Как спичка

Ощущение, что ты закончился, всегда появляется в самый неподходящий момент. Оно бьёт точно обухом по голове и оглушает посильнее внезапного сотрясения мозга от резкого удара черепушкой о цветочный горшок. Перед глазами всё смешивается — как на картине очередного художника, возомнившего себя авангардистом, — а звуки наконец-то сходятся в одном писке — противненьком таком тинитусе, о котором ты бы не хотел вспоминать ещё добрую сотню лет. Вроде только и остаётся, что схватиться за голову и облегчённо вздохнуть, но нет: ты всё ещё слышишь свои мысли, до этого момента скрытые за копошением десятков (если не сотен) людей вокруг. Гипнотизирующие телефон клерки в брючных костюмах, сонные школьники с пустым взглядом и синяками под глазами, застрявшие в дне сурка матери с малолетними детьми в очаровательных дождевичках всех цветов радуги — все они, кажется, настолько устали от повседневности и окружающей их серости, что, не задумываясь, бросились бы под колёса машины. Нужно полагать, Осаму просто-напросто драматизировал, и никто, кроме него самого, не решился бы в один прекрасный день оказаться раздавленным несущейся вперёд легковушкой. Зелёный сигнал светофора, словно прочитав мысли детектива, подмигнул предупреждающе — мол, тебе даже перебежать дорогу уже не успеть — и погас. Думалось, что в человеческой голове явно не хватало схожего механизма: внутри жестянки на два сигнала что-то скрупулёзно отмеряло время — посмотришь и узнаешь, что пора притормозить, если жить ещё не надоело. Усталый вздох утонул в шуме оживлённой толпы и шелесте колёс машин, пролетающих по дороге, уходящей за горизонт — где-то там притаился порт, в котором в ту самую секунду заключались сделки, спасающие или уничтожающие целые организации… Отмахнувшись от вставшего перед глазами прошлого как от назойливой мухи, Дазай пустым взглядом уставился на небо. При большом желании сквозь клубящиеся словно пушистый сигаретный дым облака получилось бы разглядеть карминовый закат, плавно растворяющийся в серости уходящего дня. Но тянущиеся к небу высотки давили на сознание ничуть не меньше, чем эфемерный шутовской колпак, нацепленный на голову детектива им самим же. Он поскорее зажмурился. В темноте всё начинается сначала: Осаму проверял. Вывихнутое во время последней вылазки плечо ныло — детектив оступился, поскользнувшись на глине, и упал в овраг, — но к этой фоновой боли примешивалось что-то ещё. Зудящее чувство между лопаток, вынудившее Осаму, проморгавшись, скучающе оглядеть разномастную толпу. Все утеплились лёгкими куртками или плащами, приготовили разномастные зонты — вдруг дождь пойдёт? — и напялили смехотворные резиновые сапоги. Осень опустилась на город внезапно. Только, казалось, обмахивались веерами, сидя в офисе под кондиционерами — те попросту не справлялись с дикой жарой, пришедшей в город в этом году, — и вот, снова хтонь объявилась. Пусть она и принесла с собой расцвеченные багряным, золотым и лиловым листья, долгожданный свежий ветер и редкие ясные дни, в которые Дазай на пару с Накаджимой сбегал из полного людей офиса, чтобы пробздиться до ближайшей кофейни, но… Это время года хранило в себе слишком много воспоминаний, заставляющих шрамы по всему телу едва ли не кровоточить от фантомной боли. «Кажется, светофоры перенастроили», — подметил про себя Дазай, мазнув взглядом по электронному табло под стоящим важно красным человечком. Камешек, попавший в ботинок, когда детектив шёл из офиса по гравийке, впивался в пятку — совсем как ставшие вовсе невыносимыми кошмары. Осаму привык просыпаться в звенящей ночной тишине: в ней изредка растворялись гаркание воронов, шкрябание оголившихся веток об оконное стекло и доносящийся из порта пронизывающий скрип портовых кранов, шатающихся на ветру. Силясь сделать осторожный вдох, он не мог даже рукой провести по покрывшемуся испариной лбу, лишь слушал сбившееся с привычного ритма сердцебиение, которое набатом повторяло ему: «Ты жив. Они — нет». Дрожа хуже осинового листа, Дазай старался не издать ни звука — за соседней стенкой спали наверняка уставшие после «работы в полях» коллеги. Едва только сердцебиение и дыхание приходили в норму, детектив садился спиной к холодной стене и подолгу смотрел на видный сквозь окно кусочек неба, вспоминая тех, кого… — Ну что встал?! — пророкотал гортанно пузатенький мужичок, уперевшись кому-то из пешеходов в спину. Детектив, вынырнув из мыслей, взглянул на него через плечо: ещё год-второй — и некто начнёт лысеть, на макушке уже виднелись едва заметные проплешины. Работа, наверное, нервная. — Стоят, как стадо баранов, гр-х! Глаза разуйте! Иногда Дазай гадал, доживёт ли он сам до того времени, когда юность сотрётся с его лица. Опустившаяся на город слякоть первое время нервировала не меньше, чем озлобившиеся в секунду люди: с приходом осени из них, как чёрт — из табакерки, выскакивали самые разные «приятности». Осаму спрятал начавшие коченеть руки в