Лунная Волчица

      Офелия устало выдыхает, едва она переступает порог дома, и входная дверь за ней закрывается с мягким, но ощутимым хлопком. Затылком тут же прислоняется к прохладной деревянной поверхности, и глухой стук отдаётся в висках, словно эхо её изнеможения. Пальцы, дрожащие от усталости, вслепую поворачивают ключ в замке — щелчок звучит резко, почти оглушительно в вязкой тишине коридора, будто выстрел из старого револьвера.  Дом наполнен привычной симфонией звуков, дарящих чувство покоя: глуховатый скрип половиц тянется со стороны просторной кухни, тихий гул холодильника сотрясает воздух, и редкие вздохи отца вплетаются в эту мелодию тяжело, будто работающий на последнем издыхании старый контрабас пытается поспевать за другими инструментами. Офелия скидывает сумку в коридоре прямо на пол, и та падает с глухим шлепком. Сил не осталось даже на то, чтобы дотянуться до крючка на стене. Шадоу на ходу стягивает с запястья резинку для волос немеющими пальцами и морщится, когда слишком туго затягивает короткую чёлку в неряшливый хвост на макушке. Теперь она точно похожа на йоркширского терьера во время выставки — немного растрёпанного, но всё ещё гордо держащего осанку. Хотя по её позвоночнику это не скажешь.        Этот день тянется бесконечно, как старая кассета, застрявшая на одном и том же моменте: бесконечный поток информации об Аренарии, телефонный разговор с Тристаном, который никак не доедет обратно до Сильвер-Холлоу, ежевечерним патрулём пока только с Шарлоттой. И, честно говоря, предыдущие восемь суток точно такие же, — до безобразия изматывающие, до хруста в костях и сухости во рту. Хоть Шарлотта, как всегда, держит всё под контролем, выстраивает их хаотичную жизнь в подобие порядка, насколько это вообще возможно в их безумном мире, но даже её железная хватка не спасает от ощущения, что силы утекают, как вода из треснувшего кувшина, словно их жадными глотками осушает из сосуда мучащаяся от жажды сирена.       — Всё. Я в ноль, — бормочет она себе под нос, и её голос хрипит, будто слова царапают пересохшее горло, вырываясь наружу с трудом. Широко зевает, до лёгкой боли в щёлкнувшей челюсти, и с нажимом проводя ладонью по лицу, словно это помогло бы стереть въевшуюся в кожу усталость. Сейчас её цель — кровать. Слегка прохладная после целого дня вне её, мягкая благодаря купленному год назад матрасу, и словно бы укрывающая хотя бы ненадолго от всех проблем, что неустанно дышат в затылок, наступая на пятки.        По пути в комнату её взгляд почти случайно цепляется за приглушённый тёплый свет на кухне. Отступив на пару шагов назад от лестницы, через арку она видит отца.  Шериф Финн Шадоу сидит за столом с чашкой уже давно остывшего кофе. Он выглядит изрядно вымотанным: чёрные волосы с проступающей сединой взъерошены, губы устало поджаты, их уголки опущены вниз, морщины вокруг глаз кажутся глубже, когда Финн щурится в попытке поймать ускользающий фокус, но главное — спина согнута в три погибели над столом. Шериф явно устал до подрагивающих пальцев, но по какой-то причине не даёт себе право на отдых. Пальцы его лениво постукивают по стеклу кружки. Перед ним стопка документов, разбросанных на разных страницах, похоже, из чьего-то личного дела, и если бы любопытство было человеком, то сейчас оно бы с энтузиазмом подталкивало Офелию в спину с целью изучить материалы, несмотря на давящее на плечи изнурение.        И всё же, любопытство одним хуком справа отправляет в нокаут слабость.       Она молча проходит на кухню, вытаскивает стул за спинку с тихим скрипом и садится рядом. Подтягивает ноги к груди, упираясь пятками в деревянный край сиденья, колени касаются подбородка, а руки обхватывают голени, словно пытаются удержать последние крохи сил внутри. Её поза почти детская, уязвимая, будто она хочет спрятаться от мира в этом маленьком коконе из собственного тела.       — Опять перерабатываешь, пап? — тихо спрашивает, но глаза уже цепляются за фотографии в личном деле, взгляд уже бегает по строкам. Мужчина, двадцать восемь лет, не трудоустроен…       Её отвлекает вздох отца, который жмурится вымученно, но не поднимает головы.       — Тебе же рано вставать. Явно не просто так здесь сидишь, раз до сих пор не пошёл спать, — замечает Офелия, скрещивая руки на груди. — Что там?       Финн делает глоток кофе. Морщится, но продолжает пить, чувствуя мнимый прилив бодрости, который тут же сходит на «нет». Не сразу отвечает на её вопрос. Будто в замедленной съёмке, он отрывает глаза от страниц дела, скользит по дочери, словно оценивает, стоит ли вообще впутывать её во всё это. Опять. Страх за её безопасность до сих пор держит за адамово яблоко так крепко, что ещё немного — и вырвет к чертям трахею.        Однако, зная то, какой упрямой и неотступной может быть его дочь, — вся в отца, ей богу, хоть он этого и не признает даже под дулом пистолета, — шерифу не остаётся ничего, кроме как тяжело выдохнуть и отставить, наконец, злосчастную кружку в сторону.       — Вечером произошла странная история, — наконец говорит он, потирая линию челюсти пальцами, и выуживает одну из фотографий, кладя её перед дочерью. — Грабитель. Убегал от офицеров из антикварной лавки. Захватил драгоценности, какие-то редкие предметы и прочее дорогое дерьмо. Мои ребята гнались за ним почти через весь город, пока не загнали в тупик. Дело пяти минут, арестовали бы. Звучит, как обычная смена, да?       Офелия приподнимает бровь. Её нога едва подрагивает в нетерпеливой тревоге от предположений того, что она может сейчас услышать. Постукивает коротким ногтем по фотографии, на которой изображён пустой переулок.        — Я чувствую здесь одно большое «но», папуль, — говорит она, и в её голосе проскальзывает тень сарказма, смешанного с беспокойством.       Финн качает головой, будто не может поверить в то, что собирается сказать, — даже спустя столько сверхъестественного опыта за прошедшие годы. Он на мгновение замолкает, будто взвешивает, как лучше объяснить.       — Загнали его в тупик, в общем, — повторяет, скорее, на автомате, не замечая даже. Усталость даёт о себе знать. — Прямо в бетонный мешок, без лазеек, без путей отхода. А потом… — хмурится. — Потом он исчез.       Офелия резко переводит на него взгляд.       — Что значит «исчез»?       — То и значит, милая. Офицеры добежали до тупика, а там пусто. Ни человека, ни мешка с украденным, никаких следов. Только песок на асфальте.       — Песок? — хрипит она, медленно опуская ноги и выпрямляя спину.        — Ага, — отец откидывается на спинку стула, наконец выпрямившись. Офелии даже не потребовалось хлопать его по спине, как она обычно это делала, когда замечала неправильную осанку. — Пляж в нескольких милях оттуда, неоткуда там песку было взяться. Если только, конечно, он по пути не прыгнул в какие-нибудь строительные материалы.        Наступает короткое молчание, тишину которого прерывает лишь тиканье настенных часов, стрелки которых уже давно перевалили за полночь.        Теперь Офелия смотрит не на отца, а на бумаги, которые он так и не убирает в папку. Берёт страницы в руки, вдумчиво пролистывая и просматривая каждую. Внимательно вчитывается в текст, задерживается на прикреплённых фотографиях. Мужчина, крепкого телосложения, с резкими чертами лица. Бегущий силуэт на дороге, — это стоп-кадр с камер видеонаблюдения, — фото пустого закрытого переулка, увеличенные снимки песка, неестественно рассыпанного по влажному асфальту. В личном деле несколько судимостей, ничего примечательного для такого типа людей, но сам факт исчезновения заставляет с остервенением ударить по внутренней тревожной кнопке. Это уже не просто криминал. Это их территория. И точно Аренария. Сомнений быть не может.        «А ведь всё так хорошо начиналось, спокойно было целую неделю, как снова ещё одно исчезновение,» — рассеянно думает Шадоу.        Ощущение от этого осознания паршивое.       Третья жертва за месяц, а они так и не приблизились к истине их происхождения ни на йоту, топчась на месте, как слепцы в лабиринте Фавна. Ни происхождение этих песчаных демонов, ни способ их остановить не становятся ближе, сколько бы они ни рыли, ни бегали, ни сражались.       Финн изучает её пристально, с отцовским беспокойством, что плещется на дне карей радужки, и выправкой военного, а потом медленно, осмысленно произносит:       — Фелли, — он говорит тоном человека, уже заранее знающего ответ, который точно ему не понравится. — Это не вашего профиля дело? Ну, сверхъестественного, я имею в виду.       Она сжимает губы в тонкую линию, белеющую от силы сжатия. Зубами прикусывает обе губы изнутри, и стрельнувшая боль немного приводит в чувства. Она молчит, но одного кивка хватает, чтобы Финн с тяжёлым выдохом упёрся локтями в поверхность стола и сцепил руки в замок под подбородком.       — Это ведь не первый такой случай, — шериф не спрашивает, есть ли ещё подобные случаи, он утверждает, что они есть.       Офелия медленно поднимает взгляд, встречается с отцовскими почти чёрными глазами. Он ничего не говорит больше, но в этом молчании дочь понимает всё без единого слова. Его животный страх, что в этот раз они могут не выбраться целыми и невредимыми; его переживания и волнение не только за неё, но и за её стаю, её друзей, которые стали семьёй; его негласную готовность содействовать делу и бросить на стол всё, что есть у шерифа Сильвер-Холлоу, чтобы помочь. Она считывает это в морщинах на его лбу, в тенях под глазами, в том, как он сжимает пальцы чуть сильнее, чем нужно.       — Завтра расскажу ребятам, — кивает будто сама себе Шадоу и поднимается с места. Наклонившись, она целует отца в щёку, обняв его покрепче за плечи. Щетина колет губы, в нос ударяет аромат кофе, старого архива полицейского участка и что-то родное, почти тёплое. То, как отец с нежностью оглаживает её предплечье, прежде чем отпустить, вызывает мягкую, но усталую улыбку. — Спокойной ночи, пап.        — Сладких снов, дорогая.        По пути в комнату, — на этот раз успешно добравшись до кровати, — Офелия достаёт телефон и быстро набирает сообщение Шарлотте, стиснув зубы от непонятного чувства внутри:       «У нас опять проблема. (Когда это кончится, Лотти???) Грабитель один исчез. Остался только песок. Опять.»       Сообщение улетает в чат быстрее, чем сердце делает следующий удар.

