Рухнувший

— Юджи, выбирайся оттуда, — ледяным тоном говорит Годжо, но даже через слои холода слышно его нервозность. Он сам сейчас держит бессознательного Мегуми и раненную Нобару и едва ли может прийти на помощь. Не то чтобы это требуется. Юджи просто нужно положить бетонный блок, который обрушился на него, и убраться подальше от разрушающегося здания. Но все никогда не было так легко, конечно же. Он помнил еще с младшей школы, как его учили эвакуироваться во время землетрясений, как дедушка настойчиво вдалбливал в голову правила поведения, если все вокруг начинает трястись или рушиться. Правда Юджи никогда бы не подумал, что ему потребуются такие знания на миссии. Оказывается, проклятия могут быть настолько же разрушительны, как и стихийные бедствия. Но, в конечном итоге, он знает, что делать. Проблема в другом. Всегда в чем-то другом. — Мне кажется, там кто-то есть, я слышал чей-то крик, — взволнованно отвечает Юджи. Он должен, по крайней мере, объяснить, почему сейчас сделает то, что сделает. Он надеется, что так Годжо-сенсею станет немножко легче? Ну, он, как минимум, должен понять его. Позади него падают обломки стен, пыль и мелкие осколки делают видимость почти нулевой, но тот странный то ли писк, то ли стон, то ли крик, который Юджи услышал, ни за что не даст ему покоя. Он не может просто выбежать из всего этого ада, возможно оставив кого-то там мучительно погибать в одиночестве. У Юджи выносливое тело, его шанс выжить даже в рушащемся, складывающемся как карточный домик здании не так уж и низок — с надеждой думает он. Умирать не хочется, но и бросить незнакомого кого-то Юджи ни за что себе не позволит. Под грозный рык Сатору он все же отступает обратно в здание, со скоростью света проносясь по первому этажу, чтобы найти того, кто издал тот молящий о спасении звук. И вместе с этим сердце Юджи разрывается от того, насколько болезненно остро звучит его имя из уст Годжо, который зовет его с невероятно жуткой громкостью. Голос Сильнейшего словно эхом отдается от стен, проникает в самую душу. В нем тревога и отчаяние, негодование и беспокойство. Юджи знает, почему так. Он помнит, о чем они договаривались всякий раз, помнит, как агрессивно Сатору настаивал на том, чтобы он озадачивался не только спасением окружающих, но и своим собственным. И проблема в том, что Юджи действительно не желает умирать. Он ценит собственную жизнь, он понимает, что теперь у него есть немало людей, которые беспокоятся за него. Но вместе с этим у него есть знание, что он сильнее. Он выносливее большинства людей, которые подвергаются атаке проклятий и любым другим бедствиям. И Юджи правда собирается спасти как можно больше из них. Его жизнь сохранена с мыслью, что он может спасти большее количество людей, чем потенциально убьет Сукуна. И Юджи не должен относиться к этому спустя рукава. Во всяком случае, он не смог бы поступить иначе, услышав тот жалобный звук. И когда он слышит его снова, то устремляется на него. Здание рушится на глазах, обломки, падающие вниз, периодически задевают его, а стены трещат от нагрузки, грозясь свалиться с минуты на минуту. Юджи забегает в последнюю комнату, наконец находя источник звука. Маленький черный комочек, весь в пыли, мяучит и скулит надрывно, а одна из лапок придавлена обломком. Сердце Юджи разрывается от этого зрелища. Он подлетает к коту моментально, немного пугая его этим, но вместе с тем животное осознает, что никто не поможет ему лучше, чем человек. Поэтому он даже не пытается укусить или поцарапать, когда Юджи аккуратно освобождает его и берет на руки. С котом на руках Юджи слышит жуткий треск и звук, напрямую намекающий на то, что здание не простоит больше и секунды. Едва сгруппировавшись и в основном сделав упор на то, чтобы сохранить животное в относительной безопасности, Юджи выпрыгивает в окно, пробив стекло собственным телом. Он старается отбежать как можно дальше от падающего здания, но тут его что-то подхватывает на руки и в следующее мгновение он уже парит где-то в невесомости, чувствуя только агрессивно прижимающие его к чужому телу руки и чертовски злой шепот, больше похожий на рокот огромных бушующих волн. — Кот. Из-за чертова кота. Юджи хотел бы защитить кошачью честь, но он весь в осколках от стекла, одним из обломков ему, кажется, знатно прилетело по затылку, а в ушах все еще стоит жуткий грохот разрушающегося здания. В конечном итоге, он так и отключается на руках, яростно сжимающих его, и совершенно не видит обезумевшего, злобного взгляда Сатору.

