сбоку неясные тени остальных вампиров.       — Вы чего тут трётесь?       Не нуждаясь в ответе, Чонсон возвращается к Чонвону, и тот настолько пристально всматривается, что замечает крошечную родинку на его щеке. Когда Чонсон мягко улыбается, Чонвон также замечает глубокие ямочки.       — Что ты видишь, Чонвон?       — Т-тебя.       — Чей голос слышишь?       — Т-твой.       — Вот и славно. Дыши со мной.       Чонсон показательно вдыхает и выдыхает, и Чонвон повторяет за ним, не слушая буйное сердце. Ладони Чонсона скрыты обрезанными перчатками, но Чонвон чувствует, что он тёплый. Не ледяной и острый, каким был во сне.       Настоящий.       — Умница, гимнастика для дыхания полезна, — вполголоса произносит Чонсон, когда Чонвон перестаёт глотать воздух рваными движениями. — Вот так.       — Что… с твоей кожей?       Сначала это было неприметно, теперь же Чонвон ясно видит порозовевшие щёки Чонсона. С каждой секундой они стремительно краснеют под прямыми солнечными лучами.       — Немного загара не помешает.       Чонсон хмыкает, но Чонвон мотает головой и натягивает на него глубокий капюшон. Так лицо Чонсона становится почти неразличимым, не считая светящихся в полумраке глаз.       — Ты в порядке?       — А ты?..       — Обо мне не беспокойся, душа моя.       Чонсон отпускает его, напоследок подмигивая, и встаёт с опущенной ладонью. Засомневавшись на мгновение, Чонвон всё же вкладывает в неё пальцы, и Чонсон помогает ему подняться. Их руки на мгновение остаются переплетёнными.       — Если поплохело, останься в машине, — обеспокоенно предлагает Хисын.       — Ни за что.       Под рукавом свитера Чонвон нащупывает ближайшую повязку пластырного типа и, оторвав скатившийся край, протягивает запястье Хисыну.       — Ты будешь искать хёна по моей крови, да?       Хисын угукает. Также скрытый плотным капюшоном, он наклоняется к Чонвону, вытаскивает знакомый кухонный нож и крайне бережно прокалывает им бледную кожу Чонвона над синеватой венкой. От прокола вспыхивает мимолётная искра боли.       — Интересно, — принюхавшись к гладкому лезвию, Хисын касается его самым кончиком языка. — Ты никогда не упоминал вашего папу.       — Мы его не знали.       Если долгие годы издевательств в детском доме напрочь оставили после себя большие пробелы, то само детство Чонвон и не вспомнит. В их доме всегда была темнота. Отец или любой другой мужчина, живший с ними, находился рядом только днём. Возможно, он много работал по ночам. А ещё не любил, когда кто-то ранился.       Особенно Чонвон.       Как иронично.       — Мне досталась его фамилия.       — Береги себя, — Хисын вдруг хищно облизывается. — У тебя весьма вкусная кровь.       — Ваше Величество, а вы вообще в состоянии искать? С вашим-то состоянием?       Голос Чонсона звучит по-неприятному язвительно, это совсем не та обычная дурашливая провокация. Он скрещивает руки на груди. Чонвон интуитивно отступает от обоих и случайно оказывается рядом с Сонхуном, который презрительно фыркает.       — Сомневаешься в первом ребёнке Ложного Бога?       Развернувшись на небольших каблуках, Хисын направляется к ближайшим соснам. Вопрос риторический, так что Чонсон не утруждается ответом. Или Чонвон просто не дослушивает, бросаясь следом и запахиваясь в незастёгивающуюся куртку.       — Сону был здесь, — объявляет Хисын через пару метров. Чонвон торопится, спотыкаясь о выступающие корни. Воздух в лесу густой от хвои и смолы. — Ходил где-то… здесь.       — Ты найдёшь его?       — Я не знаю. Не хочу врать тебе. Поэтому… не знаю.       Хисын вновь движется с торопливой скоростью, и Чонвон преданно семенит следом. Когда он неловко оступается, появившийся из ниоткуда Чонсон уверенно ставит его на ноги и проходит мимо. Сонхун протискивается за ним. Секунда, и… Чонвон остаётся один.       Отдалившись от асфальтированной дороги, он мгновенно теряется. Вековые ели и пихты вокруг, кустарники и поваленные деревья слишком похожи друг на друга, а Чонвон совсем не ориентируется в местах, похожих на бесконечный зеркальный лабиринт.       — Сону-хё-ён?..       Чонвон беззвучно передвигается по мху. Ему отзывается лишь лёгкий порыв ветра. Задрав голову, он проходит взглядом по видимому кусочку неба и щурится из-за солнечных лучей.       — Хён?..       Тишина. Идти дальше стрёмно. Он видит узкую тропу, но она обрывается буквально через пару шагов за низким кустарником. Штанины уже успели намокнуть. Чонвон вдыхает полной грудью, отмечая запах прелой листвы.       Этот лес слишком огромен для него.       — Чонсон?.. Пак Чонсон!       Миг спустя Чонвона чуть не сносит неожиданным порывом воздуха. В лицо летят песок и мох. Он трясёт руками перед лицом, игнорируя порхающие вокруг сухие листья.       — Чего хотел?       — Нич-чего, — в горле пересыхает и совсем не из-за песка. Чонвон откашливается, игнорируя то, как его пытливо рассматривают. — Отстань!       К черту вампирскую скорость. Чонсон смеётся, и, как только Чонвон меняет направление, идёт следом. А идти тяжело. Земля неровная и постоянно то уходит вниз, то резко взбирается по склону. Если приглядеться, за дальней линией пушистых макушек можно разглядеть туманные горы.       Вскоре Чонвон чувствует, что Чонсон хочет что-то сказать. Подозрение подтверждается, когда к его локтю прикасаются тёплые кончики пальцев.       — На что похожи сны? — спрашивает Чонсон невинным тоном и кивает на скрытый маленький овраг. Чонвон приседает, чтобы осторожно спуститься.       — Странный вопрос.       — Просто ответь.       — А что вампиры видят во время спячки?       — Ничего, — Чонсон точно придуривается, потому что следом показывает язык. Чонвон бы тоже показал, но Чонсон внезапно перестаёт улыбаться. — Тебе же что-то плохое сегодня приснилось?       Под свитером Чонвона дрогает сердце. Он натягивает на костяшки рукава куртки и пожимает плечами. Какая разница, если в кошмаре привиделась бредятина? Чувства Чонвона в этом мире не имеют значения.       — Что конкретно?       Чонсон спрашивает, будто имеют.       — Я что-то сделал тебе? — продолжает он, серьёзно и глухо. Непривычно откровенно и без напыления юмора. — Сделал больно?       Взгляд Чонвона порхает к его губам, затем спускается к бёдрам, где за плащом на портупее болтаются стилеты. Чонсон чуть пригибается, чтобы они посмотрели друг другу в глаза.       — Когда вы найдёте хёна? — Чонвон игнорирует попытку и пялится на высокую сосну за его спиной. — И того, кто с ним это сделал?       Раньше Чонвон особо не думал о виновнике Пробуждения, но тот забрал самую важную часть его жизни. Смысл его жизни. После возвращения Сону-хёна им придётся заново учиться выживать.       — Чонвон, — зовёт Чонсон. Не «душа моя». Не «огонёк». Шесть букв с весом и формой. — Сир твоего брата… он…       С каждым словом голос Чонсона становится тише. Проступает неуверенность. Чонвон ждёт продолжение, на автомате бросает взгляд на землю и тут замечает всплеск жёлтого на фоне коричневого и вечнозелёного. Ткань или тряпка. Он осторожно приближается и опускается на корточки. Под его руками оказывается женская рваная куртка.       — Кровь.       — Наверняка человеческая, — Чонсон садится там же, и Чонвона обдаёт знакомым запахом бензина. — Мы не ушли далеко. Это мог быть кто-то из жертв недавнего нападения.       — Попробуй.       Чонсон не слушается, и раздражённый Чонвон пихает его в плечо. Тогда он наконец подносит разорванную куртку к лицу и принюхивается. Чонвон не успевает поймать пробежавшую по его лицу эмоцию. Чонсон опускает руку, надавливает на пятно засохшей крови и скребёт по нему ногтем.       — Определённо человеческая.       В животе Чонвона бухает треснувшая надежда. Бесполезная улика. Он импульсивно выдирает куртку из пальцев Чонсона и бросает куда подальше. Потом горбится и хватается за макушку. Как же заебало!       — Не расстраивайся, — на его плечо падает тяжёлая ладонь. Чонвон вздрагивает. — Мы только начали. Найдём.       Проблема в том, что не находят. Спустя десять минут бессмысленных хождений их находит Хисын и отправляет Чонвона отдыхать в машину. Проводивший его Чонсон оставляет окно спущенным и блокирует двери ключом на брелоке.       Усевшись боком, Чонвон устало сутулится. Солнце скрылось за тучами, напоминающими о грозе, и пахнет уже не так, как утром.       На противоположной стороне дороги скрывается «Миринэ». Чонвон думает о том, что произошло ночью. О том, кто именно из воспитателей пострадал. По новостям сказали, что двое мертвы. Воспитанников хён не тронул. Может, не успел.       