карманы тренча и задней мыслью подумал, что именно осенью, когда дожди льют, как из ведра, работы наваливается больше всего. Улыбайся да скачи по оврагам, паркам и закоулкам в порту, как сайгак по горам, успевая клепать отчёты в промежутках между вылазками. Ни тебе выходных, ни тебе отгулов — чуть что, сразу же отправляют к Йосано Акико («чтобы подлатать»). И, уж поверьте, медицинский кабинет Вооружённого Детективного Агентства — последнее место, где хочет оказаться находящийся в сознании здравомыслящий человек. Поморщившись от резкой и внезапной вспышки головной боли, Дазай заморгал часто и откинул со лба отросшую чёлку: Ацуши прав, пора бы прекращать пить кофе в таких количествах. Да и не мешало бы заглянуть к парикмахеру… Непривычно длинные вьющиеся волосы слабо колыхались на солёном ветру, щекотали уши и даже замотанную бинтами шею, от чего детективу становилось неуютно — так и хотелось повести плечами, сбрасывая наваждение, но вместо этого он оглядывался, впитывая в себя осеннее отчаяние. В мерцающем свете фонарей засыпающий город выглядел весьма призрачно. Исчезали одна за другой летние веранды, закрывались ларьки с фруктами в стекле, да и миловидных хостес в пышных платьях, зазывающих прохожих в то или иное заведение, становилось всё меньше. К собственному удивлению, Осаму последний факт не трогал вовсе. Он бы сейчас всё отдал, чтобы оказаться в прачечной общежития — никак не в кофейне или ресторанчике. Толпа вдруг оживилась и понеслась вперёд, кто-то наступил случайно на пояс распахнутого тренча детектива, но слабая улыбка — маска, которую он, пожалуй, снимал лишь в моменты особого отчаяния — словно прилипла к бледному от усталости лицу. Слякоть точно не была чем-то, что могло бы сломать самого молодого руководителя в истории Портовой Мафии. Грязь с бежевых вещей, конечно, оказалось отстирывать немногим проще, чем выводить кровь с белых рубашек — то тут, то там остаются мелкие капризные пятнышки, которые ты не замечаешь замылившимся взглядом, — что, конечно, досадно, однако… Раньше зарплата позволяла Осаму обзаводиться новенькой рубашкой хоть ежедневно, но сейчас за каждой копейкой нужен глаз да глаз: просто чтобы свести концы с концами. Детектив покачал головой, прогоняя паршивые мысли, и, несмотря на камушек в ботинке, ускорил шаг — он наслаждался болью. Хоть так получалось чувствовать себя живым. Ради бурлящего внутри букета ощущений, заглушающих мысли и эмоции, он был готов идти на самые разные ухищрения. Умирать всё ещё не хотелось, пусть он и убеждал окружающих в обратном. Страшно было даже подумать о том, чтобы оказаться лицом к лицу с людьми, кровь которых въелась в кожу рук посильнее едкой синей пасты. Но вот реакция Куникиды на рассуждения напарника о смерти или о методах убийства во время очередного расследования забавляла. Бывший учитель математики, распланировавший свою идеальную жизнь поминутно, нет, посекундно — и смерть, нужно полагать, в эти планы не входила, — неприязненно глядел на Дазая и поджимал губы. Однако же она каждый день дышала им в спину. Осаму буквально чувствовал её зловонный дух, и от того только тяжелее воспринимал пустой взгляд Ацуши, когда тот случайно находил очередной труп на месте расследования. Труп был «очередным» лишь для Дазая. Мальчишка в сути своей ничуть не изменился, и от этого щемило сердце. Детектив видел, как в нём закалялась сталь — да и чего греха таить, сам подливал масла в огонь, когда понимал, что без этого не обойтись, — но каждый раз улыбался совершенно искренне, когда Накаджима вёл себя, как ребёнок. Даже сейчас, протискиваясь сквозь безликую толпу, голодную до идеалов, Осаму фыркнул слабо: до сих пор помнил вытянувшееся от удивления лицо Ацуши, когда они летели по протянувшемся над Токийским заливом мосту. Протеже тогда открыл окно, впустив в салон упругий ночной ветер — резвый и живой, бьющий в лицо и приносящий с собой аромат свежести, — и, не проронив ни звука, восхищался увитыми гирляндами пилонами моста, слабым синтетическим запахом табака и ванили в салоне автомобиля и неожиданно нежным вкусом горького шоколада с мятной начинкой, так кстати завалявшегося в карманах пыльного тренча наставника… Как открытая книга: весь трепет, отразившийся на лице Накаджимы, не нуждался в пояснении, вызывая в чёрствой душе Дазая удивительную лёгкость. Наверное, именно поэтому Осаму не решился подшутить над обнажённой в тот миг наивностью, лишь крепче сжав руль служебного автомобиля и уставившись устало на дорогу, а Ацуши отвернулся от детектива, навсегда запомнив мятную свежесть пастообразной начинки, смешавшуюся с горечью шоколада и сталью горящего от неясных эмоций горла. Он тогда смутился? Чёрт его знает. Вынырнув из толпы и свернув в тёмный переулок, Дазай не избавился от ощущения зуда между лопатками, но шаг так и не ускорил. Он утонул в мыслях о ночи, когда проснулся не от накрывшего его тело оцепенения, а от глухого стука в хлипкую дверь