Сходи со мной на могилу

      — …И вообще, те мальчишки сами виноваты. Так что веду я себя хорошо! Я всех сильнее на Инсиве и на Канноре! Среди своих, конечно. Но вчера вот я побила мальчика, ребята сказали, он на два года старше, так что я вон какая сильная! Но он сам виноват. И вообще, это я защищалась так. Ты же меня учил защищаться. Я вон как здорово умею! Приходи скорее, сам увидишь. Только с конфетами! Потому что тебя долго не было, и я почти обиделась. Ну или без конфет. Приходи только…       Трава под ногами была сухая и ломкая. Здесь, на каменистых склонах, ей вообще было не пробиться. А те немногие стебли, что выжили, всё равно засохли под палящим солнцем прошедшего лета. А сейчас осень.       Всего лишь осень. Ещё не зима. И года не прошло.       Оливеру казалось, что все десять. Постарел — на все десять. Не то чтобы присматривать за Иллой было таким нервным занятием (хотя пчелка точно добавила пару седых волос на его и так посеребренную голову), но отчего-то Оливер чувствовал себя настолько уставшим, что почти не чувствовал себя живым. Может, только сегодня так было.       Может, только здесь.       А может, и не только «может».       — Дядя!       Оливер встрепенулся и натянул на себя то подобие улыбки, которым радовал племянницу последнее время.       — Дядя, ты отнес бабушке цветочки?       — Да, пчелка.       — Мама говорит, надо обязательно относить!       — Я отнес, не переживай.       — Мне нельзя туда, но папа всегда носит… А другой бабушке отнес?              — Всем отнес.       Илла отряхнула коленки и встала с песчаной рыхлой земли. Оливер отнес цветы и бабушке, и другой бабушке, и дедушке, и даже тому человеку, который не приходится Илле дедушкой, но почему-то лежит рядом с ее бабушкой. Но знать Илле об этом необязательно.       Налетел холодный осенний ветер, и Оливер потянулся к племяннице, но Илла гордо фыркнула и сама запахнула плотнее накидку. Букет, который она держала в руках, смялся, и Илла ойкнула:       — Нет-нет, надо, чтобы все было правильно. Чтобы красиво! Правильно, дядя?       — Думаю, она не обидится, — Оли подошел ближе. Илла шуршала стеблями, под ногами шуршала трава. — Беги скорее.       — Нет, надо, чтобы было красиво!       — Все красиво, пчелка, не переживай. Беги.       — А ты? — она подняла внимательные глаза.       Оливер не смог вынести ее взгляда и перевел его на землю, выжжено-карюю.       — Я чуть попозже, хорошо?              Илла взвесила его ответ, недовольно помычала, но все-таки кивнула:       — Ну ладно. Тогда я буду первая! Но ты тоже иди скорее!       Оли усмехнулся и потрепал ее по волосам, чем заслужил полное возмущения «Дядя!» и детское фырчание. Оливеру пришлось сдерживать смех. Это оказалось просто.       Илла еще немного повозилась с цветами и бодро зашагала по едва заметной тропке между кованых столбов. Оливер старался не думать о том, что пятилетние дети не должны так хорошо знать дороги к могилам.       С другой стороны — а от кого она набралась?..       Трава за спиной Оливера была безнадежно сломана, и дорожка из этих примятых стеблей вела к двум могильным камням, маленьким, небрежно брошенным и едва подписанным. Но раньше возле этих камней круглый год можно было найти целый сад, куст, да хотя бы один свежий букет (у одного из этих камней сад, куст или букет неизменно были больше). Сейчас же Оливер даже этого обеспечить не может. Пара жухлых бутонов, едва сохраненных с лета. Отец не такого сына заслуживал. Да даже Марьер такого сына не заслужил.       Оливер никому не может воздать должное.       Он повернулся, с трудом, все его тело не хотело поворачиваться к еще одному маленькому небрежно брошенному камню. Других здесь не водилось. В этой части Инсивского кладбища хоронили преступников и предателей, и никто бы не позволил здесь поставить приличное надгробие. Даже для мужа мажортесты.       — Надеюсь, она тебя не утомила, — выдавил из себя усмешку Оливер и положил половину оставшихся сухоцветов рядом с букетиком Иллы.       