***

      Ещё на парковке Лилиан улавливает привычный школьный шум: гул голосов, звонкий смех, скрип кед по кафелю. В новых способностях с каждым днём она находит всё больше плюсов, которые перекрывают заметные минусы.        К примеру, даже с такого расстояния, — при условии, если она сосредотачивается, конечно же, — Лилиан может услышать Элиссу, стоящую у шкафчиков на другом конце коридора от главного входа. Как она собирает учебники в стопку, прижимая к груди, как хихикает над чем-то. Волчий нос даже улавливает персиковый аромат духов, который щекочет глотку.        — Не знаю… — Лисса почти мурлычет, когда говорит, и слышится тихий лязг закрывающегося шкафчика. Подошва туфель скрипит по полу, она повернулась в сторону. — Ты мог бы написать, а не настигать меня в школе так… внезапно.        — И потерять весь шарм рыцаря? — Эван Стерлинг звучит почти возмущённо, и Лилиан может явственно представить, как он прижимает ладонь к груди в исконно театральном жесте, а после поправляет прядь волос Элиссы, когда продолжает: — Нет уж, Кудряшка, я олдскульный парень.        — Ладно, «олдскульный парень», у меня английский, — тихий стук кукольных каблуков замолкает спустя секунд пять. — Ну? Ты провожать меня будешь?       — Виноват, затупил, — Эван посмеивается, и теперь бета слышит только удаляющиеся шаги.        Картер открывает глаза, и её будто выбрасывает из видения, так сказать, в прямом эфире. И она, не сдерживая заливистый смех теперь, когда можно не фокусироваться, запрокидывает голову назад, удерживаясь только благодаря хватке на руле мотоцикла, который она плавно пристроила рядом с парочкой мопедов с едва облупленной краской.        — Да уж, вот кто-кто не теряет времени, так это т… — и снова взгляд цепляется за кроваво-красный Харлей. Но этот цвет отчего-то её уже не пугает, как тогда, впервые. Нет этих странных мурашек на коже, как нет и тревоги, щекочущей живот изнутри. Должен бы напоминать глаза Волколака, сияющие алой яростью в ночной мгле трассы, которые она вряд ли когда-то сможет забыть. Но, вместо этого, вспоминаются лишь глаза Шарлотты, смотрящие с твёрдой уверенностью и заботой, напоминающей чувства матери к своему ребёнку. Становится ещё спокойнее от знания, что Шарлотта где-то там, неподалёку, на поле для лакросса инструктирует тех, кто записался в команду слишком поздно.        Застёжка шлема защёлкивается на руле, и Лилиан вынимает ключи зажигания из скважины и кладёт в карман, пока сбрасывает правую ногу с мотоцикла, выпрямляясь на своих двоих. Рюкзак за плечами маленький, кожаный, молочного цвета, в который едва поместятся все учебники, но зато там лежит бутылка излюбленного холодного чая и бельгийские вафли, купленные в мини-маркете. Придётся бегать к локеру перед каждым уроком. Звучит уже, как её личное проклятье на сегодня. Надо бы быть более продуманной в следующий раз…       — Эй, красавица, не подбросишь до кабинета химии на своём верном железном скакуне?       Насмешливый тон она узнаёт почти сразу, уже поворачиваясь к оборотню с весёлой улыбкой. Кристиан стоит на газоне, буквально в нескольких метрах от асфальтированной дороги, сложив руки в карманы своей джинсовой куртки. Его русые кудри переливаются на солнце, что медными нитями вплетается в пряди, а золотисто-карие глаза лукаво искрятся.        — Ноги уже отказали, блонди? Одной лапой в могиле? — Лилиан неспешным шагом направляется к нему, вдыхая аромат свежескошенной травы.        — О, да, стар стал и немощен, и только принцесса из башни сможет спасти беднягу! — откровенно хохочет Браун и от вида закатывающей глаза Лили только шире улыбается.        — Я так понимаю, Блэквуд уже всем растрепал про «Рапунцель»?       — Естественно, это его любимое, ты же знаешь, — Кристиан успевает догнать её, когда бета проходит мимо него. И благо, теперь он идёт по дорожке, а не по газону. — Тем более, вы действительно смахиваете на Рапунцель и Райдера.        — Это ты сейчас не тонко намекнул на то, что он вор и лжец?       — Вообще-то, я имел в виду их химию, но твоя версия кажется более правдоподобной. Так искусно украсть твоё сердце, так ещё и нам всем врать, что это неправда… — растягивая гласные и явно отыгрывая театр одного актера, Кристиан не замечает, как Лилиан сжимает пальцы в кулак и метко ударяет его в плечо, даже не глядя. Довольно сильно, если учесть эффект неожиданности. Оборотень отшатывается, чудом удержавшись на ногах, и возмущённо вопит: — Ауч! Больно же!       — Так тебе и надо. Нечего чужую личную жизнь обсуждать.        — А есть, что обсуждать? — подмигивая, он недвусмысленно поигрывает бровями и, на этот раз предугадав реакцию, отскакивает в сторону как раз вовремя, чтобы не стать жертвой очередного кулачного выпада.        — Если клыки тебе дороги, Кристиан Браун, не советую продолжать.        — Понял, принял и даже обработал мозговым процессом, красавица, — поднимает руки, как бы сдаваясь. — Не заводись, а то станешь краснее, чем знак «Стоп» на пешеходном переходе у школы.        Лилиан резко тормозит и поворачивается к нему всем корпусом с самым гневным взглядом, на который только способна в утро пятницы. И лишь для того, чтобы заметить, как Браун даёт дёру в сторону главного входа в школу, звонко смеясь, как сбежавший из местной психушки ненормальный, и смехом этим своим безумным пугая новеньких, что шарахаются от него в стороны с ошалелыми глазами.        — Увидимся вечером, Картер! — напоследок кричит он, хотя в крике нет никакой необходимости, учитывая, что Лилиан услышала бы его, даже если бы Кристиан заговорил шёпотом. Боже, храни волчий слух.        — Придурок, — на выдохе говорит она, но в её тоне нет ни злости, ни той горячности, с которой обычно произносят оскорбления. Наоборот, уголки её губ подрагивают, грозясь растянуться в улыбке, пока она смотрит ему вслед.        Ощущение, будто она за такое короткое время обрела братьев, которых, она никогда не думала, ей не хватало, и сестёр, о которых даже не задумывалась. Это то, что делает «связь стаи» со сверхъестественными и людьми, о которой говорил Тристан во время общего видеозвонка неделю назад?       — Секундочку… — уже стоя у раскрытого шкафчика и складывая на сгибе локтя книгу за книгой, Лилиан хмурится и задумчиво приоткрывает рот: — А с чего вдруг мы увидимся вечером?       И только на уроке углублённого французского она понимает, с какого такого сверхъестественного хрена Кристиан решил, что вечером они встретятся снова.        «Сообщение от: Гиперактивная Фея Крёстная».       Лилиан как никогда радуется тому, что в начале года выбрала последнюю парту на уроках миссис Фиддл, потому что этот тиран в юбке постоянно отбирает телефон, если вдруг у неё закрадутся даже малейшие подозрения на его использование в её классе. И это, вообще-то, несправедливо. Да, французский язык интересный, красивый и, конечно же, до безумия романтичный, но не настолько уж, чтобы вообще не отвлекаться, смотря в цветастые картинки учебника и читая фрагменты из французской прозы.        Она сползает вниз по стулу, стараясь сделать это незаметно, пока миссис Фиддл отвернулась к меловой доске, исписывая её словами, которые всем ученикам необходимо вызубрить к следующему диктанту через неделю. Усталый вздох вырывается из лёгких против воли. Оказывается, разборки со сверхъестественными тварями не исключают домашнее задание и тесты. А жаль, на самом деле.        Открытое в личном чате сообщение гласит:       «Ждём тебя сегодня в семь в лофте Тристана. Папа рассказал об ещё одном исчезновении, так что надо бы распределить патрули, и ты нужна здесь. Можешь захватить Элиссу, если она захочет ввязаться во всю эту канитель снова.»       Во-первых, Элиссу за уши не оттащишь теперь от «всей этой канители», если судить по тому, что теперь Хартли не вылезает из ноутбука, вечно читая альманах, любезно предоставленный в пользование Офелией, и как часто Лилиан теперь отвечает на звонки подруги, начинающиеся со слов: «А ты знала, что…?».        «А ты знала, что сирены не только гипнотизируют свою жертву, но и могут видеть разветвления будущего в морской пене?»       «А ты знала, что связь между альфой и бетой даже сильнее связи между родителем и ребёнком, и между альфой и остальными членами стаи, которые не были обращены от укуса, тоже?»       «А ты знала, что только немногие оборотни могут обращаться в настоящих волков, но все кицунэ могут обращаться в лисов? И в их животной форме может быть не один хвост, а все те, которые они заслужили за жизнь? Максимум их всего девять, а у нашего лиса их три, я узнавала у Амели.»       О том, как в телефонной книге Элиссы внезапно появились почти все контакты стаи, — все, кроме, очевидно, Хейзов, — Лилиан предпочитает не думать.        Ну, а во-вторых, Картер окончательно и бесповоротно влюблена в эти их вечера с кодовым названием «собрание».        По сути, они собираются в лофте или в доме Шарлотты, — один раз даже в домике у озера Кайдена, где Лили имела честь познакомиться с его отцом, Лео Фолкнером, мужчиной строгим и немного хмурым, но с уморительными байками об охоте в арсенале, которые тот любит рассказывать у костра под ошеломительно вкусное барбекю, — и сначала в действительности обсуждают то, что происходит в городе, новые жертвы, теории и всё в таком духе, прежде чем кто-то из компании обязательно предложит сыграть в какую-нибудь настольную игру, вроде «Монополии», или устроить мини-марафон фильмов про супергероев или слезливых мелодрам. Второе обычно предлагают девушки или, романтичная натура, Кайден. Конечно, юный охотник вечно получает за это серию язвительных шпилек от Хикару и Кристиана, но едва на его защиту встают сразу несколько бет и одна банши, они мигом затихают, подняв руки в притворной капитуляции.        Несдержанный смешок вылетает изо рта при воспоминании о том, как Кайден яро нахваливал «Блондинку в законе», пока Кристиан где-то откапывал старый шарф Шарлотты неоново-розового цвета, а потом с видом профессионала пародировал Фолкнера за его спиной. Лилиан против воли тогда засмеялась, поймав улыбку Феликса на другом конце комнаты.        При мысли о Блэквуде уголки губ сами приподнимаются в мягком изгибе, а сердце, этот предательский орган, сжимается едва.        Рядом с ним она не чувствует, как гнев кислотой жжёт тончайшую паутину вен, заставляя когти вытягиваться наружу, а дыхание — сбиваться. И это ощущение такое странное. Словно штормовые волны, раньше бившиеся о скалы разума, теперь лишь ласково плещутся о берег, убаюкивая своей колыбельной. Словно после продолжительной бури внутри, в районе солнечного сплетения, наступило долгожданное затишье. Это чувство быстро становится дороже многого в её жизни.        Солнце лениво ползёт вниз, заливая задний двор школы мягким светом, который играет на потёртых деревянных столах и выгоревшей траве, когда приходит время обеда. Впереди ещё две истории подряд и тренировка по лакроссу, поэтому часовая передышка ощущается, как глоток свежего воздуха и в прямом, и в переносном смыслах.        И едва они с Элиссой устраиваются за столиком в тени старого раскатистого клёна, захватив с собой по сэндвичу с двойной порцией ветчины и сыром, — Лилиан в последнее время жутко тянет на мясо в любой его форме, словно волчья её сущность хочет оттяпать своё, — и кексу с клубникой, как та начинает осыпать подругу вопросами.        — Итак… Сегодня снова у Тристана? Кстати, кто этот загадочный Тристан? Скоро почти месяц, как мы попали во всю эту историю, а я его ни разу не видела.       — Ну… — тянет неопределённо, делая глоток холодного чая. Персиковый вкус обволакивает язык, сладостью разливаясь в горле. — На самом деле, выглядит этот парень мощно. Настоящий волк.        — Типа, обращаться умеет? — глаза Хартли загораются, как у ребёнка, которому рассказали, что супергерои реальны.        — И это тоже. Но я имела в виду его… как бы это назвать… натуру, что ли.        — Аура у него волчья? — с интересом уточняет Лисса, жадно откусывая добротный кусок сэндвича вслед за Картер. Крошки падают на стол, и их тут же утаскивает вспорхнувший в небо воробей.        — Да, точно, аура, — щёлкая пальцами и выставляя указательный в жесте «бинго». Её браслеты из бусин и золота позвякивают.        За спиной Лилиан раздаётся проказливый голос с едва заметной хрипотцой:       — Это всё потому, что он в действительности урождённый волк.        Бете даже не нужно бросать взгляд через плечо, чтобы понять, кто это. Эти лисьи повадки она узнает из тысячи других кицунэ, вероятно.        — Урождённый? — с интересом поднимает голову Элисса, тут же похлопывая рядом с собой по скамье. На смуглом лице расцветает белозубая широкая улыбка, когда Хартли замечает и Амели, занимающую место рядом с Лилиан.        — Ты ведь читала об этом, итальяночка, или я ошибаюсь? — усмехается Мацуока, откусив алое, блестящее от воска яблоко. — Но да ладно. В общем-то, секрет в самом прилагательном. Каждый из рода Хейзов уже является волком. Им не нужны укусы или типа того. Они оборотни по праву рождения.        — Ого, — выдыхает Лилиан, которая и знать не знала об этом, хотя, казалось бы, за месяц в стае могла бы и подхватить такие детали. А вот Элисса, напротив, не кажется удивлённой ни на йоту, выглядя так, будто уже прочла об этом в альманахе трижды.       — Так вот, почему он единственный из стаи может перевоплощаться в реального волка…        — Именно, — подмигивает ей Хикару. — Такое могут только такие, как Хейзы. Или очень талантливые оборотни.       — Насколько талантливые? — Элисса с интересом дёргает бровью, откидывая прядь кудрявых волос за плечо, но та подпрыгивает, как пружина, упрямо возвращаясь на место.        — А чёрт его знает. У нас, кицунэ, такой проблемы нет, — поджимает губы тот, на мгновение опустив уголки вниз. — Такое ощущение, что обращение для оборотней — это нечто вроде поднятие молота Тора. «И лишь тот, кто достоин, сможет стать истинным волком», — опустив голос на пару октав ниже, Хикару изображает голос Бога Грома. И, стоит сказать, довольно успешно, судя по задорному смеху Элиссы и общему хихиканью Лилиан и Амели.        — Ладно, хватит с вас обсуждений Тристана, — хлопнув в ладони, Амели делает глоток своего американо со льдом. — Перейдём на более актуальную тему. Снова Аренария.        — Да Боже правый, может хоть один приём пищи пройти без обсуждения всей этой сверхъестественной херни? — с видом великомученика кицунэ догрызает яблоко в три укуса и с точностью баскетболиста бросает его в ближайшую урну.        — Ты — трёхвостый огненный лис, — флегматично подмечает Лилиан.        — И? Я ведь тоже человек.        — Спорное заявление, — сквозь сухой кашель, который, по всей видимости , должен был замаскировать смех, выдавливает Амели, после насмешливо улыбнувшись. — Помню, как ты в первый раз попытался убедить меня, что ты «совсем не лис», а просто «очень пушистый парень».       — О, ты ранила меня в самое сердце, дорогая, — Хикару театрально берётся за сердце, и Лилиан невольно проводит параллель между ним и Феликсом. Эти двое явно друг друга стоят, мастера разыгрывать драму на пустом месте.        — В этом и была суть, когда мы знакомились пару лет назад, — тон Амели приторно медовый с острым послевкусием. Эта фраза заставляет Хикару замолчать, а его щёки — о, чудо! — даже едва покраснеть. Лилиан приподнимает брови в лёгком изумлении, находя подобную реакцию весьма занимательной. Она переглядывается с Элиссой, которая, судя по её хитрой ухмылке, тоже это заметила.        — Так вот, — явно довольная воспроизведённым эффектом банши продолжает: — Снова человек пропал. Грабителя зажали в тупике, но по итогу — пустота и песок. Классика.        — Третий за месяц… — напряжённо подмечает Лилиан то, что другие и так знали, но не озвучивали. — И мы не приблизились к разгадке ни на шаг. Чёрт.        — Тут не «чёрт». Тут «блять», — со вздохом поправляет её Лисса, в следующую секунду получая три пары глаз, смотрящих на неё с разным уровнем удивления и одобрения. — Что? Я просто реально оцениваю ситуацию.        — Она права, — пожимает плечами Хикару, — Мы правда в жопе. И это мягко сказано.        — А Тристан что? Он же вроде занят всеми этими поисками и переговорами и ещё хрен знает, чем, — Лилиан откладывает сэндвич на бумажную салфетку, когда смотрит на Амели.        — Тристан колесит по стране, связываясь с другими стаями, — та поджимает губы, и её голос звучит тише, почти устало. — Но дело в том, что большинство из них не особо… прогрессивные. Скорее, живут, как дикари, в единении с природой, по волчьим законам. У нас тоже такое есть, но только в полнолуние.        Лилиан невольно напрягается. Её эта участь обошла только по счастливой удаче: когда наступило прошлое полнолуние, он валялась в полной отключке, пропустив все «радости» трансформации, — большое тебе спасибо, Волколак. И теперь, когда она полностью в сознании, а Амели напомнила о предстоящей полной луне на следующей неделе, волосы на загривке встают дыбом, и волчица внутри урчит, когтями скребётся. Дыхание становится глубже, и Лили усилием воли заставляет себя успокоиться, тут же поймав взгляд Хикару. В его глазах нет привычного озорства, а лишь немой вопрос. Она мотает головой, мол, всё в порядке, брось, и Мацуока чуть кивает, возвращаясь в разговор.        — А те оборотни? — вопрос вырывается сам собой, и Картер не успевает себя остановить. — Одиночки. Они могут быть как-то связаны? Я не помню, обсуждали мы это или нет, всё уже смешалось.        — Та же история, — поддакивает Лисса, отщипывая кусочек клубничного кекса и поднося его к губам.        — Может, и связаны, — пожимает плечами Хикару, склонив голову набок. — Волки без стаи теряют себя, теряют контроль над собой, так что… если Аренария действительно вызвана местью или прочим подобным ритуалом, то этих одиночек могли использовать в своих целях, манипулируя. Марионетки, — Мацуока приподнимает руки и дёргает головой, словно кто-то потянул за невидимые ниточки, — и кукловод, — добавляет, вытягивая руки над столом, словно у него в руках деревянные кресты.        — Поступай в театральный после школы, тебя с руками и ногами оторвут, — фыркает Лилиан, но впитывает каждое слово, как губка.        — Мы подумаем над вашим предложением и перезвоним, — подмигивает ей Мацуока, скрещивая руки на груди с самодовольной ухмылкой. — Так что, теоретически, всё происходящее может быть связано. Так, по крайней мере, говорит Офелия.        — Теоретически, — насмешливо повторяет Элисса, опускаясь щекой на ладонь. — А практически мы будем, как ужаленные, бегать по городу, чтобы выцепить хоть одного Песчаника.        — Или пока Песчаник не выцепит нас, — фыркает Лилиан, возвращаясь к своему сэндвичу, чтобы, наконец, доесть его.        — Ну, не всё так плохо, — улыбается Харрис, но эта улыбка больше похожа на гримасу, от которой она сама же и морщится, потирая висок двумя пальцами. — Распределим сегодня патрули между всеми, может, что-то и проясним. А то Лотта и Офелия скоро засыпать на ходу начнут.        — Давно пора было это сделать, — хмурится Лили, положив в рот последний кусочек поджаренных корочек хлеба, и стряхивает крошки с пальцев на стол.        — Ну, они такие, сначала всё сами, а потом уже других подключать. Привычка, наверное, — хмыкает Хикару, откидываясь назад и складывая руки за голову. — Они же начинали вдвоём этот весь… путь. Потом Амели присоединилась, потом Изидор, потом Тристан и Орион, и далее по списку.        — Изидор? — уловив новое для себя имя, Лилиан поднимает голову от разглядывания паутинки трещин на деревянной поверхности стола.        Амели и Хикару переглядываются. Харрис смотрит на него с немым укором, чуть прищурив глаза, а вот Мацуока ни разу не впечатлён, поэтому он продолжает говорить, проясняя, наконец, некоторые моменты.        — Помните ту флешку с альманахом и те книги, которые Офелия читала в лофте? — Элисса с энтузиазмом кивает, а вот Лилиан фыркает, — изучает альманах подруга, а знания каким-то чудом впечатываются и в её голову тоже. — Это, так сказать, его наследие. И, в общем, когда он понял, что его годы уходят, а силы на исходе, взял Шарлотту под своё крылышко. Или, лучше сказать, под лапищу. Чтобы всему обучить. Так получилось, что из последней своей хватки он не вышел живым. Точнее, вышел, конечно, но смертельно ранен был. И попросил Шарлотту убить его.        Лилиан давится чаем, когда последние слова достигают её ушей, и тут же смотрит на Амели. Та подтверждает коротким кивком, и Картер подмечает, как взгляд изумрудных глаз тяжелеет, будто воспоминания до сих пор давят на плечи неподъёмным грузом.        — Это было первое и последнее её убийство, — тихо добавляет Харрис, глядя на плавающий на поверхности лёд в пластиковом стакане с американо. — И то, лишь потому, что это было его последним желанием. Как бы… не пропадать же такой силе попусту, когда есть Шарлотта. А она реально лидер. Такой, которого хочешь иметь во всем, от спортивной команды и до стаи. Так что, да. Единственным условием было взять в стаю его бет, чтобы они не остались одни. Кристиан, Натали и Джейден. Они все из его стаи были изначально. Хотя на Натали укус подействовал не так, как думал Изидор. Она не стала оборотнем, как остальные, она оказалась сиреной. Это было в ней с самого начала, просто спало.       — Сиреной? — осоловело моргает Лилиан, чувствуя, как холодок пробегает по спине. — То есть она всегда была… такой?       — Похоже на то, — кивает Амели, её голос смягчается. — Иногда даже мы сами не знаем, что таится внутри, пока что-то не разбудит это спящее нечто.       Элисса тихо присвистывает, а Хикару откидывается на скамье, обеими руками уперевшись по обе стороны от себя, и бросает задумчивый взгляд в небо, где солнце приобретает рыжеватый оттенок, но всё также режет глаза.        — К Тристану вместе поедем? — тихо кашлянув, первой тишину разрывает Элисса.        — Да, конечно, — подхватывает Амели, цепляясь за новую тему для разговора. — Лили, ты после тренировки или после уроков?       — После лакросса, ага. Тренер три шкуры спустит, если пропущу, — фыркает бета, и улыбка сама растягивает губы.        — Вот и отлично, — ладонь Хикару с хлопком ложится на стол, и пара воробьёв, копошившихся рядом, испуганно чирикают, мгновенно улетая ввысь. — Тогда до вечера.        — Блестяще, взял — и бедных птичек напугал, — усмехается Амели, закатывая глаза. Вот только от Лилиан не укрывается то, какое тепло прячется за этим жестом.        Бета вскидывает бровь, смотря на банши, но та лишь показывает ей язык, выглядя при этом невинным ангелом. Лили качает головой, усмехаясь, и поворачивается к Элиссе.        — Ты со мной?        — На мотоцикле? — блеет Хартли, мгновенно распахивая глаза.        — Нет, блять, на крыльях вечной дружбы, как в «Май Литтл Пони», — фыркает та, посмеиваясь. — Конечно, на мотоцикле. Я даже шлем свой тебе дам.        — И никаких трюков по дороге? — с подозрением прищурившись, уточняет Лисса, скорчив гримасу.        — Без обещаний, — самодовольно отвечает Лилиан, поднимаясь со скамьи и разминая затёкшие конечности.        — Ты ужасная вредина, Лилиан Картер, — она тычет в бету указательным пальцем, будто пригрозив. — Не представляю, как терплю тебя уже столько лет.        — Это всё моя харизма и доброе сердце.        — Нет, вся причина в вишнёвом пироге твоей мамы. Без него я бы не осталась у тебя с ночёвкой в тот день.        — Ты бы не осталась, потому что слишком боялась спать вне дома, а пирог стал предлогом. Ты с детства сладкоежка, Хартли.        — А вот это удар ниже пояса!       По мере того, как девушки уходят в сторону класса по истории, Хикару и Амели смотрят им вслед.        — Кого-то они мне напоминают… — задумчиво тянет гласные Мацуока, подперев щёку кулаком.        — Шарлотту и Офелию, — насмешливо фыркает банши, потягивая остатки американо через трубочку. — Разве что, на годок помладше.        — Точно! 

***

      Когда Лилиан и Элисса входят в лофт, все уже в сборе, разбросанные по разным уголкам комнаты. Девушки переглядываются, полагая, что можно и не извиняться за опоздание в шесть минут, тем более, что гул из голосов, полушёпота и смеха не прекращается, даже когда железная дверь со скрипом захлопывается за ними.        Шарлотта склоняется над столом у окна. Перед ней развёрнута карта города, и даже с такого расстояния Лилиан замечает три красных креста в разных локациях. Меж бровей беты залегает морщинка. Конечно, она знает, по какому поводу они все тут собрались, но это не отменяет факта наличия тревожности, зудящей под кожей.        Офелия и Кайден стоят по правую и левую стороны от альфы, водя пальцами по бумаге, словно пытаясь найти связь между местами исчезновения. Однако, если судить по озадаченно нахмуренным бровям Вейл и разочарованно поджатым губам других, получается не очень хорошо.        Остальные в действительности рассредоточены по всем углам лофта: Амели с удобством располагается на кресле, одетая в то же белое платье с рюшами, что и на обеде, закинувшая ногу на ногу, и нервно подёргивает носком туфли; Хикару же заставляет Лилиан с любопытством дёрнуть бровью, потому что тот сидит на полу у этого самого кресла, прислонившись к нему спиной и запрокинув голову на ноги банши, чьи пальцы бессознательно перебирают пряди его чернильных волос, — вероятно, прислушайся Лилиан чуть усерднее, смогла бы уловить грудное мурлыканье; Кристиан, как какая-то птица, занимает подоконник, согнув одну ногу в колене, на котором расслабленно лежит рука, пальцы будто отстукивают по воздуху замысловатую мелодию, а второй ногой болтает в воздухе, прислушиваясь к Феликсу, бормочущему что-то про новые находки песка в городе и способы попытки устранения Аренарии. Вот только, судя по смешкам и ухмылкам Криса, в его речи больше шуток и сарказма, чем реально полезной информации.        Блэквуд стоит рядом, там же, упираясь поясницей в широкий подоконник, скрестив руки на груди. Ткань водолазки слегка натянута, оставляя маленькие складки на сгибе локтя. Лилиан невольно засматривается: на заострённые линии скул и челюсти, прямой нос, чётко очерченный контур губ, жилистую шею… Можно, конечно, всё это списать на разыгравшиеся гормоны, вот только весна давно прошла, а пубертатный период и подавно, так что приходится просто и честно принять свою судьбу девушки-ценителя красивых парней.        И, кстати, которую ловят с поличным, потому что Феликс едва ведёт носом, принюхиваясь к воздуху, — и Лилиан, чёрт возьми, знает, что от неё за километр разит чем-то сладким, если она правильно научилась распознавать «вкус» химических сигналов, — а в следующее мгновение поворачивает голову и смотрит прямо на неё. Ухмылку, в которой растягиваются его губы, обнажая естественные клычки зубов от природы, её расстройство хочет стереть исключительно кулаком. И никак не поцелуем, ты, распоясавшееся от вседозволенности сердце!       — Рапунцель, — тянет он, с удовольствием смакуя прозвище, чем непомерно веселит Кристиана, прыскающего от смеха.        — Райдер, — в тон ему с язвительной улыбочкой вторит Лилиан, позволяя рюкзаку упасть с плеча на пол рядом с диваном.       Только тогда Шарлотта, Офелия и Кайден, как по команде и с пугающей синхронностью, поднимают головы, отвлекаясь от гипнотизирования карты.        — О, — щёлкает пальцами Феликс, хохотнув, — ты уже втягиваешься.        — А я тогда кто? — фыркает Элисса, падая на диван и вытягивая ноги с блаженным стоном.        — Как «кто»? — почти оскорблённо выдает Кристиан, вскидывая брови. — Паскаль, конечно же.        Феликс даёт ему звонкое «пять», не обращая внимания на ощутимый хлопок Лилиан по плечу. Кристиан, тем временем, перехватывает летящую в него подушку, которую метким броском запустила Хартли с тихим рычанием. Человеческим, конечно же.        — Идиоты. Оба, — хмурится она. Точнее, пытается, потому что глаза выдают всё веселье.        — Ты ранишь нас в самое сердце, Лили, — дует губы Браун, выуживая из своего арсенала самые щенячьи глаза, на которые вообще способен.        Картер фыркает:       — Это, может, сработает с Шарлоттой, но не со мной, блонди.       — Конечно-конечно, как я мог забыть! — всплеснув руками, оборотень довольно скалится: — Подобное работает с тобой, только если это делает Феликс.        Возмущенный вздох застревает в горле беты, когда она комично выпучивает глаза под сдавленное хихиканье Блэквуда. Который, к слову, в ту же секунду получает ладонью по груди снова.        — Эй! — потирает он слегка горящее от удара место. — Почему шутит он, а огребаю за него я?       — Так. Хорош трепаться, — два хлопка Шарлотты звучат оглушительно громко в огромном пространстве лофта, привлекая внимание всех присутствующих к альфе. — У нас есть проблема посерьезнее волчьих разборок.        — Ага, например, кучка пыли из-под кровати явно не самого чистоплотного подростка, которая, к тому же, очень любит погребать людей заживо, — язвительно вставляет Офелия, бросив короткий взгляд через плечо, полный нескрываемого раздражения, на Феликса и Кристиана. Хотя больше на Феликса, естественно.        — И это тоже, — устало вздыхает Лотта, всё же присаживаясь на стул от накатившей усталости. Она знает, что Офелия плюётся сарказмом, как альпака слюной, когда выказывает недовольство или испытывает стресс, потому что тоже чертовски измотана. У них не было полноценного здорового сна последнюю неделю точно, и это давит на них больше, чем кто-либо из них готов признать вслух. — Пока на счету три жертвы. Первая — офисный работник тридцати лет, пропавший три недели назад. Вторая — девушка семнадцати лет из соседней школы, пропавшая две недели назад. Третья — мужчина двадцати восьми лет, и исчез он сегодня ночью.        Только подойдя ближе к столу, над которым уже склонилась Офелия, уперевшись ладонями в него, Лилиан замечает фотографии. Под каждым красным крестом, — в северной, западной и восточной частях города, — лежит снимок каждого исчезнувшего. Из-за этого ситуация и жертвы приобретают более чёткие черты, переставая быть абстрактными. Теперь это не просто сухая статистика или сводки из полицейских отчётов. Это реальные лица, настоящие судьбы, которые кто-то просто взял и вычеркнул в погоне за властью, или за чем там гонятся те злодеи, что прячутся в тени. Лилиан чувствует, как в груди набухает нечто странное и незнакомое, с тяжестью оседая под рёбрами и не давая сделать нормальный вдох. Пальцы машинально проводят по краю ближайшей фотографии: девушка с длинными локонами, что отливают медным рыжим оттенком, и карими, почти чёрными, глазами смотрит прямо на неё, бету, улыбаясь десневой улыбкой.        Лили передёргивает плечами и отводит взгляд, возвращаясь в разговор.        — …ёбаной связи! Никакой! Вообще! — звонкий голос Офелии врывается в сознание резко и стремительно, заставляя Лилиан поморщится от громкости. Уши у её волчицы сворачиваются в трубочку, и Картер с ней полностью солидарна. — Ничего не совпадает. Ни возраст, ни место проживания, ни профессия, ни внешность.        — А группа крови? — встревает Амели, выпрямившись на кресле, чем вызывает недовольное мычание Хикару, чья голова чуть соскальзывает, но всё ещё остается под её нежной рукой.        — Тоже мимо, — пожимает плечами Шарлотта, пересекаясь с банши взглядом.        Лилиан с силой зажимает зубами внутреннюю сторону щеки, уставившись на раскрытую карту. На языке чувствуется металлический привкус. Прокусила слизистую. Сглатывает слюну, не обращая внимания на першение в горле. Волчица внутри тревожно переступает с лапы на лапу, но не так, будто собирается устроиться и отдохнуть на притоптанном месте. Скорее — так, что посылает нервные импульсы по ажурным сплетениям вен и сосудов. Они что-то упускают, и она это знает, но не может сформулировать и объяснить, что именно. Лили по-волчьи фыркает с досадой.        — А что тогда? — Элисса, уже уткнувшись носом в свой ноутбук в пастельно-розовом чехле с цветастыми стикерами, завязывает волосы в небрежный пучок на макушке, поднимая взгляд на Шадоу. — Просто… рандом? Как-то слабовато для древней твари.        — Древней или нет, — начинает Феликс, отталкиваясь от подоконника и подходя к столу, — они явно не выбирают по принципу «вот этот несчастный смертный подойдёт». Тут что-то другое, а мы пока нещадно тупим.        Он становится за спиной Лилиан так, что теперь прижимается своим плечом к её. Бета украдкой косится на него, бессознательно подавшись на это прикосновение. Волчица внутри замирает, застывая в состоянии какого-то довольного, нетерпеливого ожидания, и её хвост периодически дёргается из стороны в сторону. Рядом с оборотнем воздух словно кажется плотнее, почти вязким от смеси запахов: лёгкий сандал, отголосок смолы, слабый привкус мха на кончике языка. И всё это вкупе притягивает Картер куда сильнее, чем можно было бы признать без ущерба для своего психического здоровья.       Но она справляется. С трудом, но всё-таки умудряется делать вид, что ничего не происходит. Лилиан, вообще-то, отлично умеет делать вид, большое всем спасибо. Особенно в те моменты, когда нужно казаться абсолютно невозмутимой в присутствии потенциальной катастрофы в виде слишком симпатичного клыкастого хищника в водолазке.       — Нам простительно тупить, мы — подростки, — почти по-лисьи фыркает Хикару, даже не открыв глаза, но и без того понятно, что он ловит каждое слово в разговоре, несмотря на отвлекающий манёвр Амели.        — Типичная ситуация: разношёрстная стая тупит вместе, смотреть без смс и регистрации, — насмешливо хмыкает Кристиан, пока костяшки его пальцев отстукивают незамысловатый ритм по стеклу окна.        Несколько сдавленных смешков, прокатившихся по помещению, разряжают атмосферу, в которой каждый чувствовал себя, как натянутая струна, готовая лопнуть в любой момент. Даже Шарлотта открыто усмехается, несмотря на отсутствие значимых зацепок в деле.        — Ладно, — решает она, поведя плечами и разминая шею. — Если не получается идти по следу, будем действовать в лоб. Разделимся, будем курировать районы и периодически меняться в зависимости от обстоятельств.       — Поймаем ублюдков с поличным, — кивает Офелия, скрещивая руки на груди.        Лилиан делает шаг вперёд, прежде чем мозг, — вернее, здравая его часть, отвечающая за инстинкт самосохранения, — успевает притормозить этот импульс из категории «Слабоумие и Отвага».        — Я тоже иду, — ровно, уверенно. С тем же самым упрямством в голосе, которое, кажется, передаётся по наследству всем женщинам четы Картер. Она с удовлетворением подмечает, как волчица внутри с жадным интересом вскидывает голову, воинственно выгибая спину. Патруль равно движение. Возможность действовать. Охотиться.       Шарлотта так резко поворачивает голову в её сторону, что Лилиан невольно задумывается о том, как шейные позвонки альфы даже не хрустнули.        — Ни за что.        В комнате повисает тишина, и даже Хикару, до этого нежившийся под прикосновениями банши, поднимает голову с горящим любопытством во взгляде.  Отказ ощущается, как пуля в висок: быстрая и почти безболезненная. Но только почти.        — С чего вдр… — едва Лилиан начинает протестовать с этим глупейшим решением, — потому что, очевидно, сейчас им необходимы все силы, что у них есть, и, в конце концов, даже Тристан, находящийся где-то у чёрта на куличиках, не сидит без дела, — как Шарлотта перебивает её, подняв ладонь в воздух.        — Ты не пойдёшь, это окончательное решение и обжалованию не подлежит. Ты совсем новенькая во всём этом, я не хочу рисковать. И, будем честны, полная луна не за горами, так что я почти уверена, ты чувствуешь, как твоя волчица активизировалась. Ты не проходила своё первое полнолуние, как подобает, осознанно, и мы не знаем, как ты себя поведёшь.        — Вдохновляюще, — фыркает Лилиан и скрещивает руки на груди, раздумывая над тем, продолжить или отступить. — Прям сейчас взвою от радости.        Хранивший до этого момента полное молчание и не планировавший вмешиваться в разговор альфы и беты, Феликс переводит взгляд на Шарлотту, махнув рукой.        — А если она будет не одна? — приподняв брови, спрашивает он, даже не собираясь делать вид, что не заинтересован в лишних часах, проведённых бок о бок с Картер. — Я могу пойти с ней.        Лилиан вскидывается мгновенно, поворачиваясь к нему полу боком, и хмурится:       — Мне не нужна нянька.       — Ты? Добровольно? — одновременно с Лили. Офелия, вперившись взглядом в Блэквуда, прищуривается.        — Вообще-то, он прав, — задумчиво тянет Шарлотта, игнорируя оба выпада членов своей стаи.        — Что?! — Лилиан и Офелия вновь одновременно восклицают, повысив голос на несколько октав, и переглядываются друг с другом с искрами смеха в глазах от синхронности, несмотря на изумление, так ярко читающееся на их лицах. Феликс весело хмыкает.        — Я говорю, что он прав, — медленно, растягивая слова, словно она объясняет самые простые вещи, вроде «почему вода мокрая», маленьким детям, Шарлотта смотрит на них по очереди, но останавливается на Лилиан. — Ты можешь пойти, но не одна. И, раз Феликс сам вызвался пойти с тобой, то почему бы и нет? Он довольно опытный, учитывая его успешное выживание в образе жизни одинокого оборотня.       Если не учитывать тот факт, что к ней приставляют практически личного телохранителя, Лилиан не может не чувствовать, как что-то в груди нелепо подпрыгивает и щекочет рёбра изнутри. Волчица встряхивается, фокус внимания перемещается, и теперь она, вильнув хвостом, словно бы принюхивается к другому оборотню, который прямо изъявил желание сопровождать бету.        «Защищать», — в голове возникает этот голос, низкий, утробно рычащий, будто и вовсе не принадлежащий самой Лили, который она успешно игнорирует.        — Ладно, — в конце концов выдыхает Картер, и струна напряжения внутри лопается с тихим вздохом. — Но это будет не надзор, а командная работа. Иначе я его загрызу, — и потом, не скрывая язвительной полуулыбки, добавляет: — Из-за скорого полнолуния.        — Только команда, прям дрим тим, — пафосно и с присущей ему театральностью вставляет свои пять центов Феликс. — С миссией не сожрать друг друга.        И через секунду неожиданно:       — Смотря, в каком смысле, — сдавленным от сдерживаемого смеха голосом крякает Хикару и в то же мгновение получает весомый такой подзатыльник с лёгкой руки Амели. Вот только кицунэ захлёбывается смехом ещё сильнее.        Лилиан слишком занята тем, что пытается испепелить взглядом огненного лиса, однако, когда она слышит смешок справа от себя, то мгновенно перенаправляет свой гнев в сторону оборотня. Не успевает она поднять руку, чтобы повторить движение Амели, — если так подумать, лупить Феликса при каждом удобном случае становится какой-то странной вредной привычкой, — как Блэквуд обезоруживает её одним только лукавым подмигиванием. Лилиан качает головой, словно не может поверить в эту неприкрытую наглость, и закатывает глаза, но уголки её губ предательски дёргаются в улыбке, сдавая с потрохами, — хотя, вероятно, химические сигналы, неосознанно подаваемые организмом, давно это уже сделали. Эта его самоподача действует на нервы. Вечный полуфлирт, полушутка, в которых невозможно распознать: правда это или насмешка.        И всё же… Волчица внутри реагирует, замирая в полудвижении, и тянется к нему почти инстинктивно, словно в нём есть что-то знакомое. Что-то своё.        Тем временем Шарлотта наблюдает за ними, как родитель — за нашкодившими детьми. Вся её поза является олицетворением смирения со своей участью заведующей детского сада «Тормозок». Она вдыхает, выдыхает, и, будто приняв какое-то своё решение, кивает.       — Хорошо, но никакой самодеятельности. И если хоть один из вас выкинет что-то безрассудное, будете курировать школьные туалеты до следующей весны.       — И это она ещё мягко, — добавляет Офелия. В её голосе тень тревоги, с лихвой приправленная сарказмом, а взгляд прикован к Феликсу, словно она пытается разгадать головоломку.        — Ну, тогда решили, — Элисса отрывается от явно любопытной переписки в телефоне, судя по ускорившемуся сердцебиению. — Завтра начнём. Солнце заходит, а мы выходим.        — Поэтично, — усмехается Лили, пересёкшись с ней взглядом.        Кайден, до этого прислонившийся к широкой кирпичной колонне и пялившийся в потолок, как какой-нибудь древнегреческий философ, — а ещё явно думающий о том, как всё это сборище придворных шутов и более осовремененных циркачей его уже заманало, — теперь подаёт голос, не обращаясь ни к кому конкретно и заставляя всех слушать одновременно.        — Раз уж с разбором полётов на сегодня мы закончили, может, выдохнем ненадолго? Киношку глянем, например. И поедим, как нормальные люди, а не на бегу?       