***

Классические лекции от раздраженных друзей и сенпаев стали почти что традицией для каждого пробуждения Юджи в больничной палате. Удивительно, но если ко всем другим раненым всегда было снисходительное отношение и лишь мягкое поддразнивание, то по нему проходились многотонным грузовиком сарказма, возмущений и агрессивных проповедей. Несмотря на его травмы, иногда могли и оплеух отвесить знатных. В общем, совсем не щадили. Слушая крики, ворчания, возгласы и нотации, Юджи с любопытством оглядывает палату в поисках своего маленького спасенного найденыша. Кота совсем нигде не видно, и он уже почти готов расстроиться, но в это же мгновение его грудь притаптывают маленькие лапки. Широкая улыбка тут же расползается по лицу Юджи, и он с удовольствием подставляет нос и щеки под шершавый язык, совсем игнорируя все замечания, которые сыпятся на него со всех сторон. — Этому кошаку чертовски повезло, что Шоко оказалась кошатницей и не позволила Годжо его убить. Мне кажется, он правда намеревался выпустить в него фиолетовый. — Как-будто кто-то позволил бы ему так обращаться с животным, — фыркает Маки, снисходительно глядя на Нобару, которая тут же начинает ей поддакивать. То, насколько Кугисаки вдохновлялась старшей, было почти очаровательно мило. — Животные благотворно влияют на выздоровление. А он не покидал твоей палаты с тех пор, как ему позволили сюда войти, — мягко уточняет Мегуми, словно секунду назад не повторял это жуткое “я убью тебя, если ты еще раз умрешь”. В конце концов, Фушигуро совершенно не был способен сохранять свой строгий вид, когда дело касалось братьев наших меньших. Даже если он был собачником, кот ему явно уже полюбился. Что ж, как бы там на что этот четвероногий друг не влиял, на атмосферу в палате он подействовал благоприятно. Очаровательный, мурлычущий и ластящийся кот сразу свел на нет все перебранки и возмущения. И все же, чего-то не хватало. Кого-то, если быть точнее. Юджи знает, что, будучи сильнейшим магом современности, Сатору достаточно занят. Он и в прошлые разы не всегда сразу мог появиться у его кровати, принося гостинцы и беспокоясь о здоровье. Но если он не мог этого сделать, он хотя бы писал, и всегда появлялся к вечеру, с цветами и сладким, а еще бескрайним беспокойством в глазах, которое чувствовалось даже сквозь повязку. Близится к девяти, но Сатору нет. От него ни сообщения, ни звонка, ни намека на присутствие. Ребята составляют Юджи компанию все время, не позволяя побыть одному — они знают, что одиночество отвратительно пагубно для него, — однако отсутствие Сатору ощущается дырой в груди. Сильно ли он расстроен на этот раз? Разозлен и обижен? Может быть он там где-то варится в котелке своей боли, снова и снова переживая ужасные события прошлого? Забыть тот крик Юджи, наверное, уже никогда не сможет. То леденящее душу отчаяние, с которым Сатору звал его, в надежде, что Юджи не станет рисковать так глупо, так необдуманно. Думал ли он, что снова потерял дорогого себе человека? Быть может его сердце снова было разодрано неспособностью помочь тому, кому он больше всего желал помочь. Юджи стоит извиниться. Правда, вряд ли жалких слов будет достаточно. Но едва ли ему есть что предложить кроме них. Юджи требуется всего пару-тройку дней, чтобы восстановиться. Ран много, но они несерьезные, а вместе с техникой Шоко и постельным режимом лечение проходит в сто раз проще обычного. Правда за эти дни Сатору не приходит к нему ни разу. На сообщения не отвечает, звонки игнорирует, попытки упросить его прийти через ребят тоже были неэффективны. Было невыносимо тяжело соблюдать постельный режим, когда хочется любой ценой найти