общежития: та и так дышала на ладан, а если бы Ацуши тогда применил чуть больше силы, и вовсе бы разломилась напополам. — Дазай-сан? — Испуганный взгляд светящихся лиловым золотом глаз детективу помнился до сих пор. Накаджима судорожно сжал голые, исполосованные многочисленными шрамами предплечья наставника горячими ладонями и попытался что-то разглядеть на сонном, а от того растерянном лице напротив. — Вы… Вы в порядке? Едва вникнув в суть вопроса, Осаму выученно улыбнулся и попытался торопливо сглотнуть вставший в горле ком, чтобы связать хоть два слова и спровадить случайного свидетеля его слабости восвояси. Но то ли на небе снова шалили звёзды, то ли приближалось полнолуние, то ли Дазай просто устал… — Я… Я могу войти? — Осаму слабо мотнул головой и отошёл в сторону, впуская Ацуши в свою комнату. — Хорошо, тогда сейчас вернусь, подождите секундочку! — пробормотал Накаджима торопливо и растворился в темноте. Пожав плечами, детектив дотянулся до полочки, на которой одиноко лежала початая пачка сигарет с примотанной к ней скотчем зажигалкой, и вышел на своеобразную веранду, соединяющую комнаты второго этажа, захлопнув дверь. Первая затяжка сняла спазм с горла, третья — вернула ясность ума, а на четвёртой к Осаму пришло смирение. Он опёрся локтями о перила и посмотрел сначала на небо (Йокогама никак не могла заснуть, и её флуоресцентные огни затмевали свет звёзд), а затем — на цветущий сад. Ацуши и Миядзава — вот не лень им было после работы-то? — уже два года как неустанно копались в земле с конца апреля по начало сентября. Сначала парни высадили во дворе общежития деревья: клёны, глицинии, ивы… Дазай помнил, как Кенджи таскал крупномеры, пока Накаджима, довольный и перемазанный в грязи с ног до головы, копал ямы, которые могли бы вместиться крупные корни. С цветами и кустовыми растениями возни было не меньше — к парням, бодро орудующим лопатками и грабельками, даже присоединились заинтересовавшиеся экзотическим для городских жителей времяпровождением Кёка и Акико. Осаму было дико наблюдать за тем, как все они копались в земле, заливаясь смехом и болтая, однако сидеть, привалившись спиной к клёну или глицинии в жаркий день, он привык быстро. — Спасибо, — выдохнув облачко дыма, произнёс детектив, когда на плечи, шурша, опустился плюшевый плед, и молча протянул Ацуши пачку сигарет. Тот улыбнулся слабо, запахнув пушистую флисовую мастерку, чиркнул несколько раз зажигалкой и затянулся. Никто в агентстве уже толком и не помнил, в какой момент весь из себя правильный Накаджима Ацуши начал курить — так, по одной-две сигареты в особо напряжённые дни, но всё же! Никто не сомневался, что свою забинтованную руку к этому поганому делу приложил некий Дазай Осаму. Отголоски дневной жары преследовали их даже ночью — стрёкотом неумолкающего хора цикад, парящим асфальтом и сыростью воздуха. Меж тем крадущаяся осень заставляла волоски на незабинтованных предплечьях встать дыбом, пробиралась за ворот хлопковой футболки и холодила босые ступни. Детектив, поёжившись от прохлады, скинул фильтр в стоящую на перилах банку из-под крабового мяса и потянулся за второй сигаретой. Накаджима, предпочитающий спать в тёплом спортивном костюме, даже ухом не повёл. Он улёгся на перила и, жуя фильтр, смотрел на гуляющие по небу огни, изредка переводя взгляд то ли на Дазая, то ли на увитый каким-то сладко пахнущим растением столб за ним. — Вы знаете легенду об Асаго? — прошелестел парнишка, уставившийся на зажатую между пальцев правой руки сигарету. Её слабый огонёк приглушённо мерцал в сумраке, а дым растворялся в ночном воздухе. Не дождавшись ответа, он продолжил: — Моя… моя любимая. Легенда о человеке, чьим символом стал цветущий в темноте цветок, не знающий тревог лишь в полной темноте, — на несколько секунд Накаджима замолк, сделав затяжку и медленно выдохнув дым, а после торопливо проговорил: — И иногда я думаю, что мы очень похожи. И что зря я тогда согласился… Осаму затушил недокуренную сигарету о консервную банку и спрятал руки под плед, запахнув его изнутри. Дрожь — совсем не от холода — пробрала до костей. Кошмар, до этого маячивший на задворках сознания, растворился в непонятном чувстве, затопившем подсознание. Детектив сопротивлялся ему, как мог, но стоило только Ацуши слабым голосом сказать о том, что ему, наверное, было бы лучше сгинуть в подворотне тем же вечером, как Дазай смог дать сосущему под ложечкой ощущению имя. Тревога. Давно забытая и неожиданная до вставших перед глазами воспоминаний и ощущения чужой крови на руках. Сощурившись, Осаму пытался рассмотреть скрытое за чёлкой лицо протеже, но полумрак не давал увидеть ничего, кроме тлеющего огонька сигареты, изредка подносимого ко рту. Ацуши гипнотизировал цветущие глицинии, не глядя на столб, судя по всему увитый асаго, и всё сильнее накручивал себя. Вспомнилось, что в такие моменты Одасаку обычно прописывал своему подопечному крепкий подзатыльник, чтоб неповадно