Проходят мгновения, пока ни один из компании не реагирует на предложение, будто засомневавшись в том, что они вообще заслуживают отдых в подобной ситуации, когда даже в эту ночь может произойти исчезновение человека или двух, пока «дрим тим по спасению Сильвер-Холлоу» будет расслаблять булки за просмотром фильмов. Но вот, один за другим, кивки и согласный гул голосов начинают звучать, прокатываясь по лофту, подобно лёгкой морской волне, что предвещала цунами. Только цунами из смеха, вредной, но сытной еды и марафона любых кинокартин, во время просмотра которых им не придётся напрягать мозг.        Лилиан улыбается, хотя глаза у неё немного мутные от усталости, а волчица внутри медленно унимает хриплое рычание, словно поддерживает Кайдена, тоже хочет просто свернуться клубком и ни о чём не думать. Шарлотта с тихой благодарностью смотрит на охотника, когда проходит мимо него к углу дивана, с нежностью коснувшись крепкого плеча, — и он понимающе кивает ей в ответ, замечает Лилиан с распирающим чувством стайного тепла. Кристиан, перебравшийся в кресло по другую сторону, и Хикару выглядят так, словно одобрили эту идею без права на обжалование даже у альфы. Феликс принимает предложение без возражений, — Лили мысленно и вполне добродушно злорадствует, что даже такие непробиваемые персоны, вроде Блэквуда, тоже способны на усталость. А остальные девушки пожимают плечами с облегчёнными улыбками, оставшись на своих местах, и только Офелия выбирает место на полу, рядом с Шарлоттой и Элиссой, и обкладывается подушками, чувствуя, как с дивана Вейл взъерошивает короткие волосы подруги.        Лилиан, честно, едва успевает моргнуть, как остаётся одна стоять, выбирая себе место на сегодня.        Феликс уже сидит на противоположной стороне от Вейл и Хартли, оставив рядом с собой место, будто уже всё давным-давно решено. У Лили едва получается сдержать фырканье, когда она замечает эту его усмешку одним уголком губ, которая открывает взгляду заострённый от природы клык, не имеющий ничего общего с обращением в оборотня. Она подходит размеренным шагом к дивану и опускается рядом, позволяя спине расслабиться на мягкой широкой подушке. Боги, храните тех, кто придумал этот диван, серьёзно, выпишите премию этим людям, потому что не может предмет мебели ощущаться так, будто ты тонешь в облаке.        За своими мысленными серенадами и одами мастерам Картер не сразу замечает, что прислонилась своим плечом к плечу Феликса. И знаете, что? Она слишком устала для того, чтобы думать, как это всё выглядит со стороны. Тем более, что Блэквуд кажется более, чем просто, довольным этой развязкой событий.        Амели, тем временем, тянется за телефоном и что-то в нём ищет, прежде чем объявляет:        — Принимаю заказы на пиццу, бегом!       — Мне мясную! — вскидывается Лилиан, дёрнув рукой вверх, словно на перекличке в начальной школе. — Серьёзно, я… — она ловит удивлённый взгляд Шарлотты и смущённо жуёт свою нижнюю губу. — Не знаю, я стала одержима мясом. Поговорим об этом потом. В любом случае, пока неважно. Просто хочу мясо. А то я точно сегодня кого-нибудь кусну.        — Я буду не против, если ты укусишь меня, — не упустив своего шанса, тут же вставляет Феликс, лениво откинувшись назад, и при этом бросив в её сторону взгляд, о который даже внутренняя волчица спотыкается.       — Я предпочитаю жареное мясо, а не остроумное, — отзывается та с полуулыбкой, не разрывая прямого зрительного контакта.        — Это прямой удар по мне, Рапунцель, — притворно шипит оборотень, театральным жестом укладывая ладонь на грудь, и дует губы. «Ну, каков ребёнок», проскальзывает в мыслях Лилиан, заставляя её хихикнуть. — И это моё заслуженное «долго и счастливо»?       — Это твоё «недолго, но клыкасто», Блэквуд, — в тон ему отвечает бета.        Заказ в пиццерии становится длиннее: к мясной прибавляются три пепперони на всех, четыре сыра для ценителей прекрасного, маргарита в угоду простоте и одна гавайская пицца, дабы усладить вкусовые рецепторы Офелии. Последняя позиция в списке вызывает негодование у половины стаи, возмущённой пищевыми извращениями «главного мозга операций», пока вторая половина уже не обращает внимания на специфичность вкусов дочери шерифа.        — Ананасы в пицце — это истинного рода кощунство и извращение похлеще БДСМ, — негодует Хикару, морщась от отвращения. Амели вздыхает, и в одном этом вздохе Лилиан улавливает спектр эмоций от «да когда ж ты, наконец, успокоишься, каждый раз одно и то же» и до «ладно, он хоть и идиот, но он мой идиот».        — Это просто ты психически и эмоционально не дорос до понимания этого сочетания, — парирует Офелия, укладывая руки на подушки вокруг себя, как императрица — на подлокотники своего трона.        — Вот так тонко меня тупым ещё никто не называл.       — Ошибаешься, такое Амели проворачивает минимум раз в день, ты просто не замечаешь, слишком увлечённый… — Шадоу задумывается на мгновение над следующими словами, поймав убийственный взгляд банши, — …чем бы то ни было, в общем.        Шарлотта чувствует себя классным руководителем начальных классов, когда берёт ситуацию под мнимый контроль:       — Кто выбирает фильм сегодня?       — Не я, но я вас умоляю, без слёз и драм, — мученически стонет Кристиан, дёргая ногами в воздухе, перекинутыми через подлокотник кресла. — Я после прошлого раза ещё неделю не был до конца уверен, что у меня есть душа.        Весело фыркнув, Лилиан растягивает губы в широкой улыбке, вспоминая, как в прошлый раз они так кстати пересматривали «Титаник» с подачи Амели, у которой было довольно меланхоличное настроение в тот период.        — Поэтому сегодня у нас на повестке дня супергерои, — говорит Офелия, уже протягивая руку к пульту. — Беспроигрышный вариант ведь. «Бум», «бах», сюжет прост, как три цента в кармане у ребёнка, и никто из нас не успеет расстроиться, если герой умрёт. Его в любом случае воскресит сценарист через пять минут или в сцене после титров.       — Гениально, — качает головой Кайден, развалившийся на подушках рядом с Шадоу. — Выстави свою кандидатуру в президенты. Я бы голосовал.       — Я и так уже диктатор, — бросает она, нажимая на плашку «просмотр».       — Ну, хоть на экране глянем, как кто-то, кроме нас, спасает мир, — насмешливо отзывается Шарлотта.        — И попялимся на красивых мужиков хотя бы в фильмах, — с дичайшим промедлением мечтательно вздыхает Элисса, не замечая, как получает несколько возмущённо-осуждающих взглядов от мужской части стаи. Или предпочитая не замечать.        Лилиан сдавленно посмеивается, когда в фильме появляется излюбленный второстепенный персонаж в обтягивающем тактическом костюме, маской на лице и металлической рукой.       Пицца прибывает в эпичный момент, когда главный герой подрывает что-то вроде огромного джета, чтобы оторваться от погони. И никто даже не прерывает фильм, потому что курьера идёт встречать Кристиан, как тот, кто сидел ближе всех к входной двери. Коробки распаковываются немного неуклюже, в благоговейном молчании, пока все разбирают свои заказы. Весь лофт наполняется восхитительным запахом тёплого теста и расплавленного сыра и чем-то островатым, щекочущим ноздри.        Лилиан, завладев своей мясной пиццей, почти набрасывается на неё, отрывая куски зубами, как маленький хищник. Волчица внутри мурлычет от удовольствия, как большая кошка, утолившая долгий голод, будто всё, что ей было нужно всё это время, — это несколько видов мяса и специи и соус на языке.       Сидящий вполоборота к ней Феликс насмешливо приподнимает бровь и чуть улыбается уголками губ, наблюдая за ней с неприкрытым удовольствием. Как если бы его внутренний волк, лениво растянувшийся где-то на границе сознания, прищурился от удовлетворения, наблюдая, как его волчица довольна, сыта и спокойно свернулась рядом, в пределах досягаемости лап.       — Всё, Картер, мы тебя окончательно потеряли, — лениво комментирует он. — Остался только волчонок.       Та в ответ лишь молча оглядывает его поверх ломтика пиццы, откусывая ещё больший кусок настолько агрессивно, что даже слышится тихий хруст бекона. Но это только подстёгивает оборотня продолжать.       — Осторожно, а то ещё начнёшь рычать на всех подряд, — ухмыляется он, откидываясь на спинку дивана и укладывая локоть на широкую подушку.       И как раз в этот момент Лилиан, с полным ртом еды, на самом деле рычит — низко, коротко, непроизвольно, — просто потому, что волчица внутри инстинктивно реагирует на подначку, будто ей бросают вызов.       Феликс ожидаемо замолкает, будто воды в рот набрал. Его глаза до комичного округляются на долю секунды, прежде чем он расплывается в самой довольной ухмылке, какую Лилиан только видела. Нет, ну точно кот, перед которым не кувшин, а бочонок со свежей сметаной поставили.        — Ох, — выдыхает он, — это было потрясающе, Лилиан. Я думаю, ты покорила меня во второй раз. Первый, конечно же, был под тем мостом.        Лилиан прожёвывает остатки пиццы с достоинством, которому позавидовала бы сама королева Англии, и не так уж аристократично бодает оборотня в плечо, тут же потянувшись к новому куску в коробке.       — Держи язык за зубами, Феликс. Пока я не перепутала, кто именно здесь добыча: ты или пицца.       Тот лишь прыскает, притворно испуганно хлопая глазами, но улыбка на его лице становится только шире, когда он смотрит, как бета складывает корочку от пиццы пополам, чтобы было удобнее есть, и откусывает явно больше, чем может проглотить в один присест.        Фильм, тем временем, продолжает идти. В полумраке на лице каждого отражаются блики разных цветов. Время тянется подобно растопленной карамели в этой уютной тишине, нарушаемой лишь редкими, но очень эмоциональными репликами стаи, — «Вот обязательно тебе было туда лезть, да?», о, вот и Офелия, — и шуршанием пергаментной бумаге на дне коробках с пиццей.        Где-то в середине второй половины, — примерно между трагическим признанием на фоне взрывающегося неба и сценой спасения главного героя псевдо-антагонистом, — Лилиан начинает клевать носом, чуть съёживаясь и скрещивая руки на груди, поджав ноги поближе под себя. Тело будто становится мраморным, наливаясь тяжестью, как если бы на плечи заботливо положили утяжелённое одеяло. Поднывающие от переутомления мышцы ухудшают ситуацию, шея словно сдала пост на этот вечер, отказавшись сохранять голову в прямом положении, поэтому очень скоро подбородок Лилиан уже практически касается грудной клетки. Ощущение, будто организм просит, рассыпаясь в мольбах, о пощаде. Волчица внутри даже не шевелится, притихла себе, свернувшись калачиком, подчинившись теплу стаи вокруг, что убаюкивает лучше всякой колыбельной.       И дело в том ещё, что плечо Феликса-то под боком. И удивительно удобное, на самом деле. Вон, жаром пышет, как раскалённая печь в загородном доме мамы. Неосознанно, можно даже сказать, машинально, голова Лилиан кренится вбок, и бета прислоняется щекой к его футболке. Хлопок на ощупь приятный. Приглушённый природный запах окутывает лёгкие, мгновенно оседая в них.       Она засыпает почти моментально, едва холодным носом уткнувшись в нескрытую под тканью ключицу. Даже не замечает, как Феликс вздрагивает. Не то от внезапной прохлады, не то от неожиданной близости.        Его взгляд невольно опускается ниже, цепляясь за пшеничные локоны, разметавшиеся по плечам Лилиан, дыхание её касается кожи, словно ласковое прикосновение тени, в которой он живёт уже долгие годы, и его собственное странным образом замедляется. Лишь бы её лишний раз не тревожить, оставить в этом долгожданном сне после беспокойных дней и ночей.        Феликс редко позволяет себе такую роскошь, как просто смотреть, без риска быть пойманным. Но сейчас он почти тонет в этом тепле. В самой Лилиан. Волчица в ней наконец-то утихла, перестала скрестись когтями изнутри, и Блэквуд чувствует странное облегчение, будто вместе с ней успокоился и его собственный зверь. Он, кажется, даже старается не двигаться. Сверху он видит лишь заострённую пимпочку носа, смягчённые сном черты и расплывчатую тень от подрагивающих ресниц на щеках, а губы её едва приоткрыты, словно она вот-вот прошепчет какой-нибудь комментарий по поводу происходящего на экране. Лицо Лилиан в это мгновение так похоже на иллюстрацию к какой-то сказке в далёком детстве, давно забытом. Волосы, во тьме кажущиеся русыми, чуть щекочут линию челюсти, но он не обращает на это внимания, полностью прикованный к осознанию, что этот мир, где каждый вокруг держит когти наготове, вдруг становится безопасной гаванью спокойствия, потому что одна упрямая волчица решила доверить ему свой сон. Это ударяет под дых гораздо хлеще, чем любая битва с охотником. Он даже замечает, как уголки её губ чуть дрожат, когда она устраивается удобнее, прижимаясь к его плечу. Чуть-чуть. Совсем немного. Но для Феликса это движение означает слишком многое, чем он мог бы описать простыми словами.       Однако момент немого восхищения длится недолго и оказывается безнадёжно испорчен, когда Кристиан считает своим долгом хихикнуть, с самодовольством наблюдающий за развернувшейся сценой, поигрывая бровями так демонстративно, что легче просто повесить над его головой баннер с огромными неоновыми буквами «Попался!» — не так очевидно было бы его ехидство.        — Ну, надо же… — шепчет себе под нос оборотень, и его ухмылка сияет в полумраке лофта, как прожектор на сцене театра.        Этот придурок ещё умудряется швырнуть в Хикару маленький шоколадный батончик, чтобы привлечь его внимание, и тот мгновенно возмущённо поворачивается к нему, вскидывая бровь, мол, «какого хрена ты делаешь?». Оборотень на это лишь фыркает, подбородком кивая в сторону спящей на плече Феликса Лилиан и самого Феликса, который, если бы мог, обоих испепелил бы глазами. И неважно, что из них троих только Хикару — огненный кицунэ.       — О, как, — насмешливо фыркает этот самый кицунэ, и Блэквуд всерьёз думает о том, насколько же сильно будет страдать Амели, если он вдруг его прикончит.        — Заткнись, — шёпотом, потом что он хороший юноша и помнит о спящей Лили, шипит Феликс, бросив в его сторону самый злобный взгляд, на который вообще способен, и который в то же время ни капли не впечатлил Хикару.        — Приручил волчицу, смотри-ка, — подключается Кристиан, и Феликсу приходится собрать всю свою волю в кулак, чтобы не застонать от негодования.       — Или это она — его? — вопрос был бы не таким беспричинным, если бы эти двое в этот момент не улыбались, как самые придурковатые сверхъестественные существа, которых Феликс знавал до этих пор.        И к тому же, когда он задумывался о том, как сильно Лилиан ему доверяет, у него точно не возникло мысли, что в их окружении присутствуют два не самореализовавшихся стендапера. Так что, Блэквуд позволяет себе лишь нарочито медленно закатить глаза, — единственное, что он может позволить себе, не пошевелившись, — как если бы одним плавным движением посылал их обоих в далёкое пешее эротическое.        Кристиан только хихикает всё громче, прикрывая рот ладонью, чтобы не разбудить Лилиан. Ну, хоть остатки совести у этого Шута присутствуют.        — Заткнитесь! — шипящая и не отрывающая взгляда от экрана телевизора помощь приходит, откуда не ждали. Подушка с коленей Офелии летит в Кристиана с такой меткостью, будто дочка шерифа всю жизнь занималась метанием копья, как минимум.        Возмущённый писк Брауна в тишине, что воцарилась на почти финальной сцене фильма, звучит донельзя комично, чтобы хоть кто-то обратил на него внимание, кроме мягко улыбнувшейся уголками губ Шарлотты. Кристиан прижимает пойманную подушку к своей груди, будто трофей с поля боя, и выглядит при этом, как смертельно раненый герой трагической драмы. Однако, он всё ещё едва сдерживает рвущийся наружу очередной смешок, прикрывая губы краем подушки.        Феликс же мысленно благодарит всех богов за Офелию и её способность затыкать этим двоим рты, которая, как он уверен, проявлялась и вырабатывалась лишь с годами и всё новыми рычагами давления.        Блэквуд со спокойной душой досматривает фильм вместе со всеми, не упуская возможности в очередной раз убедиться, что Лили спокойно спит, и её ничто не тревожит. И уже тогда, на финальных титрах, когда все начинают потягиваться, широко зевая и похрустывая конечностями, а Шарлотта тянется включить единственный тусклый источник света, торшер у дивана, каждый по очереди замечает, как Лилиан причмокивает губами во сне, на мгновение сморщив нос. И если, к примеру, Шарлотта с материнской мягкостью в тёмных глазах смотрит на Лилиан, то, судя по выражению лица, Элисса уже мысленно готовит тысячу и одну шутку, которая обязательно припомнит лучшей подруге, как та заснула на плече у «одного симпатичного члена стаи».        — Разве это не умилительно? — щебечет Хартли полушёпотом, облокачиваясь локтями на согнутые в позе лотоса колени. — Так прижалась, будто плечо Феликса — её личная ортопедическая подушка.        — Или то самое утяжелённое одеяло, — не забывает вставить свои пять центов Крис, наблюдавший за всей этой сценкой с самого начала.        — Человек устал, что вы от неё хотите? — Кайден на их ребячество закатывает глаза, скрещивая руки на груди. Ну, кто бы мог подумать, что самый мягкий и при этом ещё и организованный член стаи встанет на сторону новообращённой волчицы? Правильно, все и каждый. Феликс не сдерживает беззвучного смешка.        — Вообще-то, людей в этой комнате только трое, ну так, для справки, — Офелия выглядит до невозможности невпечатлённой.        — Да какая разница, Фел, все поняли, что я имею в виду.       Шарлотта сменяет положение, вытянув ноги из позы лотоса вперёд, и сгибается почти пополам. С её губ срывается настолько тихий вздох, что его слышит только сидящий поблизости на диване Феликс и развалившийся в кресле Браун. Но этот-то понятно, почему слышит, — у него, кажется, слух настроен только на то, чтобы вслушиваться в голос альфы, а обоняние обострено для того, чтобы улавливать любые изменения в её химсигналах. По Вейл буквально видно, насколько сильно она устала, особенно по впалой коже вокруг глаз, с которой не справляется даже сверхъестественная регенерация, и мутному взгляду. Выражение лица Кристиана почти не меняется, но Блэквуд видит легкую дрожь вокруг внешних уголков его глаз, свидетельствующую о тревоге за Лотту.        Что ж, а вот это дико интересно.        Вот только мысли разлетаются, как испугавшиеся чужих шагов бабочки, когда Лилиан глубоко вздыхает, хмурясь во сне.        — Давайте она тут останется, а? — Шарлотта слегка потягивается, чтобы размять затекшую спину, и ёрзает на месте. Затекла, похоже, не только спина. — Я постелю ей на диване, чтобы не будить.        На маленькую мысленную заметку самому Блэквуду: было бы неплохо научиться думать прежде, чем что-либо предлагать, потому что вполне себе скоро он определённо может стать олицетворением поговорки «язык мой — враг мой».        — Я могу её отвезти домой.        А вот и гробовая тишина. Погодите-ка, это что, жужжание потухшего телевизора и гул вовремя заработавшего холодильника? В любом случае, Феликс не может сказать, что удивлён.        — Ты — что? — ауч, этот недоверительный тон Офелии прямо-таки по сердцу режет.        Но нужно же гнуть свою линию до конца, верно? Поэтому Феликс невозмутимо продолжает:       — Обещаю, она даже не проснётся. Я очень аккуратный водитель, — а после всё же добавляет толику сарказма в этот жест доброй воли, потому что, ну, это же Блэквуд: — По крайней мере, до тех пор, пока за нами не устроят погоню какие-нибудь охотники.        На это Хикару и Кристиан одновременно фыркают. Феликс задумывается, не потерянные двойняшки ли они, если брать во внимание их почти вечную синхронность, или просто подключились друг к другу по блютузу.       — Ты уверен в этом? Она здесь ночевала в первую ночь, поэтому всё должно быть хорошо, — голос Шарлотты мягкий, почти тёплый. Она, вероятно, беспокоится, чтобы Феликс не прибыл домой слишком поздно, или о чём там ещё переживают альфы.        — Всё будет в полном порядке, — уверяет он вновь и для достоверности приподнимает уголки губ в лёгкой улыбке. — Доставлю домой в целости и сохранности.        Взгляд Шарлотты отрывается от Феликса, что встретиться с напряжённым другим — Офелии. Они ведут какой-то безмолвный диалог, будто имеют возможность читать мысли друг друга.  И такое не в первый раз. Если Шарлотта формально альфа стаи и, грубо говоря, каждый её член будет подчиняться, стоит ей применить свою подавляющую силу или нарычать или сверкнуть алым светом глаз или, в целом, что угодно, то Офелия — разум и мозг всего. Так что Феликсу не остаётся ничего, кроме как ждать своего, так сказать, приговора.        — Ладно, — в конце концов выдыхает Шадоу, и её плечи слегка расслабляются, что не может не радовать, но глаза её остры, как стальные бритвы, когда она смотрит на Феликса. Только из-за своей уверенности в своих силах тот не съёживается, хотя Офелия тот самый человек, перед которым даже альфам становится не по себе. Уж Шарлотта-то знает об этом. — Но если что-то с ней случится, я клянусь, что в твоей заднице окажутся все ядовитые травы Кайдена в алфавитном порядке. Я понятно объяснила?       — Понятнее некуда, — фыркает тот, но кивает.        — Какой милый материнский инстинкт, Фелли, — нараспев, но всё равно тихонько, подмечает Хикару, за что получает лёгкий подзатыльник от Амели, сидящей позади него. Это который за вечер?..       — Ты бы заткнулся там, лис патлатый.        Впрочем, на этом шевеление с той стороны лофта не заканчивается, и Хикару быстро теряет опору для своей головы в виде колена банши, потому что Амели поднимается с кресла, прихватив с подлокотника шерстяной тёмно-зелёный плед с множеством кисточек на окантовке. И вот она уже немного пугает Феликса, — «Запишите меня, как восхищённого и напуганного, пожалуйста», проскальзывает у него в мыслях, — так что, как только она взглядом показывает ему, чтобы тот поднял Лилиан на руки, он не тормозит и подхватывает бету так, что одной рукой поддерживает спину, а вторую устраивает под согнутыми коленями. От возникшей в голове ассоциации с невестой Феликс чуть не сдерживает смешок.        Тем временем, Амели уже расправляет плед, и, на самом деле, это не так уж и необходимо, но оборотень сдерживает свои язвительные комментарии при себе впервые за вечер и позволяет банши позаботиться о новом члене стаи, к которому все, на удивление, слишком быстро прикипели. Она накрывает Лили пледом, и он довольно маловат даже для взрослой девушки и немного свисает, не прикрывая ноги с середины голени, зато сохраняет тепло открытых плеч.        Амели отходит, и одного её взгляда достаточно, чтобы понять, что она явно присоединится к Офелии, если что.        Лилиан слегка шевелится у него на руках, и так устраивает голову, что нос её едва касается шеи. Самого уязвимого места в теле оборотня. С трудом, но Феликс всё же заставляет себя двигаться, а не замирать, хотя его сердце стучит всё также ровно, поэтому никто из стаи не заметит его секундного замешательства, даже если прислушается. Хотя сложно назвать замешательством то, что, по мановению волшебной палочки, выкручивает инстинкты выживания оборотня-одиночки на максимум. Вероятно, только благодаря тому времени, когда он оттачивал свой самоконтроль до идеала, сейчас клыки остаются в дёснах, а когти не разрывают кожу кутикулы.        Вот только Феликс всё равно перехватывает Лилиан, — всё ещё мягко и аккуратно, дабы не разбудить, в конце концов, он именно это Шарлотте и пообещал, — и её щека в этот раз уже прижимается к груди, и это уже куда более безопасно для его разума, всегда поджидающего подвох или опасность.        Этого жеста никто не замечает, — для всех это выглядит так, словно Феликс теперь просто удобнее держит Лилиан в своих руках.        На пожелания доброй ночи он лишь кивает с короткой улыбкой и выходит из здания, поразительно филигранно побеждая все двери и лестничные пролёты на своём пути.       Прохладный осенний воздух вне лофта ощущается, как возрождение после адского пламени. Феликс и не подозревал, что внутри настолько душно и жарковато, однако теперь он осознаёт это: куча оборотней и другой нечисти, их химические сигналы, передающие весь спектр эмоций, пышущие жаром тела из-за повышенной работы всех органов, ну, и в конце концов — семь раскрытых коробок с пиццей, в которой специй больше, чем, вероятно, томатного соуса.        Окей, открыть машину с одной спящей бетой на руках, — вот это реальный квест. Думается Феликсу, что найти выход из лабиринта Фавна и то полегче будет. Однако, стоит отметить, что справляется он на удивление приемлемо, несмотря на мысленные причитания в голове и такие же мысленные вздохи, потому что оборотень искренне не уверен, что эта спящая красавица не проснется от его пыхтения. Да, конечно, ему приходится балансировать на одной ноге, потому что вторую он согнул в колене, дабы Лилиан имела две точки опоры и не упала к чертям собачьим, но он всё-таки умудряется приоткрыть дверь пикапа со стороны пассажира, а потом, когда вновь перехватывает Лилиан обеими руками, носком ботинка распахивает до конца.  Посадить Лили на сиденье самая простая часть плана действий, честно говоря, и едва он это делает, как слышит одно единственное тихое сопение, после которого бета вздыхает и устраивается щекой на подголовнике. Стоит поблагодарить со всей искренностью самообладание Феликса, ведь он даже не издаёт ни звука, когда беззвучно смеётся и решает откинуть спинку сиденья чуть назад, чтобы и Лилиан было комфортнее, и ему самому удобнее пристегнуть её.        Дверь он не захлопывает, а, скорее, защёлкивает, без лишнего звука.        Жёлто-оранжевый свет от уличных фонарей мелькает периодически, на считанные мгновения заглядывая в салон машины, что аккуратно едет по дороге в сторону семейного дома Картеров, увиливая от глубоких ям и видимых кочек. Фары режут ночную мглу, словно лезвия бритвы. Колёса мягко скользят по знакомым с детства улицам. В салоне разливается тепло от включённой печки, и приятно пахнет остаточным оттенком кофе, который Феликс любит пить по утрам, и только их совместное дыхание заполняет тишину: одно размеренное и глубокое, другое — спокойное и лёгкое.        Бета всё ещё спит, подбородок чуть склонен к груди, волосы струятся по плечам, скрывая мягкое ото сна лицо, — и Феликс непроизвольно едет медленнее, чем обычно, будто может ненамеренно разбудить её даже самым слабым поворотом.       В конце концов, пикап останавливается на подъездной дорожке у её дома, гул мотора затихает, но ключи остаются в замке зажигания.        Опустив голову и немного расслабив плечи, Феликс даёт себе минуту, чтобы сделать глубокий вдох, а после поворачивается к Лилиан. Несколько секунд он просто позволяет себе смотреть на неё. Улыбка, незаметная совсем, трогает его губы непроизвольно. Волчица, которую боялось бы полгорода, если бы они только знали о существовании оборотней, сейчас выглядит как обычная сонная девчонка, забредшая в сказочный лабиринт снов, в которых её сопровождает правитель этого царства. Его ладонь касается девичьего плеча, легонько тормоша спящую бету, однако это нисколько не помогает.        — Эй, Рапунцель, — тихо, почти шёпотом. — Мы приехали.        