У Чонвона нет часов, телефон он потерял ещё в первую ночь, так что неизвестно, сколько времени. По ощущениям в одиночестве он проводит как минимум полчаса. Потом час. Бёдра от неудобного кресла немеют. Что-то под кожей, там, где его кровь так часто забирают вампиры, ворочается что-то беспокойное. Безрезультатно подёргав за ручку, Чонвон в итоге забирается на сидение коленями и подтягивается на руках.       Потускневшее солнце перестаёт согревать. К моменту, как оно клонится к горизонту, Чонвон полностью вымотан. Он хочет есть, пить и даже прилечь. Из-за кошмара сон едва ли продлился несколько часов.       Когда Чонвон вылезает через открытое окно, земля внезапно оказывается ближе, чем он думал.       Забравшись на упавшее дерево, Чонвон неумело спрыгивает, и его открытые лодыжки царапают голые ветки. Где-то недалеко звучит истошный крик. Сначала Чонвон подбирается и, прихрамывая, бросается в сторону звука, а затем до него постепенно доходит, что это Сонхун.       Они с Чонсоном стоят у кривой сосны. Буйный кустарник прикрывает их, так что Чонвону приходится приблизиться. Вампиры ссорятся. Или что-то близкое к этому, потому что Сонхун как обычно скалится и размахивает здоровой рукой.       — Ты не застал времена, когда нас накрыл настоящий голод! — говорит Сонхун, что больше напоминает рык. — Поэтому так беспечен.       — Тебе нужно выпустить заражённую кровь, — спокойно отвечает Чонсон и складывает руки на груди. — Для здоровья полезно.       — Пак…       — А что, ты где-то видишь Сира?       Чонсон притворяется, что осматривает окрестности. Так они случайно встречаются взглядами, и Чонвон замечает, как его бегло проверяют с ног до головы.       — Слушай, этот мужик с каждым часом всё невидимее.       — Но это женщина.       Слова срываются с языка до того, как Чонвон успеет подумать. Он перелезает к вампирам через поваленное дерево, по пути цепляясь ботинком за торчащую ветку. Чонсон с приподнятыми бровями прослеживает, как Чонвон распутывает шнурки и вытирает испачканные ладони о штаны. Подошёл бы поближе, если бы не щёлкнувший клыками Сонхун.       — Ты мне не рассказывал. Как интересно.       — Это не женщина!       Теперь понятно, почему поиски затянулись. Сонхун не сообщил Чонсону важную информацию.       — Покоряющая сказала, что Сону-хён ушёл с девушкой.       На это Чонсон снова дёргает бровями.       — Об этом ты тоже не рассказы…       — Это не женщина! — взрывается Сонхун и кривится, потом придерживает левую руку у предплечья. — Нас заманили в катакомбы. Покоряющая могла наплести что угодно, чтобы мы остались.       — Маловероятно, — хмыкнув, Чонсон вальяжно падает лопатками на сосну за спиной. — А то, что ты скрыл зацепку, очень плохо.       — Это мог быть один из внеклановых, — продолжает давить Сонхун, до сих пор зажмурившись. Чонвон замечает, как по выглядывающим из рукава пальцам стекает чёрный гной. — Мужчина.       А ведь Чонвон в ночь обращения хёна тоже видел какого-то мужчину. Со спины, от чего мало пользы, да и Чонсон просил не говорить о нём ни Хисыну, ни Сонхуну.       — Знаешь, почему ему так не нравится идея, что Сиром твоего брата может оказаться женщина? — Чонсон улыбается, сверкая глазами. — В моём Клане, в отличие от Клана «Чан», женщин-вампиров нет.       — Значит, хёна Пробудил кто-то из Клана…       В следующую секунду зубы Чонвона стукаются друг о друга. Сонхун быстро хватает его за ворот куртки и также быстро отпускает, но Чонвон всё равно теряет равновесие и падает на задницу. Когда он приподнимается на локтях, Чонсон тянет Сонхуна за руку подальше от него.       — Огонька трогать не надо, он в утаивании информации не виноват, — Чонсон применяет силу, чтобы Сонхун полностью развернулся. — Нужно сбросить пар? Так давай.       Подавшись вперёд, Чонсон легонько хлопает себя по линии челюсти и широко улыбается, демонстрируя острые резцы. Из горла Сонхуна выходит утробное клокотание.       — Отошли друг от друга.       Хисын как всегда не позволяет конфликту даже начаться. Он помогает Чонвону встать, отряхивает его от мокрых иголок и гнилых листьев и уводит Сонхуна к краю поляны. Его изящные пальцы умело закатывают рукав плаща, и он наклоняется к опухшему предплечью Сонхуна.       — Начинает темнеть, мы возвращаемся домой.       — Я не уеду…       — Хуни, мы должны отдохнуть. Тебе нужно полечить руку.       — Я не могу.       — Подумай, что произойдёт, когда вербена дойдёт до сердца. Завтра мы…       — Никакого завтра не будет, — отчаянно рычит Сонхун. — Поиски закончены, меня забирают в особняк.       Его скрюченные пальцы вытаскивают из внутреннего кармана пиджака вибрирующий телефон. Такие сенсорные Чонвон ещё не видел вблизи.       — Тогда отвези нас домой, и можешь быть свободен.       Чонвон невольно проверяет реакцию Сонхуна. Тот не злится, что было бы ожидаемо. Нет. Он роняет здоровую руку с телефоном и направляет на Хисына разочарованный взгляд. В итоге Сонхун просто качает головой, и плохо уложенные пряди падают на его бледный лоб. Дальше он перепрыгивает упавшую пихту и скрывается в ближайшей гуще.       Только в эту секунду до Чонвона доходит, что последний шанс найти хёна по горячим следам утерян. Он хватается за предложенную ладонь Хисына, забираясь на дряхлый ствол, и покорно возвращается вместе с ним к машине.       Пригород… Покоряющая… «Миринэ»… Как так получилось, что хёна не оказалось ни в одном месте? Куда он исчез?       В машине Чонвон засыпает, свернувшись на коленях Хисына, и ему снятся трупы. Чонсон, Хисын, Сонхун, Сону-хён, Юджин-нуна, мама, он сам — во сне они все умерли, и их тела стали удобрениями для чужих садов.       Просыпается Чонвон с толчком уже после остановки машины, и его накрывает свинцовым полотном из тягости и слабости. У подножия горы он плотнее запахивается в куртку со сломанной молнией и втягивает голову в плечи. Пусть из-за ветра на высоте мёрзнут нос и уши, Чонвон не отворачивается. Он упорно поднимается, отвергая застывшие на щеках слёзы.       Ему больше не хочется ждать хёна.       Зачем терпишь?       Чонвон сжимает зубы из-за холода, неспособный сопротивляться заманчивому шёпоту, и тот заставляет его посмотреть на идущих впереди вампиров. Качающиеся на бёдрах стилеты Чонсона… нож и арбалет Сонхуна… кухонный нож Хисына… Сумеет ли Чонвон достаточно разозлить кого-то из них, чтобы оружие, как во сне, оказалось в его животе?       Выбирай любой вариант.       Перед домом Чонвон останавливается. Посмотрев на собирающиеся над чёрными горами тучи, он разворачивается на девяносто градусов и отстранённо разглядывает привычные равнины и поля. Достаточно спуститься, и готово. Чонвон затеряется навсегда.       Зачем такой грязи, как он, существовать?       — Я хочу побыть один, — слабым голосом произносит он, зная, что в любом случае услышат.       Этот мир умеет только отнимать.       В подлесок Чонвон ступает со сгорбленной спиной. В глаза из-за хлёстких ударов ветра попадают песок и сосновые иголки. Внутри Чонвона огромная дыра. У него остаётся лишь смертельная, зовущая к себе пустота.       Чонвон всхлипывает, утыкаясь носом в воротник куртки.       О хёне думать не получается. О Юджин-нуне тоже. Даже мысли о Чонсоне, которые раньше вызывали неизвестный трепет, смываются чем-то грязным. Всё, что чувствует Чонвон, — это иллюзия.       Чонсон никогда не смотрел на него так, как смотрят люди.       Где-то в середине подлеска Чонвон переходит на бег. Спотыкаясь, падая и упрямо вскакивая, он цепляется за корявые корни, и та пустота, больше похожая на бездну, щекочет его рёбра.       Не плачь. Там нечему болеть.       Вырвавшись к обрыву, Чонвон тормозит, но по инерции пробегает ещё пару метров и останавливается у самого края, где внизу приветливо бурлит река. И ни одного свидетеля. Чонвон расправляет плечи. Он просто попробует.       Что такое смерть? Наверное, это конец.       Но не для всех.       Для некоторых это начало.       Пятясь назад, Чонвон решительно кивает, впервые серьёзно соглашаясь с заманчивым шёпотом, и с трудом сжимает негнущиеся пальцы в кулаки. А после снова бросается вперёд.       Так забавно, что черта настолько тонка, что её достаточно перешагнуть. Или, в случае Чонвона, перепрыгнуть.       Засомневавшись в последний момент, он пытается остановиться, но по-глупому срывается и тут же против воли дёргается как поплавок. Резкий подъём впечатывает его плечом в каменный выступ.       — Ты что удумал?!       Его держат за воротник старой куртки, которая сразу начинает трещать, и Чонвон в панике хватается за ледяную грубую скалу. Он даже не успевает понять, откуда появилось спасение.       — Бля-ять, Чонвон, — разбито стонет Чонсон, когда он показывается над краем обрыва и отчаянно цепляется за его кожаный плащ и любую часть тела, до которой способен дотянуться.       Подхватив Чонвона за внутреннюю сторону бедра, Чонсон помогает ему удержаться. Он тяжело дышит, будто пробежал несколько километров.       — Ты прям как мармозетка. Знаешь? Это такие крошечные обезьянки размером с ладонь.       — Отъеб-бись.       Чонвон дрожит так, что стучат зубы. Он действительно цепляется за Чонсона, неловко обнимая за талию и шею, а в ответ его поддерживают за поясницу. Из-за физического контакта и неудачной попытки умереть чувства Чонвона разом обостряются и…       Он будто просыпается.       — Я н-не хочу домой.       — А мы туда и не пойдём.       Хмыкнув, Чонсон выворачивает шею, и Чонвон крупно вздрагивает. Глаза Чонсона крайне похожи на человеческие, и бордовый цвет не выглядит неестественным.       — Расскажешь, что сподвигло на внезапную акробатику?       — Отп-пусти м-меня.       — Чтобы ты снова полетел?       Чонсон с издёвкой выгибает бровь, за что Чонвон импульсивно щипает его за шею. Так и тянет свернуть трясущиеся пальцы в тугой кулак и зарядить прямо в чужой нос, но смысл, если рана вампира затянется за полчаса? Или, того позорнее, от удара уклонятся?       — Я могу делать ч-что хочу.       — Конечно-конечно, душа моя.       — Т-так и поверил.       Чонсон усиливает хватку, и Чонвон как никогда ощущает себя живым и бодрым. Адреналин постепенно утихает, усмиряя сильную дрожь. Ладони на талии и боку Чонвона твёрдые, уверенные и тёплые.       — Поставь меня на землю.       — Прыгать будешь? — склонив голову, Чонсон прищуривается. — Твой хён ещё не умер.       — Как ты можешь быть уверен…       — Я просто знаю, — спокойно отвечает Чонсон, и почему-то это воспринимается, как правда. Возможно, дело в его по-человечески честном взгляде.       Желание спрыгнуть окончательно испаряется, и пальцы Чонвона соединяются на лохматом загривке Чонсона. Между ними повисает краткая тишина, а потом Чонвон кивает, и Чонсон тоже. Он оглядывается на горный хребет за дымкой туч и делает большой шаг в подлесок. Чонвон, до ужаса уставший, из-за движения тут же начинает сползать, и Чонсон сразу останавливается.       Осторожно опустив Чонвона в мох, Чонсон отряхивает его ладони от пыли и осторожно стирает проступающую под стёртой кожей кровь. Чонвон готов огрызнуться из-за неуютных мурашек на плечах, но так и не решается.       — Не понимаю, что вечно толкает тебя на попытки убиться, — начинает Чонсон, смаргивая непонятную эмоцию, и его глаза возвращаются к тёмно-красному пластику. — Зачем ты делаешь это, если постоянно твердишь, что без хёна жить не будешь?       — А зачем находиться в мире, где хён мёртв?       — Да ложный боже, жив он.       Закатив глаза, Чонсон картинно вздыхает, и его ладонь неожиданно ползёт к груди. Расстёгнутый ворот рубашки двигается, и на свет предстаёт белая верёвочка с крестиком. Там, где он соприкасается с кожей, начинает темнеть крошечное пятно.       — Клянусь сердцем, что он жив.       — Но оно… мёртвое.       — Хочешь почувствовать, как бьётся?       Неожиданное предложение что-то царапает в Чонвоне. Он замирает, затем нерешительно поднимает пальцы, и Чонсон придвигается ближе.       — Ты знаешь, что оживляешь меня.       Ты тоже оживляешь меня.       Чонвон не озвучивает это спонтанно возникшее откровение. Если он признается, что Чонсон что-то делает с ним в ответ, его чувства обретут плоть и станут частью реального мира. Чонвон не готов к такому.       Он даже не знает, что это точно за чувства.       Поэтому, спрятав взгляд, Чонвон слепо тянется рукой вперёд. Чонсон отпускает крестик, и Чонвон наконец решается положить ладонь на его неподвижную грудь.       — Но почему я? — выдыхает он. Чонсон раздвигает чёрный ворот рубашки до конца, и благодаря этому ладонь Чонвона оказывается на голой коже полностью.       