было о смерти в такие юные года думать. Но детектив и близко не был таким наставником для Накаджимы, каким для него в своё время стал почивший Ода. Давайте будем честны, «наставлять» кого-то на «путь истинный» у Дазая получалось из рук вон плохо. Он с самим собой-то совладать не мог, но… — Ацуши, — сиплым от долгого молчания голосом перебил Накаджиму Дазай, и тот, растерявшись, посмотрел на наставника глазами, в которых стояли слёзы, — ты ведь должен знать концовку этой легенды. Она ведь… — Осаму запнулся, так и не сказав, что она счастливая. В их жизни счастливым было только день получки, да и то — не для всех. Чуть погодя он завязал плед на манер плаща-мантии и положил на плечо окинувшего его растерянным, но любопытным взглядом Ацуши тёплую ладонь. Отшутиться в этот раз вряд ли получится, так что… — Ох, как же сложно подобрать слова… — детектив помолчал несколько секунд, покусывая кончик языка. — Однажды дорогой мне человек сказал, выбирать нужно то, что приносит пользу людям, если тебе самому, по сути, плевать, и так, — сердце детектива заныло, — я оказался здесь. И ты оказался здесь просто потому, что сделал свой выбор — согласился с нашим… нет, кому я вру. Ты согласился с моим предложением. Мальчишка-тигр, оборотень и даже Жеводанский зверь — как только не называли этого пугливого котёнка люди, незнакомые с его сутью, — кивнул, закусив губу. Он весь вытянулся, как струна, и выжидающе глядел в погасшие глаза человека, изменившего его жизнь, но так и не сумевшего разобраться с собственной. Иначе почему меньше получаса назад Накаджима проснулся от беспокойного крика за стеной? — Вы… жалеете об этом? — шёпотом. — Сожалеть о прошлом — нормально, но бесполезно, — говорить такое после кошмара, в котором Осаму снова держал на руках испустившего последний выдох Сакуноскэ, было вершиной лицемерия. — Что сделано — то сделано, ты выбрал наилучший из доступных вариантов, — закончил он сухо. Когда Ацуши улыбнулся уголками губ — едва заметное движение даже близко не походило на привычный добродушный оскал — и неловко потёр шею, бегая взглядом от предмета к предмету, Осаму тяжело вздохнул и потянул себя за волосы на затылке свободной рукой. В голове эта речь звучала очень бодро и свежо, а по итогу — оказалась оправданием собственной слабости. — Вы сами-то в это верите? Вопрос повис в тишине, подгоняемый только ветром и полуночными размышлениями. Так и не дождавшись ответа, Ацуши вдруг тихонько всхлипнул и торопливо закрыл лицо ладонями, отворачиваясь, — помнил, как в прошлый раз детектив прописал ему леща. Осаму, растерявшись, наоборот потянул парнишку на себя и сцепил руки за его спиной, задумчиво глядя на цветущий сад. Накаджима не шевельнулся сначала, затаив дыхание, а потом уткнулся такому домашнему детективу в грудь и разревелся. Объятие… ощущалось неправильным. Ударить подопечного было бы привычнее, однако же Накаджима такого не заслужил. Всё-таки некоторые события и жизненные этапы настолько сливаются с личностью, что становятся её неотъемлемой частью: глупо полагать, что Дазай вдруг перестанет быть сторонним наблюдателем и привяжется к кому-то, а Накаджима — избавится от ненависти к себе и перестанет лезть на амбразуру, доказывая, что он достоин жить. Ацуши как никто другой был достоин: почему-то Осаму в это верил. И знал, что слёзы на его щеках — не слабости следы, а то, что поможет побороть её. Все мы иногда плачем. Глухой переулок, соединяющий всего-то две улицы, был заставлен размошкими картонными коробками и походил на задворки сознания детектива в тот момент, когда его подопечный заплакал: не поймёшь, куда завернуть, чтобы не наткнуться на какой-то балласт, так некстати напоминающий о прошлом. Осаму скривился, едва заслышав знакомые шаги за спиной. Остановился, но так и не повернулся, стоически выдерживая безмолвное присутствие Накахары Чуи — резкий цыкающий выдох с потрохами его выдал. Иногда, валяя дурака во время долгой слежки или отлынивая от офисной работы, Дазай пытался понять, в какой момент Мори Огай заметил схожести в их с Накахарой характерах. Чуя — хитрая лисья морда — был весь взбалмошный и дикий, махал кулаками направо и налево, пытаясь завоевать место под солнцем, а Осаму… Детектив хмыкнул и едва заметно покачал головой: в то время он разве что удавиться хотел, какие уж тут жизненные цели и подростковые бунты. Как бы то ни было, после смерти Оды Сакуноскэ Дазай не наложил на себя руки только потому, что рядом оказались дорогой алкоголь, недурные сигареты и сбитый с толку Накахара. Глупо вычёркивать из жизни человека, который слушал твои бредни и держал за чёлку, когда ты блевал в кустах, словив очередной бэд-трип. Но людям свойственно совершать глупости, а потом — жалеть о них, зная, что вернуть всё на круги своя ни за что не получится. В жизни Осаму, правда, всё шло через жопу, поэтому он не удивился, встретившись одним днём с Чуей на могиле Одасаку, а потащил старого приятеля