Ответом ему служит весьма красноречивое шевеление, которое точно означает, что Лилиан Картер плевать хотела с высокой колокольни на то, что надо проснуться. Но, в её защиту стоит сказать, что она едва сморщивает нос в недовольстве, пусть и не открывает глаза.        — Серьёзно? Заснула на мне, а теперь ещё и мёртвой притворяешься? — он наклоняется ближе, и в нос ударяет аромат грёбаной корицы, который источают пряди её волос. Феликс думает о том, что он не самый сильный боец в этих рядах, потому что… а, впрочем, что ему объяснять вообще, людям просто достаточно взглянуть на Лилиан, мать её, Картер.       И тем не менее, в ответ ему снова только короткое «м-м-м» и движение, будто она собирается устроиться поудобнее прямо на пассажирском сиденье, хотя планировалось изначально, что Лили с него должна встать.        Феликс лишь усмехается и качает головой.       — Упрямая даже во сне, — бормочет он, снова касаясь её плеча, и на этот раз чуть сильнее подталкивает. — Давай, вставай, пока я тебя на руки не взял, — а потом, подумав, со смешком добавляет: — Опять.        И вот это уже удивительно, но срабатывает.        Лилиан широко зевает, жмурится, морщит нос, а потом понемногу начинает просыпаться, несколько раз медленно моргая, словно прогоняя эту мутную пелену с глаз. Феликс может видеть, как она оглядывается, словно видит всё вокруг впервые, а потом фокусирует взгляд на нём. И они всё ещё слишком близко, но никого из них это не смущает, потому что в следующее мгновение Лили сонно распахивает глаза, и, о, боги, Феликс Блэквуд искренне просит вас, чтобы ассоциация с оленёнком Фэлин испарилась из его головы.        — Мы что, в твоей машине? — идеальное наблюдение, но оборотень даёт поблажку на то, что мозг Лили ещё не до конца прогрузился.        — Ага, — Феликс опирается локтем на панель между сидениями и кривит губы в полуулыбке. — Ты вырубилась, а я, как истинный джентльмен, отвёз тебя домой. Тебя маршем не разбудишь, пришлось импровизировать и брать штурмом.       Замутнённый разум Лилиан пока не отвечает за функцию скрывания эмоций, поэтому Феликс наблюдает у неё на лице мягкую, почти смущённую улыбку. В сердце маленько покалывает.        — И ты меня тащил? — тон её голоса изумлённый.        — Почти героически, — он хмыкает, но хрен с ним, он тоже улыбается, и это нисколько не его обычная гримаса. — Только фанфары не заиграли.       Приглушённый смех разносится по салону машины, и Лили замечает, как его улыбка становится шире, прежде чем говорит:       — Уже поздно… — протягивает она, не совсем уверенная в том, уместно ли её предложение. — И, если ты хочешь… то можешь остаться на ночь?       Лилиан не думает, что сама знает, почему сказала это. Вот только мысль о том, чтобы отпустить Феликса ехать домой одного, в такую глубокую ночь, когда на его пути могут оказаться охотники, Песчаники и ещё куча всякой мерзости, с которой им предстоит бороться, заставляет её рёбра невольно сжиматься, словно в тисках ядовитого плюща.        И, что ж, ладно, вот это предложение, похоже, на мгновение выбивает у Феликса почву из-под ног, даже несмотря на то, что тот, вообще-то, в данный момент сидит на заднице ровно, потому что оборотень лишь моргает осоловело и вскидывает бровь.        — Остаться? — повторяет он, голос низкий, будто пробует слово на вкус. — У тебя дома?       — Угу, — мычит та в ответ, слегка кивнув. — Всё равно темно, да и… Наверняка тебе далеко ехать.       — Ну, знаешь, обычно меня предупреждают, когда приглашают на ночёвку, — в его усмешке сквозит лёгкая ирония. — У меня даже зубной щётки нет с собой.        — Ты пытаешься придумать оправдание, чтобы не остаться? — она ощетинивается почти мгновенно, но в этом нет огня злости. — Потому что если это так, то пожалуйста, давай, езжай домой, чтоб тебя по дороге сожрала какая-нибудь бабайка.        От этого детского недовольства струна напряжения лопается, и Феликс смеётся хрипло, качая головой.        — Бабайка? Ты где таких слов понабралась?       — В альманахе, — упрямо заявляет та, дёргая, наконец, ручку двери и только сейчас замечая плед. — Плед? Откуда плед?       — Амели накрыла тебя, когда я уже собирался украсть тебя, — поясняет Феликс, пока вытаскивает ключи от машины из замочной скважины.        Приятный жар от этих слов и от заботы банши разливается в солнечном сплетении одновременно с тем, как сердце, кажется, делает грёбаный акробатический кульбит, когда Лилиан понимает, что одним лишь своим движением Блэквуд подтвердил то, что останется. Щёки предательски теплеют.        — Надо будет сказать ей спасибо, — бормочет она, безуспешно, впрочем, скрывая улыбку, когда направляется к дому первее, чтобы успеть открыть дверь.        Это, кстати, получается только спустя немногочисленные ковыряния ключом в замке, который заедает, а вот смазать его никак не получалось, особенно учитывая все произошедшие не так давно обстоятельства.        Едва они входят в дом, в нос ударяет запах уюта. Это смесь всего на свете. Лаванды, который тянется со второго этажа и из гостиной слева, и Феликс уверен, что виновник этого является кондиционер для белья. Корицы, кардамона и ещё каких-то пряностей, что щекочут ноздри, но чихать от этого аромата не хочется, и слава богу. Они смешиваются с чем-то смутно знакомым, возможно, это какао или уже привычная ваниль. Книжной пыли, страниц старых книг, которым явно уже не одно десятилетие, и чего-то донельзя приятного, что так напоминает дождливый вечер в городской библиотеке. Эти запахи сливаются воедино, создавая ощущение, будто их можно тронуть, если протянуть руку в пустое пространство впереди себя, и Феликс вдруг ловит себя на мысли, что вдыхает этот воздух глубже, заполняя им свои лёгкие, как если бы возможно было сохранить хотя бы отголосок.        Неспешные шаги приводят их в гостиную, и, пока Лилиан исчезает наверху, пробормотав что-то про постельное бельё, в доме становится как-то слишком тихо. Только тихий скрип половиц от её шагов, да лёгкое копошение в кладовке задевают слух. Спустя пару секунд Феликс осознаёт, что до сих пор стоит в проёме арки, ведущей в гостиную, словно не может позволить себе перешагнуть порог. Это заставляет его фыркнуть. Он же не вампир какой-нибудь из детских книжек, в конце-то концов. Так что, он всё же неторопливо проходит в комнату, чувствуя себя так, словно заглядывает за кулисы жизни новоиспечённой беты. И первое, что бросается ему в глаза, — это довольно массивный камин. Такой, который видишь исключительно в тех самых культовых американских фильмах. Слегка бугристый красный кирпич с молочно-белыми прожилками, а над аркой портала камина расположена широкая полка из тёмно-рыжего дерева. На ней несколько фотографий в тонких рамках.        На одной — Лилиан в детстве. У неё два хвостика, чудные брекеты с разноцветными резиночками, которые видно исключительно благодаря радостной улыбке, а в руках она держит слишком огромного для её маленького роста плюшевого тигра. Сначала Феликс думает, что ей его выиграли родители, а потом почему-то усмехается, ведь, зная характер Лили, она могла и сама прекрасно стрелять в тире. Ещё одна фотография привлекает внимание. Это большая рамка, больше, чем все остальные. На ней Лилиан в пышном лиловом платье стоит прямо по центру, между двумя взрослыми людьми. На вид здесь бете примерно лет десять или двенадцать, на голове красуется детская тиара, а в руке у неё волшебная палочка со светящимся сердечком на кончике. Уголки губ Феликса невольно ползут вверх. А потом он обращает внимание на женщину на снимке и застывает. Почти идентичное лицо, которое он видит на собраниях стаи или во время украденных моментов наедине, лишь украшенное, разве что, несколькими годами взрослости. Те же оленьи голубые глаза, заострённый нос, пухлые губы и даже линия бровей. Феликс аж губы приоткрывает неосознанно, когда сопоставляет две картинки в голове.        «Гены твоего отца, кажется, даже не старались,» — весело думает оборотень, когда переводит взгляд на мужчину на фотографии. Удивительно, что и у него тоже яркие голубые глаза, но вытянутый разрез всё равно достался Лилиан от матери. Тёмные волосы лежат мягкой волной, однако седина ещё не коснулась даже висков. А вот густая борода пропустила серебристый оттенок и лёгкую рыжину.        Опустив голову, Феликс улыбается ещё шире, когда осознаёт, что тепло со снимка будто проникает в саму его суть в районе солнечного сплетения, где по общественному мнению находится душа человека.        Когда он вновь открывает глаза, его взгляд натыкается на ранее незамеченную зелень. Как выясняется, само основание камина простирается минимум на полметра вперёд и по бокам, и вот здесь Феликс видит россыпь глиняных горшков с ярко-зелёными растениями, что собираются в причудливую, но такую гармоничную картину, будто их специально поставили где попало, но в итоге каждый заиграл по-своему.        Оборотень даже касается кончиками пальцев одного из широких листьев, приподняв его слегка, ощутив на подушечке слегка бархатистую поверхность. Однако его прерывает всё ещё сонный, но теперь весёлый голос:       — Осматриваешься?       В руках Лилиан стопка с новым комплектом постельного белья стерильно-белого цвета, и сверху, как вишенка на торте, пышная упругая подушка. Она улыбается мягко, когда переводит взгляд на рамку, которую оборотень ранее рассматривал с таким жадным любопытством.        — Это мои родители, — говорит бета, укладывая стопку на одно из кресел. Она начинает убирать подушки и пледы с дивана, освобождая место для сна, и Феликс спешит ей помочь. — Маму зовут Ева. Папу — Стивен, но он просит всех называть его Стив, потому что он ненавидит своё полное имя из-за дедушки. Но там долгая история.        Слова льются, как лесной ручей, и Феликс думает, что сонная Лилиан — довольно мягкая и честная Лилиан.        — Мы, вроде, не торопимся, — со смешком отзывается тот, помогая натягивать простынь так, чтобы она накрыла и спинку дивана, и сиденья.        — Да там ничего такого интересного, — Лили пожимает плечами и на мгновение пересекается взглядами с оборотнем, из-за чего не туда попадает, когда надевает наволочку на подушку. Феликс тихо смеётся с этого, помогая ей побороть эту вредную подушку. — Просто дедушка папу всегда полным именем называл, когда тот косячил. Так что, когда мама зовёт папу «Стивен Роджер Картер!», я уже знаю, что он где-то точно проштрафился.        Смех оборотня хоть и хриплый, но всё равно бархатистый, когда он качает головой. Это такая обыденная история в семье, но каждый раз становится искренне смешно.        — А у тебя какое второе имя? — как бы невзначай спрашивает Лили, присаживаясь на подлокотник дивана, раз уж Феликс решил сам справиться и с пододеяльником тоже.        — Ну, уж нет, я тебе не скажу ничего, — фыркает тот, вытягивая уголки одеяла.        Такой ответ Лилиан нисколько не устраивает, так что она наклоняется ближе к нему, упираясь ладонями в колени, и использует тот самый распахнутый взгляд снизу вверх, который, по её скромному мнению, должен сработать.        И, какое же блядство, думает Феликс, потому что он и правда срабатывает.        — Ладно, чёрт с тобой, — Лили подпрыгивает на месте от нетерпения, когда он продолжает: — Юджин. Феликс Юджин Блэквуд.        Бета осоловело моргает.        — Как.. Юджин Фитцерберт?       — Так и знал, честное слово, — он закатывает глаза, но улыбку скрыть не может. — Да, как он самый, можешь смеяться.        К своей чести, Лилиан нисколько не смеётся. Ладно, она хихикает и слегка краснеет от сдерживаемого смеха, прикрывая рот ладонью, но хоть не смеётся в голос.        — Ты поэтому меня «Рапунцель» называешь? — её голос сдавленный от смеха, а глаза сияют искренним весельем. Феликс, тем временем заканчивает застилать диван и присаживается на самый его край.        — Вообще-то, и в мыслях не было, но в данный момент ты вполне себе умудрилась добавить ещё больше подтекста в наши отношения.        Эти слова падают между ними, как камень, брошенный в центр зеркально гладкой поверхности озера, от которого потом расходятся идеально ровные круги. Воздух практически вибрирует. Этот момент почти звенит под кожей, как если бы её щекотали изнутри. Улыбка с лица Лилиан не сходит, но она теперь больше походит на гримасу, когда они встречаются взглядами. И в этот момент ей не до улыбок. Она замирает и даже не сразу осознаёт, насколько тихо стало вокруг. Нет этого гула работающего холодильника, нет тиканья настенных часов, нет даже лёгкого дуновения ветерка сквозь приоткрытое окно за спиной. Есть только его лицо, освещённое теплотой торшера, смягчённые полумраком и нечитаемым выражением черты. Взгляд цепляется за каждый контур. Чётко очерченный изгиб губ. Заострённые скулы, ещё более заметные, чем при дневном свете. И взгляд. Взгляд этих светло-зелёных глаз, чуть прищуренный и какой-то даже ленивый. Будто он знает, какой эффект произвёл этими словами, — а он знает, сукин сын, — и теперь лишь ждёт, когда подожжённый фитиль достигнет пороха. И, в отличие от Лилиан, улыбка на его губах до сих пор никуда не делась, та самая чёртова полуухмылка, которая заставляет сердце Лилиан вытворять нечто странное, смутно похожее на тройное сальто назад. Пальцы неосознанно впиваются в рогожку дивана хоть для подобия контроля. Вот только этот самый пресловутый контроль не требуется вовсе, ведь волчица внутри не рычит и не скалится, она даже не видит угрозу, лишь вытягивается где-то в глубине груди во весь свой рост, прислушиваясь к другому волку, к этому тихому гулу, что исходит от другого оборотня, сидящего в полуметре от Лилиан.        