сенсея и вымолить прощение, только бы больше не чувствовать себя отделенным, отдаленным от него. Выписка из магического медпункта не является чем-то торжественным, потому что попадают туда все по сотню раз, ну а тем более Юджи. Поэтому он едва ли дослушивает Шоко до конца, кивает невпопад и шустро собирается на выход. Вылетает из палаты он со скоростью, с которой выигрывают олимпиаду. Именно на такой скорости он врезается в твердую, как скала, грудь Сатору, и, не успев ничего понять, перемещается вместе с ним. Вообще-то, Юджи рассчитывал поскорее извиниться, чтобы избавиться от этого ужасающего, стесняющего грудь чувства вины и одиночества. Однако сейчас, когда он ощущает ауру Сильнейшего, его язык прирастает к нёбу. Страшно даже сглотнуть — руки Сатору держат его под локти так цепко, почти болезненно, а все его тело столь напряжено, что это ощущается на физическом уровне, даже если не прикасаться к нему. Он не произносит ни слова. Просто резко и агрессивно тянет Юджи в сторону своего дома, который тот сразу и не признал. День серый и пасмурный, и на фоне темных грозовых туч коттедж выглядит несколько жутким. Юджи с тревогой думает о том, не оставит ли Сатору его здесь в наказание, еще месяц тренировать контроль проклятой энергии в одиночестве. Это было б чудовищно жестоко, между прочим. Когда вместо подвала они двигаются к спальне сенсея, Юджи сначала облегченно выдыхает, но очень скоро напрягается вновь. Сатору кидает его на собственную кровать с такой силой, что воистину чудо, что она не ломается. На мягких, безумно дорогих простынях Юджи чувствует себя как на смертном одре. Он весь подсобирается, и с трудом находит в себе смелость взглянуть Сатору в лицо. И смелость для этого действия ему нужна была вовсе не потому, что он боялся гнева Сильнейшего — как будто подобное пришло бы ему в голову — нет, а потому, что увидеть боль и горькую злость — на самого себя, на мир, на обстоятельства, — которая удушает Сатору, гораздо страшнее. Юджи физически больно наблюдать за его болью. Его сердце раскалывается от осознания, что в этом большая часть его вины. — Прости, — мягко и грустно шепчет он. Ему кажется, что еще немного, и по щеке сенсея потечет слеза, но тот выбирает иной способ для выплеска эмоций. — Нет. Одежду с Юджи практически сдирают. Он теряется от напора и, на самом деле, не знает, как себя вести. Не то чтобы он против — вообще ни разу, но они никогда не занимались сексом, когда Сатору был, ну, знаете, не в настроении. Юджи по заслугам считал его достаточно, мм, ванильным, что ли? Он вовсе не жаловался, нет, во всяком случае, каждый их раз приносил им обоим море удовольствия. Но сейчас сенсей больше напоминал разъяренного зверя. Юджи не успел даже осознать, в какой конкретно миг оказался голым, уткнувшимся лицом в подушку, с похабно раздвинутыми ногами и вздернутой кверху задницей. В себя его приводит жесткий, звонкий шлепок по ягодице, который, кажется, заставляет содрогаться даже внутренние органы. Вскрик от неожиданности получился не менее звучным. Обычно, когда Сатору нависал над ним, Юджи ощущал невероятное ощущение безопасности, защищенности. Но сейчас он замер, словно под диким животным, намеревающимся напасть в любой момент. Жаркое дыхание около его шеи заставляло покрыться мурашками, а неожиданное прикосновение широкой, большой ладони, скользящей по промежности, вынудило напрячься и вздрогнуть. Ощущение уверенно надавливающих на кольцо мышц подушечек пальцев, при этом не проникающих внутрь, было новым и странным. Все внимание Юджи сконцентрировалось на ощущениях сзади, в то время как в другие разы Сатору всегда отвлекал его от