И следом он кое-что ощущает. Из глубины грудной клетки эхом отдаётся неторопливый стук. Чонвону хочется пробить ногтями мёртвую плоть и подержать в пальцах сердце Чонсона. Ему хочется прочувствовать его и понять, что с ними происходит.       — Почему?.. Во мне ничего нет, я не особенный.       — В том-то и дело.       Чонсон берёт ладонь Чонвона в свою, чтобы убрать с груди. На ней остаётся кровавый след, и он некстати отмечает, что его кровь теперь как внутри Чонсона, так и снаружи.       — Я… да… я обычный.       — Может, и не совсем. Зачем ты делаешь это с собой? Ты серьёзно не хочешь жить?       — Это шёпот.       Язык работает быстрее мозга. Чонвон осекается, упорно пялясь на коричневый плащ, и тёмный осенний пейзаж за спиной Чонсона размывается.       — Это заманчивый шёпот, который говорит мне сделать какие-то вещи… Спрыгнуть, например, или… порезаться… не знаю, он со мной давно.       — Зов пустоты.       Чонвон вскидывает голову. Заметив выражение на его лице, Чонсон понимающе хмыкает и обводит воздух по кругу, намекая на обрыв за спиной.       — Или бездны. Во Франции так обозначают навязчивые или суицидальные мысли.       — Откуда знаешь?       — Давным-давно я жил в Бордо, — Чонвон поводит плечами. Сначала музыка, теперь Франция… новый факт. — С остальными стригоями, которых не принимала территория Обречённых.       — С остальными?..       Чонвон хмурится, не пропуская скрытый смысл, и губы Чонсона изгибаются в странной улыбке. Он морщится, потягиваясь с фальшивым стоном.       — Ты стригой? Подожди, ты убил кого-то?       Теперь криво усмехнувшись, Чонсон расстёгивает ещё пару пуговиц рубашки, и на мертвенном полотне его кожи обнаруживается знакомый неровно округлённый шрам: след от удара острым предметом прямо в солнечное сплетение.       — Ложный Бог же до одури обожает самоуби…       Чонсон резко замолкает. Отвернувшись к подлеску, он прощупывает карманы, затем засовывает руку во внутренний и вытаскивает розовый телефон-раскладушку с брелоком в виде пастельно-розового цветочка. Чонвон молча приоткрывает рот.       — Алло? Кей-хён?..       — Что…       Чонсон с протестом мотает головой, прикладывая к губам указательный палец, и вскакивает. Чонвон на автомате поднимается за ним.       — Нашли?.. Что?! — Чонсон выпускает на удивление испуганное шипение, и Чонвон молча таращится на него. — Верховный знает?.. Сколько у меня времени?.. Принято. Бай-бай.       Хлопнув телефоном-раскладушкой, Чонсон бросает его обратно во внутренний карман и с неожиданной решимостью подшагивает к Чонвону. Первым порывом становится желание отстраниться, но его твёрдом берут за лицо.       — Помнишь, я говорил, что не надо мне доверять, пока не попрошу об обратном?       Чонвон растерян, так что послушно замирает, и Чонсон торопливо наклоняется. Его ладони, аккуратные и вместе с тем сухие, бережно перемещаются к горлу. Осознав, что Чонсон собирается сделать, Чонвон издаёт протестующий звук и пытается толкнуть его в грудь.       — Это не Кормление.       Чонвон знает, что не должен доверять вампиру. Он знает, что за пластиковыми глазами ничего нет, но помнит их живой огонь, поэтому непроизвольно роняет руки.       — Будет больно. Возможно, невыносимо, но, пожалуйста, потерпи. Это тебя защитит.       Отступать поздно. Чонсон кладёт большой палец на его затылок, придерживает второй ладонью за надплечье, и Чонвон медленно обнажает шею. Чонсон на мгновение останавливается, скользя тревожным взглядом по его лицу. Ничего не спрашивая, Чонвон закрывает глаза.       А ведь когда-то Кормление…       Укус. Чонвон выпускает рваное «а», сжимая хватку на Чонсоне. Скоро придёт знакомый возбуждающий яд. Но нет. Чонсон вытаскивает клыки и тут же загоняет обратно, только не в прежнее место. Плечи Чонвона дёргаются. Чонсон не кормится, так что кровь бегло скользит за ворот свитера, и следующий укус пробивает кожу под кадыком. Слишком сильно. Горло будто разрывает, и Чонвон глухо вскрикивает. А следом кашляет и давится.       Острые клыки вскрывают его шею вплоть до ярёмной ямки. Онемевшие пальцы Чонвона сводит. Ослабевшие ноги подкашиваются.       — Осторожно.       Его заставляют наклониться, надавив на затылок. Кровь из раны Чонвона скатывается на вскрытое запястье Чонсона.       — Глотай.       Теперь к губам прикладывают влажное запястье. Чонвон послушно приоткрывает губы, насилу сглатывая: рот и без того полон горькой слюны и железа. Чонвон слепо цепляется за первое до чего может дотянуться, и деревянный крестик бьёт его по щеке.       — Почти всё, потерпи.       В раскрытую рану падает что-то тёплое. Чонвон отстранённо понимает, что Чонсон смешивает их кровь, и сквозь губы прорывается очередной приглушённый скулёж. Рука вокруг талии каменеет. Даже перед закрытыми глазами крутятся всплески золотого, пока на горле пульсирует жидкий огонь.       Сердце тарабанит по рёбрам, отдаваясь эхом в ушах.       Когда Чонвон открывает глаза, мир мыльный и дрожащий. Каждый новый вдох ощущается неправильно. Влажно и склизко. Это странное ощущение взрывается очередным кровавым кашлем. Подставив к подбородку ладонь, Чонвон обнаруживает липкое пятно.       Тошнотворная боль спускается дальше, и по ощущениям в венах будто начинает бурлить не только его кровь.       — Что это, кх, было?       — Получилось.       Чонсон не слышит. Он приседает и пристально смотрит на горло Чонвона. Они прикасаются к нему одновременно, врезаясь пальцами, и вместе с Чонсоном Чонвон ощупывает длинный горячий разрез. Тот под его фалангами слегка затягивается.       — Ты не умер.       — А должен был?!       Чонвон в панике накрывает рану целиком, пачкая ладонь кровью, и вскоре под кадыком остаётся свежий шрам. Ещё один, дополняющий шрамики-ожоги от сигарет.       — Что ты сделал? Для чего это?       — Я расскажу тебе позже, сейчас мы должны вернуться в дом Хисына.       — Расскажи сейчас.       — Скажем так: некоторые Обречённые пытались спасти Еду.       Где-то вдалеке звучит глухой раскат грома.       В прихожей Сонхун замедляет шаг. Хисын остаётся на первой ступени крыльца, пытаясь отыскать, куда ушли Чонвон и Чонсон, а он плавно падает лопатками на ближайшую стену и поднимает глаза к потолку.       — Скоро гроза, как бы Чонвон не промок и не заболел, — сетует Хисын, в конце концов задвигая двойные двери. Сонхун устало усмехается. — М?       Он не успел. В одиночку прошерстил подлесок, и всё равно опоздал. Скоро Её Величество снова позвонит и потребует, чтобы Сонхун вернулся в особняк за наказанием. Она заберёт его от умирающего хёна.       — Твои розы посадил кто-то из Ли Хи?       Приглушённые слова Сонхуна скрипят. Они выходят с трудом, потому что мёртвое сердце не желает отпускать, и Хисын перестаёт улыбаться.       — Ты выбрал крыльцо не случайно, да? Так им легче будет перекрыть двери и запереть тебя.       — Глупости какие, — Хисын шутливо отмахивается, но Сонхуну не смешно.       — Не смей врать, что они для красоты.       — А ты считаешь их некрасивыми?       — Ты планировал, что они превратят дом в гроб, я прав? — Сонхун плавно отталкивается от стены подошвой лакированной обуви. Хисын отступает в сторону лестницы с иконой.       — Я… — Хисын заминается. Он прикусывает нижнюю губу, и при виде тупых клыков, едва ли способных что-то прокусить, у Сонхуна сосёт под ложечкой.       — Почему?.. — с отчаянием спрашивает он, продолжая напирать. Хисын отводит взгляд на светящую в темноте икону.       — Почему?! — выкрикивает Сонхун, и Хисын вздрагивает, прижимая ладони к бокам. Сонхун на миг зажмуривается, зажав переносицу. — Ты пытаешься уйти к семье, верно?..       Ответом становится красноречивое молчание.       — Ты не возьмёшь меня с собой.       — Что ты говоришь, родной, — переставая отступать, Хисын берёт его за плечи. Сонхун отказывается верить в услышанное. Сотни лет не могут так закончиться. — Тебе нельзя, ты Принц и Мастер. У тебя много работы.       Ледяные прикосновения Хисына как обычно давят на огонь в груди, и Сонхун хватает его за талию.       — Когда Сону найдётся, я отведу его и Чонвона в Ли Хи, а потом…       — Нет, не позволю, — Сонхун стискивает пальцы. — Я заберу тебя отсюда и отвезу на Кормление.       — Кто разрешил решать за меня? — Хисын на мгновение задерживает дыхание.       — И какая-то Еда опять важнее меня.       Сонхун не встречал Новорождённого, но уже ненавидит его сильнее всех на свете. Хисын готов остаться ради кого угодно, но только не ради него.       — Даже то, что я люблю тебя, не важно.       — Ты не… любишь меня, — Хисын прерывается, словно ему физически больно произносить это. — Ты одержим.       — Ничего подобного.       — Ты зациклился, — Хисын мягко улыбается. Слишком мягко, и пальцы изо льда оглаживают острую линию челюсти Сонхуна. Потом они следуют дальше, к месту на груди, где горит ярче всего. — Твоя душа гниёт.       — У меня её нет, — тихо возражает он, делая шаг назад. — И ты — самое лучшее, что со мной только происходило.       — Ваше Высочество Клана «Чан» Пак Сонхун, — собственный титул ещё не звучал столь тошнотворно. Хисын отчаянным жестом проводит по волосам. — Говорите что угодно, но решение я не поменяю.       Время уходит. Вербена уже поднялась к плечу, и ему нужно пустить себе кровь, чтобы избавиться от грязи. Сонхуну плевать. По сравнению с происходящим, боль от ранения ничтожна. Хисын внезапно замирает и испуганно округляет глаза. Потом растерянно осматривается и хмурится. Затем выгибает шею под неестественным углом.       — Если понадобится, я вынесу тебя из…       Сонхун не успевает договорить. Воздух вокруг вдруг наполняется смехом. Этот смех издевательский, уродливый и оглушающий, и Хисын запрокидывает голову. Дальше он резко ловит Сонхуна за левое предплечье. Тот невольно вскрикивает, когда его руку выкручивают, и бинт тут же пропитывает чёрная кровь.       Резкий удар в живот роняет его на колени. Из-за ослабшего Чутья Сонхун не успевает перегруппироваться и падает точно на левую сторону. От едкой волны боли у него темнеет в глазах. Хисын наступает ему на грудь, круто разворачивая.       — Да как ты смеешь требовать?       Сонхун не издаёт ни звука. Он ложится на спину, пряча открывшуюся рану под правым предплечьем. Кровь снова выходит пульсирующими толчками, и теперь, когда Сонхун кашляет, к зубам приклеивается металлический привкус.       Это не его хён. Его хён не был столь жесток. Сейчас перед ним Обречённый Ли Хисын, который улыбался при виде оторванной головы Обречённого Чжан Хао.       — Перестань, хён. Этим меня не разозлить.       — Ты и без меня вечно зол, — Хисын надавливает ступнёй на лежащий на животе Сонхуна траншейный нож. — И продолжишь злиться, пока тебя не заберёт мой Истинный Брат.       — Хён.       — Я не останусь. Ни за что не останусь ради тебя. Ты не стоишь этого, — Хисыну нельзя верить, он специально делает ему больно, но всё же Сонхун слушает.       Он открывает слипшиеся губы, однако из них не выходит ни буквы. Последнее, почему-то, цепляет сильнее прочего. Он никогда не стремился заменить Хисыну его семью. Он всего лишь старался хоть как-то ослабить скорбь.       — Ты серьёзно считаешь меня ничтожеством? — хрипло спрашивает Сонхун. Блестящие от слёз глаза и сардоническая улыбка хёна толкают его говорить дальше: — Я правда ничего не стою для тебя? Ты действительно… ничего так и не почувствовал ко мне? За сотни лет, проведённые вместе? У меня вообще был шанс?       Перевалившись на правое плечо, Сонхун осторожно приподнимается. Ядовитая улыбка, искажающая бледное лицо Хисына, постепенно исчезает, и вскоре на неё нет и намёка. Перестав нажимать подошвой тяжёлого ботинка на Сонхуна, он отворачивается к углу с лестницей, и даже его профиль выглядит поразительно прекрасным в столь неуместной мысли.       — Когда же ты отпустишь мою клятву? — плаксиво спрашивает Хисын у иконы, и слёзы бегут по его щекам сверкающими линиями. — Дай мне остановиться.       — Что?       Уронив голову, Хисын со всхлипом отступает, и где-то недалеко гремит второй раскат. Сонхун и в доме слышит, как из-за ветра на улице шелестят кроны деревьев. Шмыгнув носом, Хисын расстёгивает плащ.       — Нет смысла отодвигать неизбежное, — говорит Хисын меняющимся голосом, вяло разжимая ладонь, и бархатная ткань приземляется у его ног неровным пятном. — Отведи Чонсона и Чонвона в Ли Хи.       — Что ты имеешь в виду?       Повторный гром. На этот раз громче и ближе, и Сонхун понимает почему, когда двойные двери раздвигаются. Сначала он замечает Чонсона: взъерошенные под капюшоном волосы, напряжённый взгляд и покрытый кровью подбородок. Затем — туманные горы и чёрное небо с кучево-дождевыми облаками.