Грэг не ответил. Во-первых, дочка никогда бы его не утомила. Во-вторых, он никогда не отличался красноречием, а уж жаловаться не стал бы и на смертном одре.       В-третьих, он был всего лишь кривой надписью, выдолбленной в камне на кладбище.       Оливер же не знал, что говорить. Он не впервые приходит. Обычно они стояли тут с Иллой — особенно летом, когда можно было набрать цветов даже на бесплодном Инсиве, — и пчелка щебетала что-то на своем, детском, а Оливер иногда ей поддакивал и говорил «Привет, Грэг», «Пока, Грэг», «Она хорошо себя ведет, Грэг», когда племянница надувала губу и дергала его за штанину. И Оли всегда думал, что это он ходит с Иллой. На самом деле, это она ходила с ним. Потому что сейчас к горлу поднималась горечь.       Грэг молчал. Оливер молчал. Только рука потянулась к глазам, чтобы спрятать позорное-беспомощное — чувство вины, скопившееся под веками.       Привет, Грэг.       Прости, Грэг.       Я не справился.       Я ее не уберег.       Я не могу даже отомстить за нее.       Я не справляюсь.       Ваша дочь осталась сиротой.       Я остался сиротой.       Грэг молчал. Оливер молчал. И глотал всхлипы, потому что Илла могла быть где-то неподалеку, а ей не надо это видеть. Перед глазами мигали рыжие всполохи янтаря, и Оли, как ни хотел, не мог дотянуться до груди, где жгли и горели воспоминания о самых важных людях в его жизни. Людях, которых он потерял.       Я жалок, Грэг.       Если бы не Илла, я бы тебя даже не вспомнил.       Снова стало холодно, по-зимнему, по-мертвому. Оливера жгло изнутри, он пытался спрятать взгляд, зажмуриться, и если бы мог сбежать в одну секунду куда-то на другой конец земли, непременно бы так и сделал. Но он не мог. Илла должна была уже уйти далеко, а Оливер больше не мог — и тихо, стыдливо, втянул воздух с надрывным всхлипом.              — Дядя!       Он с силой прижал рукава к мокрым ресницам, дал себе ровно секунду — и обернулся с той-самой-почти-улыбкой. Илла стояла возле столбиков, запыхавшаяся, растрепанная и очень-очень недовольная. Хотя, нет. Скорее, растерянная.       — Что такое, пчелка? — Оливер старался дышать как можно тише, чтобы не хлюпать носом. — Потерялась?       Илла мотнула головой. Теперь она точно не была рассержена. Она хмурилась и смотрела на цветы, которые сжимала побелевшими пальчиками, и по ее лицу Оливер бы подумал, что она вспоминает их названия. Оли бы и сам не вспомнил. Если хоть когда-то их знал…       — Ты же… — она вдруг подняла голову и посмотрела так, что Оливер захотел себя прирезать. Сам не зная, за что. Щеки пчелки покраснели, глаза — заблестели, нехорошо заблестели. А голос стал дрожащим и срывающимся, как у выпавшего из гнезда птенца. — Ты же обещал! Что я первая пойду!       Оливер немо распахнул рот и протянул дрожащие руки к племяннице. Он понятия не имел, что ее так расстроило — но он ни за что не позволит ей плакать! Наверное, это глупо — не плакать на кладбище. Но Оли не думал об этом.       — Тише, пчелка. Что случилось? Иди ко мне!       Но Илла упрямо топнула ножкой и не думала подходить.       — Ты сказал, что я первая к маме пойду! А ты уже сходил! Ты обманул!       — Пчелка, я правда к ней не ходил. Я никогда тебя не обманываю.       — Нет, ты ходил! Там цветочки лежат. Красивые! Почему ты не дал мне красивые?       Она замахнулась и хотела уже рассыпать сухоцветы по земле, но что-то ее остановило. Взгляд у нее стал взрослым, умным — и до того печальным, что Оливер пожелал, чтобы она уже растоптала эти цветы, по-детски, истерично, бездумно, лишь бы не думала о том, о чем думает сейчас. Вместо этого Илла прижала букет к груди и надула щеки. Но даже это вышло у нее так, словно она только притворялась обиженным ребенком.       — Я правда не ходил первей тебя, пчелка, — попытался успокоить ее Оливер. Илла была спокойна. — Может, там остались цветы с прошлого раза?       