них ласками, нежными словечками, поцелуями. — С-сатору, — шипит Юджи, тревожно ожидающий проникновения, но Сатору продолжает натирать чувствительный ободок мышц. На секунду прикосновение прекращается, и Юджи успевает глотнуть воздуха, прежде чем испуганно вздрогнуть, когда пальцы возвращаются, с нанесенной на них прохладной смазкой. Ее совсем немного, не так, как Сатору обычно любит — чтобы стекала по промежности Юджи, заставляя его пищать от смущения. Дыхание Юджи становится прерывистым от возбуждения, предвосхищения и небольшого страха. Он уверен, что Сатору не причинит ему боли, но все же эти ощущения абсолютно новы и потому напрягают. Ему хотелось бы, чтобы Сатору говорил с ним, целовал уши, щеки и шею, успокаивал нежными поглаживаниями. Его жесткость и грубость была горяча, но Юджи нервничал без привычных ему ласк. — Сатору, — тянет Юджи, рассчитывая на милость, но в это же мгновение, словно Сильнейший именно его и выжидал, сразу два пальца проникают внутрь, не тратя время на растягивание и проталкиваясь к простате. Юджи срывается на вскрик, цепляясь за подушку как за спасательный круг. Ему не больно — от двух пальцев давно нет, не с их постоянной и размеренной половой жизнью, — но все же ощущение предельного трения, особой, яркой чувствительности там, где это не очень привычно, заставляет Юджи покрыться мурашками. Сатору не дает ему времени подсобраться, он трахает его пальцами, даже не растягивая, а просто скользя в нем. Он не преследует конкретной цели подготовить Юджи, а трогает, наглаживает его изнутри, словно ощупывает подушечками пальцев его стенки, изучает его, изгибая пальцы как ему угодно. Осознание этого факта заставляет Юджи жалобно заскулить и в тщетной попытке попробовать свести бедра. Он чувствует себя предельно уязвимым, пока Сатору позволяет себе такую вольность, а еще придерживает его чуть выше колена свободной рукой, не позволяя зажаться. В любой другой момент Юджи попробовал бы оглянуться, своим фирменным взглядом из-за плеча надавить на Сатору и получить послабление, но сейчас стыд сжирает его всего, заставляя покрыться румянцем, кажется, с коленок до ушей. Невозможно себе представить, чтобы Юджи смог заставить себя посмотреть на Сатору, когда тот так тщательно исследует его изнутри, с каждым новым движением загоняя свои пальцы все глубже. Когда прибавляется третий палец, Юджи чувствует, что этого много. Сатору толком не растянул его, только дразнил, смазки предельно мало — достаточно, чтобы облегчить скольжение, но не столько, чтобы творить что-угодно беспрепятственно. Нет жжения, нет натянутости, свидетельствующей бы о скорых болезненных ощущениях, но есть наполненность. Юджи набит этими тремя пальцами, он ощущает их так сильно, так ярко, и это тоже по своему невыносимо. Юджи думает о том, чтобы попросить Сатору поскорее войти в него, но он нутром чувствует, что в нынешнем состоянии Сатору это только подстегнет его продлить чужие мучения. И все же, теперь перейти к делу хочется вдвойне сильнее, потому что Юджи мучает мысль, что Сатору сейчас целиком и полностью сосредоточен на своих пальцах в его заднице. У Юджи не было бы такого всепоглощающего чувства стыда, знай он, что Сатору и сам получает удовольствие. Физическое, не эстетическое или какое бы там ни было. А вот мысль, что он сконцентрирован на том, чтобы трахать его пальцами, оставляя Юджи хрипеть и стонать в изнеможении, пока он сам не отвлекается на собственное возбуждение, просто истязает Юджи смущением. — С-ах, С-сатору, п-пож-ах-лста, — все же сдается Юджи, начиная стенать. Мольбы из него вырываются совершенно искренне, он чувствует себя на пределе, его