в бар Люпин, добродушно посмеиваясь над угрозами «Вешалки для шляп». Швырнув в спину бывшему напарнику — по ощущениям — булыжник, Чуя звонко цыкнул и, цокая каблуками, скрылся на людной улице. Осаму, недолго раздумывая, поднял смятый конверт и, вскрыв его, прыснул: почерк у Накахары как был отвратительным, так и остался. Хотя, если сравнить его с почеркушками Накаджимы… — Лёгок на помине. — Вытянув дребезжащую раскладушку из кармана, Дазай принял звонок и продолжил вчитываться в записку. — Ох… да, возьми. — Детектив устремился вперёд, так и не оглянувшись назад, и вышел к перекрёстку, ведущему к общежитию. — Миндальный. Какой цианистый калий, от кого только нахватался! — Письмо Чуи отправилось в карман, пока Ацуши что-то торопливо бормотал. — Хорошо, возьму. Заваривай, да-да. Отбой. Очередной перекрёсток — на этот раз почти безлюдный (гипнотизирующие телефоны белые воротнички не в счёт) — и очередной тяжёлый вздох. Осаму прислонился плечом к столбу, к которому крепились дорожные знаки, и принялся наблюдать за красным человечком на экранчике светофора; вот не зря они попадаются на каждом шагу! Детективу действительно пора притормозить и отдохнуть, если он не хочет снова свалиться в обморок перед Ацуши. Крайний раз, если память не изменяет, парнишка потащил сопротивляющегося весьма условно (его всего лишь было тяжело нести, вы не подумайте, люди в бессознательном состоянии не большие любители огрызаться) наставника в медицинский кабинет в начале августа. Оторванная от заполнения бумажек Акико побурчала для приличия, но всё же осмотрела уложенного на кушетку детектива — то ли обеспокоенный взгляд Накаджимы так на неё повлиял, то ли ей просто надоело сидеть, согнувшись в три погибели. В обычные дни, когда Дазай на своих двоих приползал к Йосано в надежде получить отгул, она, гаденько улыбаясь, рекомендовала ему поменьше гримасничать и выставляла за дверь с прескиптом на какой-нибудь травяной сбор, от нервов, так сказать. Детектив, бурча недовольно, каждый раз сминал бумажку с медицинской печатью и швырял её в урну, предпочитая аптечным настойкам рябиновую или облепиховую в круглосуточном баре — недалеко от общежития, к слову, расположенного. Ацуши, по обычаю сопровождающий наставника, встречал такой финт неодобрительным прищуром горящих в полумраке коридора лиловых глаз, на что Осаму только улыбался заговорчески, мол, ничего ты не видел, и, смирившийся со своей участью, шёл за очередной порцией кофе. — Дазай-сан, — на растущее в геометрической прогрессии количество картонных стаканчиков на столе Накаджима косился весьма озабоченно, особенно после того, как они начали общаться за пределами офиса, — вы вообще спите? Вопрос, конечно же, был риторическим, да и в шутливом ответе — сказанном сиплым голосом чисто для отвода глаз — и каплю правды получилось бы найти с трудом. Никому не хотелось знать, что творится в тихом омуте Дазая Осаму: того гляди засосёт в пучину — и поминай, как звали. Ацуши не захлебнулся в тёмных водах то ли от большой глупости, то ли от огромного везения: каждую ночь, стоило чуткому слуху уловить беспокойную возню в соседней комнате, он осторожно выбирался из шкафа (ещё не хватало разбудить Кёку) и на цыпочках крался на веранду. Осаму всегда курил после кошмаров, а ночная тишина умиротворяла младшего сотрудника агентства, да и вид сада заставлял его улыбнуться уголком губ: наконец-то он не только разрушал что-то, но и создавал. Глядя в подёрнутое цветной дымкой небо, Ацуши просто был. Приятное ощущение, появившееся в жизни после странного разговора, во время которого он позорно расплакался — хуже девчонки, ей богу. В тот момент, когда за спиной хлопнула дверь, горькая сладость во рту снова смешалась со сталью в горле. Забавно, он ведь уже больше месяца шоколад не ел… — Не спится? — Детектив свесился через перила и потряс перед лицом Накаджимы непочатой пачкой сигарет. — Шоколадные, не хочешь попробовать? Угнал у Крошки Чу! Буркнув что-то невразумительное, Ацуши взял из незабинтованных — Накаджима до сих пор помнил, что они холодные, как у трупа, — рук картонную коробочку и принялся сдирать с неё плёнку: поддел тигриным когтем и был таков. Чиркнул зажигалкой несколько раз, но огонёк только дрожал на ветру и гас, так и не подпалив сигарету. Спустя пять минут Осаму отвлёкся от рассматривания сада и недоумённо глянул на протеже: он растерянно щёлкал колёсиком и грыз фильтр сигареты. Криво усмехнувшись, детектив встал к подопечному вплотную и выставил узкую ладонь с длинными костлявыми пальцами напротив его губ. Накаджима стыдливо потупил блестящие в темноте глаза в пол и наконец-то поджёг сигарету, после чего передал зажигалку её владельцу. Стоило Ацуши один раз затянуться, как он закашлялся, на что Осаму слабо улыбнулся и потрепал его по голове: совсем как… что ж, если он не хочет поймать очередную лавину кошмаров, мысли о прошлом лучше загнать в запылившиеся уголки сознания. Дазай уже