Она видит, как его взгляд осторожно скользит по лицу, и это ощущается почти как физическая ласка. Он задерживается на её губах. Всего долю секунды, но ей достаточно, чтобы почувствовать, как лицо мгновенно начинает полыхать огнём. На коже словно взрываются тысячи крошечных искр. Очень похоже на шипучку из детства, и отличие лишь в том, что колется она не только на языке. И, что удивительно, в его взгляде нет той привычной театральности, а на лице — маски насмешливого волка-одиночки, которому всё по боку. Это какой-то другой Феликс. Тот, кто брал её за руку, переплетая пальцы. Тот, кто делился воспоминаниями о своей сестре. Тот, кто отвёз её домой, ни на секунду не нарушив сон.       «А что, если я просто наклонюсь? А если он? Он поцелует меня. Правда же? Нет, он просто смотрит. Может, тогда мне?… Лилиан Мэри Картер, о чём ты вообще думаешь, вы знакомы три недели от силы!» — шальные мысли вихрем проносятся в голове, пока не останавливаются на одной: — «Сделай же что-нибудь…»       Он не сдвигается ни на миллиметр.        Она тоже.        Интересно, можно ли отнести это к физическим пыткам?… Лилиан, почему-то, уверена, что на каком-то уровне определённо да.        И тут на периферии зрения она замечает блеск стекла. Невольно взгляд скользит в ту сторону и натыкается на фотографию родителей. Улыбающихся, счастливых, застывших в этом идеальном моменте одиннадцатого дня рождения Лилиан. И это, как ни странно, возвращает её в реальность, словно на нагретое солнцем тело вылили ведро ледяной воды. В ту реальность, где сейчас почти три часа ночи, где она смертельно устала, а он сидит в её доме на диване, который станет его кроватью, и завтра они, вероятно, вновь будут, как подорванные, носится по городу в поисках песчаных демонов.        Странный комок подкатывает к горлу. Не от разочарования или слёз, вовсе нет. От переизбытка эмоций. Именно он заставляет Лилиан прочистить горло, чтобы голос не звучал охрипшим. Звук выходит неестественно громким, когда разрывает эту тишину.        — Ну… — молодец, Картер, так держать, но давай поднапряжём мозг? — Уже поздно. Нам надо выспаться хоть немного, верно?       Она соскальзывает с подлокотника, вытирая вспотевшие ладони о джинсы, но усиленно делая вид, что лишь отряхивается от чего-то невидимого. Феликс не отрывает взгляд, прослеживая её движение, но всё же слегка заторможенно кивает. И Лилиан знает, почти уверена: оборотень прекрасно понимает, что это только предлог, и только Вселенная знает, насколько она благодарна ему за то, что он подыгрывает ей и больше не поднимает эту тему.        — Ага, — отзывается он, и голос его низкий, словно он молчал несколько часов, а не минут. Это заставляет Лили поднять взгляд на него. Блэквуд откидывается на спинку дивана, и вся его поза кричит о расслабленности, но какой-то слишком неестественной.        — Ну… — повторяемся, Лилиан, ещё разок. — Раз уж ты устроился, тогда… и я пойду?       — Конечно, — он кивает, и в этом слове она чувствует эту уже привычную насмешку, от которой хочется то ли врезать ему, то ли воплотить в жизнь ту мимолётную мысль, пока подходит к лестнице. — Спокойной ночи, Рапунцель.        Она замирает на первой ступени всего на одно мгновение.       Рапунцель.       Дурацкое прозвище, причиной которого стали, по большей части, её булокурые волосы, теперь отзывается не привычным раздражением и желанием закатить глаза, а чем-то тёплым. Почти нежным. Но только почти.        — Спокойной ночи, Юджин, — она дразнит его, и он это знает, но слух всё равно улавливает низкий смех, пока Лилиан поднимается в свою комнату, а ступени под её ногами поскрипывают. Она не оборачивается ни разу, ведь чётко осознаёт, что если повернётся, то уйти окончательно будет не в силах.        Едва дверь спальни закрывается за ней, Лили прислоняется к ней спиной, запрокинув голову, и зажмуривается. Выдыхает рвано и шумно, позволяя сдерживаемой дрожи прокатиться по всему телу. Сердце колотится где-то в горле, и бета почти уверена, что этот засранец может его слышать, но это сейчас так не важно, когда по щекам до сих пор растекается жар, вероятно, переходя на шею.        Глубокий вдох. Выдох.        И ладно, чёрт с ним со всем, широкая улыбка растягивает пухлые губы, просто потому что никого больше здесь нет, и она может это сделать наконец.        Феликс Юджин Блэквуд.        Боже, ну конечно, с таким именем он и не мог быть нормальным парнем, честное слово.        Лилиан тихонько посмеивается, пока ленивыми движениями стягивает с себя кеды у порога, что с глухим стуком падают на пол. Потом в очереди джинсы, которые бесформенной кучей остаются лежать у кровати, а пропахшая запахом пиццы и впитавшая аромат хвои блузка и вовсе отлетает куда-то на стул. У неё даже не остаётся сил на то, чтобы дотянуться до пижама, одиноко валяющейся в изножье кровати. Она просто хочет отключиться и ни о чём не думать.        Однако, едва прижавшись щекой к прохладной наволочке своей подушки, Лилиан закрывает глаза, и сознание, коварное и беспощадное к её и без того уставшему организму, будто издеваясь, прокручивает все моменты сегодняшнего дня, заставляя их мелькать перед глазами.        Перепалка во время ужина со стаей, его колкости и её едкое парирование.  Короткий, сдавленный смешок вырывается из груди.       Тяжесть головы, тепло его плеча под щекой и полная безопасность, в которой утонул бурлящий в крови гнев.        Усмешка смягчается, превращаясь в улыбку, и лицо приобретает нежное, почти недоуменное выражение. В какой именно момент Феликс Блэквуд стал таким… надёжным?       Полумрак салона, твёрдая опора под головой и самое мягкое пробуждение в жизни, словно её сон — это самая большая драгоценность для Феликса.        Глубокий, полный трепета вздох самопроизвольно выскальзывает меж губ. От этого воспоминания воздух в лёгких кажется таким сладким, оставляя почти привкус жжённой карамели на языке.        Разговор внизу… эти слова, от которых мурашки по коже до сих пор…       Пальцы сжимают уголок подушки.             Предательски быстрый стук сердца отдаётся гулом в ушах.        И прежде, чем здравый смысл заглушил бы этот порыв и призвал бы к мнимому подобию порядка, губы Лилиан сами размыкаются, чтобы вымолвить в темноте спальни одно единственное имя:       — Феликс?       В ответ тишина. Секунда. Ещё одна.        «Что я творю?…»       И именно в тот момент, когда Лилиан уже готова сгорать со стыда из-за собственной глупости, снизу, сквозь пол, доносится его голос. Бархатный и такой же приглушённый, но идеально чёткий, хвала волчьему слуху:       — Я тут, — короткая пауза, и в ней чувствуется некое напряжение, но после в его интонации слышится уже привычная, нахальная ухмылка: — Уже соскучилась по мне?       И лишь потому, что этот самоуверенный чёрт её не видит, бета позволяет себе улыбнуться во весь рот, зажмурившись от нахлынувшего облегчения и какой-то глупой радости, что он всё-таки не спит.        — Дурак, — фыркает она, и тот весело смеётся ей в ответ, — Вообще-то, я хотела сказать спасибо. Но теперь перехотела, большое спасибо.        — И всё равно ведь сказала, — поддразнивает Феликс, и его смех звучит звонче, когда он улавливает недовольное пыхтение сверху. — Но, на самом деле, не за что. Это я тут должен благодарить.        — Это ещё почему? — искреннее недоумение в её голосе, кажется, умиляет Блэквуда, но он придерживается своего плана.        — Потому что я увидел твои надутые щёки, когда ты не хочешь просыпаться, — он выдерживает драматическую секунду, чтобы затем блаженно вздохнуть: — Бесценный вид.        Возмущённый вздох искренне его веселит и явно доставляет ни с кем несравнимое удовольствие. Как минимум, по причине того, что он добился своей цели.        — Знаешь, если бы мы были рядом, я бы кинула в тебя подушкой, — злобно выплёвывает Лили, скрещивая руки на груди, всё ещё лежа на боку. И пусть Феликс этого не видит, но он может чётко себе это представить. И напоследок: — Засранец.        — Опа. Прогресс в словарном запасе Обычно я просто «придурок».       Лилиан не отказывает себе в таком удовольствии, как закатывание глаз, когда переворачивается на спину, утыкаясь взглядом в потолок, пронизанный тенями от уличного фонаря. Вздыхает рвано, прикрывая веки.       Слова начинают литься непроизвольно, будто ночь сама подталкивает в спину начать своё маленькое откровение, сидевшее в грудной клетке всё это время, и знание того, что он там, внизу, слушает её, лишь придаёт уверенности, что она в этом дерьме погрязла не одна.       — Ты помнишь своё первое полнолуние? — неуверенно спрашивает бета. Пальцы её находят край одеяла и крепко сжимают. Ей просто необходимо за что-то зацепиться.        — Не самое приятное моё воспоминание, если честно, — его голос тоже теряет всякую игривость и становится глубже, серьёзнее. Он, должно быть, переворачивается, потому что слух улавливает скрип пружин. — Но да, я помню.        — Как ты его… пережил? Ты же был один… — в её шёпоте ничего, кроме сочувствия и страха.        — Спрятался. В том городке во Флориде, где я жил, был старый заброшенный дом. И подвал. Вот там я и забаррикадировался, — голос его сдавленный, и почему-то Лилиар очень хорошо может себе представить эту ужасающую картину: темнота, ветхий дом, и среди этого одинокий подросток, который сам себя сажает в подобие клетки, чтобы не стать монстром. Ей до боли хочется в эту секунду сжать его руку своей, чтобы просто передать тепло. Но она лишь сильнее вцепляется в одеяло. — Я сам заковал себя в цепь, закрепил одно из звеньев к петле на стене. Не хотел причинить вред кому-нибудь.        — Вот и я не хочу, — почти шёпотом выдыхает Лилиан, и дрожь в её голосе так сильно заметна.        — Ты этого боишься? — абсолютное понимание и тихое любопытство звучит в тоне оборотня.        — До смерти, — она морщится, осознав мрачную иронию от собственной же метафоры. — Я чувствую. Полнолуние. Как оно приближается. И не по лунному календарю, нет, а по тому, как начинает злиться волчица внутри меня. Она рычит на всех подряд, и если раньше я хоть как-то сдерживала гнев, то сейчас это почти невозможно. Я разбиваю костяшки в кровь, чтобы избавиться от всей этой… агрессии. Она заживают, я промываю кожу, и всё в порядке для остальных. Но не для меня. Мне так страшно, Феликс, так чертовски страшно, что я кому-то наврежу. Или убью… Боже, я же не смогу это нести в себе.       Феликс успевает перебить этот поток тревожных, почти параноидальный мыслей, прежде чем он захлестнёт бету волной неконтролируемого цунами, и Лилиан вновь выйдет из себя:       — Дыши, Картер. Сделай вдох. Ну же, — он дожидается, когда услышит характерный звук, и продолжает: — А теперь выдох. И повтор. Давай.        Это продолжается несколько секунд всего, но для Лилиан они тянутся вечностью. Она повторяет, раз, второй, третий, пока дыхание постепенно не выравнивается, но грёбаные мысли никуда уходить не собираются, хоть и отступают на какое-то время, вот только из-за них шерсть дыбом у волчицы, которая голову уже подняла.       — Ты никого не убьёшь, слышишь меня? — твёрдо и уверенно. Так в Блэквудском стиле, который именно в этот момент так нужен. — У тебя тут столько сверхъестественных существ в стае, и я очень сомневаюсь, что они позволят тебе совершить ошибку. Как минимум, Амели вырубит тебя одним своим криком, уж об этом можешь не беспокоиться вообще.        И эта картина, в которой рыжая бестия Амели, со своей величественной осанкой, вытягивает руки вперёд и ударной волной своего леденящего душу крика вырубает сошедшую с катушек бету, почему-то кажется такой забавной в этот момент.        Феликс, сволочь, заставляет её даже через неумолимую тревогу выдавить из себя короткий, хриплый смех. Спасибо ему за это.        — Плюсом ко всему, я буду рядом, чтобы помочь, — как бы невзначай добавляет он, будто говорит самую очевидную вещь на свете, будто предупреждает о завтрашнем солнечном дне в прогнозе погоды. — В эту ночь ты должна понять, что волчица не существует отдельно. Она — часть тебя. Просто более честная, действующая на чистейших инстинктах. Это не плохо. Вот увидишь, едва ты почувствуешь, как сливаешься с ней, тебя отпустит по щелчку пальцев.        От этих слов, произнесённых с непоколебимой верой и словно бы со знанием дела, в груди становится как-то спокойнее. Лилиан искренне не знает, как он это делает. Не понимает, почему обычными фразами он может так утихомирить целый шторм, поднявшийся в груди.        Но она цепляется за это простое и такое банальное «я буду рядом», как за спасательный круг. Как за гарантию, что она не утонет в праведном гневе и своей животной сущности.        — Обещаешь? — так по-детски наивно и так по-девичьи уязвимо.        — Обещаю, Рапунцель, — и Лилиан полностью уверена, что он улыбается в этот момент. Так и есть, на самом деле. — А теперь спи. Тебе завтра ещё моё прекрасное лицо терпеть.        — Нарцисс, — фыркает та, уже чувствуя, как тяжестью наливаются веки.        — «Знающий себе цену» мне больше нравится, — доносится до ушей его последняя, довольно сонная реплика.        В эту ночь, укутавшись в одеяло по самый подбородок, Лилиан Картер засыпает с глупой улыбкой на лице, прислушиваясь к размеренному, чёткому сердцебиению внизу. И почему-то ещё и с непонятно, откуда взявшейся, уверенностью, что оборотень в гостиной также внимательно прислушивается к её. 

***

      На утро, когда Лилиан уезжает в школу, она замечает, насколько ключ мягко поворачивается в замке, а после и записку у большого горшка с засохшим цветком:       «Не благодари потом.  (Хотя ты знаешь, я не буду против поцелуя в щёку в качестве небольшого «спасибо»)»       — Придурок.        Но улыбка-то всё равно сдаёт с потрохами.