член сочится смазкой, но ощущений недостаточно для того, чтобы кончить, однако достаточно для того, чтобы завыть от такой чувствительности. Всякий раз, когда он пытался опустить бедра, чтобы коснуться простыней, Сатору совершенно бесстыже вздергивал его зад вновь, а после одаривал несколькими острыми, жесткими шлепками, совершенно немилосердными, не вытаскивая пальцы во время них и заставляя Юджи сильнее сжиматься от резкой, неожиданной, пускай и не сильной боли. — Пожалуйста, что? Хочешь, пообещаю тебе, что обязательно трахну, мм? Но, обещание, конечно же не сдержу. Из-за обстоятельств, знаешь. Скажу, что в следующий раз точно-точно. Потом снова пообещаю, как тебе идея? — у Сатору рычащий, ледяной голос. Хриплый, отдающийся мурашками по коже и дрожью в сердце. Юджи и рад бы был отнесись к его словам с пониманием, аналогию на собственное поведение он улавливает. Вот только возможности отреагировать у него нет, Сатору с каждым слогом снова скользит пальцами внутрь, натирает нежные горячие стенки, трет подушечками простату, безжалостно, сильно. И в эти же мгновения шипит ему на ухо остроумную подколку. Юджи сжимается от переизбытка ощущений и хнычет, когда понимает, что натруженное кольцо мышц еще острее чувствует набивающие его пальцы, когда пульсирует. Слишком много. Слишком. Именно в мгновение, когда он осознает это слишком, Сатору наконец-то отстраняется. Чтобы буквально через какую-то жалкую минуту скользнуть по промежности Юджи собственным крепко стоящим членом. Несмотря на то, что Юджи так и не кончил, ему кажется, что из него и так уже вытрахали душу. Именно поэтому следующие его действия скорее рефлекторные, он хватается руками за изголовье кровати и пытается подтянуться, отползти прочь от рук Сатору, от его бедер, прижимающихся сзади, от его члена, упирающегося в анус Юджи головкой. На мгновение он, кажется, даже слышит самодовольный хмык над собой, словно Сатору в своем прежнем игривом настроении, но это совсем не так. Это скорее насмешка монстра, который видит совершенно жалкую попытку своей жертвы убежать. Ладонь Сатору снова приземляется на ягодицу Юджи с размашистым шлепком, от которого та пружинит, привлекая его взгляд. — Что такое, Юджи? Всегда бросаешься в самое пекло, а тут вдруг решил уползти от опасности? Еще одна попытка отстраниться оборачивается очередным провалом, и Юджи широко распахивает глаза и отрывисто долго стонет, когда Сатору погружается в него слитным, но чертовски медленным движением. Он заполняет его донельзя. Скользит без боли, но смазки все равно ощущается мало, Юджи чувствует, как края ануса цепляются за чужой член, когда Сатору поддается бедрами назад. Это безумно стыдно, неловко, а еще горячо и пошло, а со следующим толчком все мысли просто покидают Юджи, потому что ему не до того, чтобы думать. Он стонет, после уже сипит и хрипит, цепляется потерявшими силу руками за простыни и изголовье кровати, выгибается всячески, пытаясь хоть немного смягчить новый толчок. Сатору устраивает руки у него на бедрах, сминая кожу как тесто, и набирает темп, но хуже того — каждое его движение не просто быстрое или резкое, оно жесткое и глубокое. Иногда кажется, что он пронзает Юджи насквозь, и это ощущение заставляет содрогаться. Юджи понятия не имеет, в какой момент его глаза начали слезиться, бедра трястись от чужого натиска, а слюни — размазываться по подушке. — Сатору, ым-х-а-ах, С-са-а-т-тору, — Юджи стонет, кричит, молит, но это все совершенно бессмысленно. Когда он кончает, вздергивая бедра в совершенно бесконтрольном движении, Сатору даже не замедляется. Он не трогает его член, не позволяет самому Юджи прикоснуться