и забыл, в какой момент рядом с Накаджимой вдруг начал чувствовать спокойствие, а не извечную готовность к удару ножом в спину. Может, тогда? Курили, по привычке, молча, думая каждый о своём и лишь украдкой поглядывая друг на друга. Однако было что-то непривычное в повисшей тишине. Раньше она, если подумать, казалась стеклянной — коснёшься чужой руки без задней мысли, и мыльный пузырь спокойствия лопнет в секунду, возвращая полуночников в реальный мир, полный проблем; сейчас же, спустя добрую сотню «случайных» столкновений, ни один, ни второй не удивился бы даже объятиям. — Дазай-сан, — раздумывая, стоит ли ему взять вторую сигарету, Ацуши упёрся щекой в ладонь правой руки и посмотрел на наставника с лёгким прищуром, — может вам уже… — Да брось официозничать, — процедил сквозь зубы Осаму, забавно корчась. Он, зажав четвёртую по счёту сигарету между губами, пытался подпалить её кончик. Кажется, в зажигалке очень некстати кончился газ. — Ты меня разве что голым не видел. Оставь все формальности для офиса, а? — Детектив щёлкнул недоумённо хлопающего глазами парнишку по носу. — И вообще, заходи, я замёрз. Такой шанс выпадал раз в жизни. Оказавшись в комнате детектива, Ацуши старательно делал вид, что он вовсе не удивлён царящему там порядку. Осаму махнул рукой, указав на лежащие у круглого столика на невысоких ножках подушки, а сам выудил из тумбочки у футона спичечный коробок и, спустя несколько секунд, довольно угукнул, затянувшись. Использованная спичка полетела в пустое мусорное ведро. Накаджима опустился на колени и принялся с живостью озираться по сторонам: вроде комната даже меньше той, которую он делит с Кёкой, но места в ней явно больше. У них всегда царит бедлам, потому что руки до уборки доходят хорошо если раз в месяц, а вот Дазай, судя по всему, не теряет время зря. Мучаясь от бессонницы, он, оказывается, находит успокоение в наведении порядка — теперь-то понятно, почему за стеной постоянно слышится возня. — Будешь чай? — севшим голосом поинтересовался Дазай. Он посмотрел на протеже через плечо, из-за дверцы шкафа — Ацуши разглядел в нём по меньшей мере с десяток разнообразных баночек — полироли, хлорка… некоторые средства он видел впервые. Накаджима кивнул пугливо, и совсем скоро перед ним оказалась чашка с плавающей в ней вертикальной чаинкой. Детектив уселся напротив гостя — у стены, словно прячась от него, и посмотрел на кусочек светлеющего за окном неба. — А теперь, — он вроде и хихикнул слабо, и выдохнул вставший в горле ком, — задавай вопросы. У тебя ведь сейчас лицо треснет от любопытства… И снова затянулся, свободной рукой прижимая согнутые колени к груди: то ли замёрз в одних футболке и шортах, то ли пытался спрятаться за костлявыми коленками, покрытыми тоненькими белёсыми шрамами. Смущённо улыбнувшись, Ацуши сначала окинул комнату беглым взглядом, а потом снова посмотрел на Осаму. Шестая или седьмая сигарета — он что, решил целую пачку выкурить за раз? — едва ли не жгла изящные пальцы, но детектив как сидел, вперившись в окно расфокусированныи взглядом, так и продолжал сидеть, лишь изредка закусывая щёку изнутри. От показной живости не осталось и следа, а Накаджима никак не мог подобрать слов, чтобы описать собственные ощущения в теле; он сделал глубокий вдох и попытался запечатлеть удивительный в своей уникальности момент в памяти. Осаму никого не пускал в свой маленький мирок, отшучиваясь или вовсе бесцеремонно захлопывая перед лицом незваного гостя дверь. Как и в медицинском кабинете агентства, в комнате Осаму пахло хлоркой и свежестью — ночной зефир струил эфир из приоткрытого окна. На компактной настенной сушилке висели выстиранные вещи (как окажется позже, бежевый тренч в осенне-зимний период оказывался там с завидной регулярностью — ну не помогали никакие водоотталкивающие средства от людей-мудаков, особенно от водителей жёлтых машин, кхм). Полочки, полупустые без забавных, но бесполезных безделушек, нагоняли тоску, как и голые стены. Ничто, кроме, пожалуй, беспорядочно сваленного у шкафа футона, не выдавало сути личности жителя комнаты: всё такое безликое, отталкивающе-идеальное — до неполноценности… И не поймёшь, можно ли назвать существование человека, готового сбежать в любую секунду, изменив привычкам и образу мышления, жизнью? Всё ещё непривычный к разговорам с Дазаем, Накаджима поёрзал на месте и, сделав глоток чая — тёплого и сладковатого, — решил начать с себя. Промелькнувшая во взгляде Осаму растерянность, пожалуй, стоила дрожи в руках и выступивших на глазах, горящих в полумраке ночной тишины, слёз; каждый платит свою цену за возможность распоряжаться памятью так, как ему вздумается. Ацуши, судорожно выдохнув, замолчал лишь в момент, когда Осаму почти невесомо погладил его по голове и стёр пропахшими шоколадом, дымом и горечью пальцами солёные дорожки с впалых щёк, случайно задев стриженным коротко ногтем краешек обветренных губ Накаджимы. Кружка с остывшим