к нему — тот кончает только от ощущений члена, таранящего его сзади, и это еще одно новое чувство для Юджи, для которого и так перебор всего нового. Все его тело словно стало одной сплошной крайне чувствительной зоной, а Сатору, не давший и секунды продыха, стал палачом. Юджи кожей ощущал его взгляд на своих дрожащих ногах, на трясущихся от толчков ягодицах и анусе, пульсирующем вокруг его члена. Взгляд синей бездны скользил по его сведенным в моменте экстаза лопаткам, по выгнувшейся пояснице, заалевшей шее и ушам, по пальцам, комкающим простыни. — Может мне стоит поступить так? Запереть тебя здесь, в собственном доме, в собственной спальне? Инсценировать твою смерть и трахать тебя до потери сознания всякий раз, когда ты будешь требовать дать тебе больше свободы? Ты же знаешь, что в отличие от сотни фальшивых романов, я действительно могу это сделать. Запереть тебя. Выебать так, чтобы ты не был способен встать. Я использую обратную проклятую технику на себе постоянно, ты же понимаешь, что это значит, — голос Сатору раздается эхом в комнате, в которой нет звуков кроме как шлепков двух тел друг о друга. В этом голосе злость и боль, гнев и страх. Он пробирает до мурашек, заставляет желать сжаться и спрятаться от чувства вины и испуга. Юджи обессиленно рушится на простыни, но это его не спасает. — Да брось, я все прекрасно знаю о твоей аномальной выносливости. Ты же поэтому с надеждой выжить готов соваться в разрушающиеся здания? Поэтому я не остановлюсь так скоро. Нет. Только тогда, когда у тебя едва ли останутся силы на дыхание. Когда ты перестанешь просить остановиться, потому что у тебя не будет голоса. Когда ты даже вздрагивать будешь с трудом, не в состоянии собрать свое тело по кусочкам. У Юджи все плывет перед глазами. Он рухнул на постель и в этот раз Сатору не тянет его обратно, заставляя поднять таз, поэтому мокрый от собственной спермы член прижимается к простыням, которые сейчас кажутся наждачкой. Юджи хнычет, содрогаясь всем своим естеством, но вместо послабления получает лишь очередной шлепок по покрасневшим ягодицам. — Выпороть тебя тоже не помешает, — Сатору шепчет, вжимаясь губами ему в ухо, а после кусая мочку. Следом за этим укусы переходят на шею, терзая нежную кожу. — Думаю, этим я и займусь с утра, как только ты придешь в себя. С охрипшим голосом, этим своим недоуменным личиком и жалобными глазами. Ты никогда не жалеешь мое сердце, так какой смысл жалеть твою задницу. Я перегну тебя через свои колени и отхлестаю сначала ладонью, а после ремнем. И после снова трахну, вколачиваясь бедрами в твои горящие ягодицы. И закрепим все это пару-тройку раз, да? Может быть так до тебя дойдет, как поступать нельзя. Юджи кончает снова от одних только слов. Это уже болезненно, потому что его член и задница измучены, а от прежней выносливости тела не осталось и следа. Вопреки не угасающей в тоне голоса злости Сатору, тот все же приподнимает Юджи, проталкивая руку под его живот и прижимая его к своей груди. Он кончает ему прямо на натруженное отверстие и алые ягодицы, впиваясь поцелуем в плечо. И прежде чем Юджи отключается, он чувствует бережные прикосновения мягкой мокрой ткани к его телу и теплые губы Сатору на своих глазах. И все же, несмотря на то, что Сатору безмерно его любит, это никоим образом не спасает его от озвученных планов на утро. Но он имеет совесть признать, что заслужил. В конце концов, тот отчаянный крик Сатору все еще стоит в его ушах. Главное, чтобы он все-таки не воплотил в жизнь свое вскользь упомянутое желание запереть Юджи к чертям. Но насчет этого придется уточнить позже, когда Сатору хоть сколько-нибудь остынет.