чаем, опустевшая незаметно, дрогнула в руках парнишки, но он так и не шевельнулся, потерявшись в противоречивых мыслях. Как оказалось двумя часами позднее, от детектива неспроста пахло, как от истлевшей спички: юлить тот перестал, едва захлопнулась дверь общежития. Ацуши, совершенно опустошённый своим откровением и сонный до невозможности, и не заметил, как прикорнул на плече Осаму, пока тот, укутав их в плед, рассказывал о людях, приходящих к нему в кошмарах, липком ощущении чужой крови на руках и каждом из своих многочисленных шрамов на теле. Удивительно, но после такой ночи опустившийся на город рассвет застал Дазая заснувшим: мерное дыхание, тепло чужого тела под боком и накопленная долгими бессонными ночами усталость сморили его. Безбожно проспав все будильники, детектив и его подопечный проснулись едва ли не в обнимку. Осаму первый разлепил глаза и долго — пока Ацуши беспокойно ворчал во сне, причмокивая и фырча, — пытался сообразить, какой чёрт его дёрнул ввязаться в такой переплёт. Ситуация, определённо, вышла из-под контроля, если он заснул и, кто бы мог подумать только, выспался в присутствии — Боже правый! — своего протеже. Раньше их связывали лишь редкие ночные разговоры, одна вредная привычка на двоих и извращённая любовь к горькому шоколаду с мятной начинкой, от которого любой адекватный человек плевался нещадно. Теперь же… Осаму поморщился, растирая переносицу, и прикинул, что без бутылки тут не разобраться, а потому дотянулся до телефона и черкнул Чуе несколько строк. После, потормошив легонько вздрогнувшего Накаджиму, Дазай поднялся и, кряхтя, принялся стаскивать высохшие вещи с сушилки. Они всё равно опоздали — так почему бы не навести порядок, пока Ацуши, лопоча себе под нос сбивчивые извинения, завтракает завалявшимся в закромах шкафа сахаристым печеньем. Впервые за долгое время Осаму зашёл в офис агентства заметно посвежевшим, пусть и взвинченным до предела — Ацуши выхватил у него из рук пачку сигарет и швырнул её в мусорное ведро, припечатав, что столько курить — вредно. До зарплаты было, как до Луны пешком… Куникида смерил забывшего нацепить на себя бинты Дазая нечитаемым взглядом и, даже не отчитав, отправил его писать очередной отчёт. Накаджима в тот день в офисе так и не появился: они с Кёкой следили за каким-то коррупционером, скрупулёзно собирая доказательство за доказательством, чтобы содрать с него штраф побольше. Однако вечером детектив не удивился, заметив ошивающегося на веранде (ужасно серьёзного) Ацуши. Он поклонился, принося извинения — не понятно, правда, за что, — но неожиданно для себя получил лёгкий подзатыльник и приглашение заходить на чай почаще от потирающего оголённые руки Осаму: ему до жути неуютно, но он всё ещё держится. Накаджима этим предложением воспользовался (и не раз), с интересом наблюдая за бытом нелюдимого наставника, который с чего-то решил впустить его в свою жизнь. Ацуши часто ловил себя на мысли, что детектив — кхм, кем же он ему приходился-то? — совсем не такой взбалмошный раздолбай, каким его хотят видеть сотрудники агентства… каким Ацуши сам видел его долгое время, пока они не начали говорить, и это так напугало парнишку, что однажды он разрыдался. Они с Осаму сидели в парке, совсем недалеко от офиса, и пили кофе. Детектив привычно сыпал шутками и рассказывал о том, как на пару с Накахарой, будучи подростком-беспризорником, коротал время в порту. Прикончив третий за день стакан с американо, Осаму только пожаловался на головокружение, как вдруг отключился: Ацуши едва успел его поймать. Бережно уложив голову наставника на колени, он принялся перебирать вьющиеся слабо волосы: привычное действие успокаивало. Они снова не спали всю ночь: прошлое никак не отпускало. Детектив, нервничая, много курил — буквально сжигал себя заживо, и от осознания этого каждый раз становилось не по себе. Он насквозь пропитался алкоголем, подпалил себя сигаретами и загорелся ярко-ярко, фальшиво улыбаясь людям, которым до него не было дела. Разве что с Лендмарк Тауэр не сбросился, чтобы, словно падающая звезда, осветить чей-то путь и исчезнуть в забытие навеки. Ацуши бы ему такого не простил: нервов, уж простите, не хватало даже на то, чтобы вытаскивать детектива из петли по четвергам, в которые Осаму получал жалкие крохи своей зарплаты, с завистью поглядывая на других работников агентства. К слову о коллегах… Они либо всерьёз не замечали безмолвных диалогов — взглядов, случайных соприкосновений, купленных на двоих пачек сигарет, — которые вели наставник и подопечный на рабочем месте, либо слишком хорошо делали соответствующий вид, потому что ни один из них так и не спросил, какого чёрта эти двое стали так много времени проводить вместе. Кроме, пожалуй, Кёки, но это уже совсем другая история. Долгожданный зелёный сигнал светофора загорелся лишь спустя долгих полторы минуты. Осаму отлип от столба и неторопливо перешёл дорогу, прикидывая, хватит ли ему налички, чтобы купить любимое печенье Ацуши — он оказался тем ещё сладкоежкой, поэтому запасы приходилось пополнять едва ли не каждый день. Только вспомнив, как тот смотрит на полупустую пачку в дни перед получкой, Дазай фыркнул и закатил глаза — нефиг было точить всё за один присест. Справедливости ради: он, наверняка, точно так же бесит Накаджиму, оказавшись без денег и пачки сигарет в кармане. В дни, когда задымить лёгкие не получалось, ощущение собственной никчёмности накатывало на детектива в стократ сильнее. Состояние нестояния, казалось, уже ничем не искоренить: Осаму сжёг себя, утонув в дедлайнах, висяках и осознании, что он нарушил произнесённую на могиле Одасаку клятву. Ни к кому не привязываться. Сложно вспомнить, в какой момент присутствие Накаджимы в жизни Дазая стало таким же естественным, как нахождения кислорода в составе воздуха. Рядом с тренчем на сушилке совершенно случайно оказались уцелевшие после миссий рубашки Ацуши, с которых он никак не мог вывести кровь (они теперь были кипельно-белыми и пахли лавандовым кондиционером для белья). На однотонных стенах откуда-то взялись фотографии, на которых Осаму улыбается вполне себе искренне, а новый чайный набор — покрытый серой в чёрную крапинку глазурью — заменил тот, что Накаджима разбил, когда доставал с верхней полки шкафчика с кухонными принадлежностями излюбленную пачку шоколадно-мятного печенья. Ветер, неожиданно упругий и хлёсткий, ударил в лицо — Осаму даже зажмурился, чтобы мелкий щебень не попала в глаза, — и в небе сверкнула вилка молнии. И слева, и справа детектива ослепляли неоновые вывески забегаловок, которые он попросту не читал, потому что знал их содержание наизусть. До общежития — рукой подать, главное не попасть под ливень (он так давно не оказывался в больнице с воспалением лёгких!) и успеть заглянуть в комбини за рисом и печеньем. Когда детектив вышел под стеклянный навес круглосуточного магазинчика, начал накрапывать мелкий дождь: капля за каплей серый от осевшей на него пыли асфальт чернел, в углублениях накапливалась медленно, но верно дождевая вода. Недолго думая, Дазай бросился бежать вверх по улице, против усиливающегося ветра, ощущая себя так, будто он снова камнем летит вниз с обрыва: плащ развивается, волосы со лба сдувает, дышать тяжело… — Блять, — процедил задохнувшийся от бега детектив, останавливаясь. Пока он пытался отдышаться — всё-таки Накаджима прав на счёт сигарет, — хлынул ливень. — Чтоб я ещё раз… Вдруг над его головой появился ярко-жёлтый зонтик: укутавшийся в дождевик Ацуши стоял рядом, спокойный и даже чем-то довольный, вопреки опустившейся на город холодрыге. Дазай вздрогнул, когда горячая ладонь сжала его, окоченевшую. Переплетая их пальцы, Накаджима принялся трещать о новом расследовании — теперь он был младшим детективом, а не ассистентом, но всё равно продолжал просить совета у человека, который научил его всему, что он сейчас знает. — Давай, пойдём, Осаму, — его тянули вперёд, подальше от тёмных улиц, залитых искусственным светом, и ощущения собственной неполноценности. — Ледяной весь, простынешь. Я заварил карамельный чай и вытащил твои вещи из сушилки… Рядом с Ацуши детектива почти что не преследовало ощущение, что он закончился: как въевшееся пятно исчезало с ткани под действием кислородного отбеливателя, так и беспокойное желание сделать всё и сразу растворялось в одолевшем его спокойствии. Стоило Дазаю только переступить порог комнаты и оказаться в горячих тисках мальчика-тигра, как маска с лица спадала, и перед Накаджимой оказывался такой знакомый, родной и любимый Дазай Осаму, которого кроме него видел изредка, пожалуй, только Накахара Чуя. — Всё равно надо в прачечную, — пробормотал устало детектив, сжав ладонь Ацуши и оставив невесомый поцелуй на скуле. — Опять. — Не опять, а снова, — пожал плечами Накаджима, не замедляя шаг. — Завтра выходной, вот и пойдём стирать. Всё равно убираться будем. — Они поднялись по лестнице и подошли к двери комнаты, которую Накаджима раньше делил с Кёкой; девочка с удовольствием поменялась с Осаму местами — она всегда мечтала о своём уголке. — А сегодня — ты отдыхаешь, хренов трудоголик! — Но… — попытался вставить пять копеек Дазай. — Я нашёл и перепрятал твою заначку, — подмигнул Ацуши, отпирая дверь и пуская возмущённо вздыхающего Осаму вперёд. — Завтра верну, ты чего… — К нам завтра Чуя придёт, — пробормотал Осаму, поставив пакет из комбини на тумбочку. — Дал денег на «нормальное вино», — передразнил детектив и принялся раздеваться. Как и всегда, дома пахло чистотой и хлопком — выстиранным бельём, развешенным аккуратно на настенной сушилке. Жарил обогреватель — осень всё-таки, — но белые футболка и шорты всё равно дожидались Осаму на батарее — Ацуши помнил, что тот постоянно мёрзнет. — В душ и спать? — Осаму обречённо кивнул. К вечеру от спички остаётся лишь пепел, но в ночной темноте всё начнётся сначала. Быть может, этой ночью он снова не увидит кошмара.