Илла замотала головой:       — Нет. Там красивые. Цветы с прошлого раза не такие красивые. Их кто-то сейчас положил. А кроме тебя — некому.       Оливер опустил руки. Да. Некому. Ведь год еще не прошел. А рядовые инсивы, как бы ни любили мажортесту, вряд ли придут почтить ее память чаще раза в год. Не говоря уже о ком-то еще…       Зашелестели сухие травы. Они не ломались, а расступались под сапогами — настолько осторожной и тихой была поступь. Оливеру не надо было поднимать голову, чтобы понять, кто это. Но он поднял. Просто потому, что захотел встретиться взглядом.       Илла обернулась на пригорок, из-за которого и послышались шаги. Ее напряженные плечи на секунду напряглись еще сильнее — и вдруг расслабились. Оливер понял, что она увидела.       — Привет, — Ил махнул пчелке рукой и чуть не выронил букет свежих желто-белых цветов.       Он перевел взгляд на Оливера — и Оливер улыбнулся в ответ, искренне и легко.       — А, это ты, — пробормотала Илла, косясь на букет в чужих руках.       Оли нехотя отвлекся:       — Пчелка, что надо сказать, когда с тобой здороваются?       — Приве-е-ет, — закатила глаза та и по-детски цокнула. — Это ты к моей маме ходил?       Ил неловко улыбнулся и пожал плечом, словно кроме них троих на этом кладбище был еще хоть кто-то. Губы Иллы сложились в букву «о» — и глаза высохли в одну секунду. Оли сдержал цыканье. Вот актриса! Что же будет, когда она еще подрастет?       — Ну ладно, — отмахнулась она. — Тебе можно. Прощаю. Но только сегодня!       А родному дяде хотела истерику закатить! Оливер, кажется, что-то критически упускает в ее воспитании. Судя по смущенному взгляду Ила — он тоже. Не то чтобы Оли делил с ним обязанности по воспитанию ребенка, это все-таки его племянница, и у Ила нет никаких причин с ней возиться, просто… просто…       Илла потопталась на месте — и вдруг бочком придвинулась к Илу. У Оливера кольнуло в сердце. Но так, по-доброму кольнуло.       — И цветочки у тебя красивые, — заискивающе протянула пчелка и растопырила пятерню. — Дай!       — Не давай, — остановил Оливер. Ил уже готов был безропотно выдать Илле и цветы, и сладости, и ключи от Каннора (если бы от Каннора были ключи).       Илла посмотрела на дядю огромными, полными немой мольбы и невинности глазами. Оливер стоически перетерпел этот взгляд. Но когда так же посмотрел и Ил — тут что-то внутри екнуло.       — Но она же просит, — вздохнул тот. Илла вздохнула тоже. Даже непонятно, кому это больше надо!       Кажется, вот она, промашка в воспитании.       — У нее уже есть цветы, — не отступал Оливер.       — Но у Ила красивее! Хочу! Дай, дай!       — Илла!       — Пожа-а-а-алуйста!       Голова начала немного гудеть, и Оли потер висок.       — А давай вот как, — вдруг вступил Ил и присел на корточки. Илла сразу потянула руки к букету, но он ловко обвел ее вокруг цепких пальцев. — Я дам тебе половину своих цветов, а ты дашь мне половину своих. И у нас будут одинаковые букеты.       Илла насупилась.       — Они будут некрасивые!       — Неправда, очень красивые! Давай попробуем — увидишь.       И Илла, без возмущений, принялась отбирать из своего букета самые целые бутоны.       Через минуту, у обоих в руках было по букету из сухоцветов и свежих желтых цветов. В таком окружении даже мятые стебли и коробочки посвежели, налились зеленью и соком и выглядели уже не так безжизненно. Опуская тот факт, что у Ила явно было больше поломанных стебельков. Впрочем, если его это не смущало, то почему кого-то еще должно!       — Вот видишь! А что я говорил? Красиво же!       Илла внимательно осмотрела итог и, как самый строгий критик, кивнула. Она порывисто обняла Ила (точнее, ткнулась в его коленку и сразу отскочила), заулыбалась и побежала по примятой тропке:       — Я к маме! Пока красиво! Я быстрее, быстрее!       Только когда ее смех скрылся за пригорком, Ил позволил себе подняться. Он сгорбился, улыбка чуть померкла, но осталась мягким сиянием в его глазах. Это была приглушенная радость — и она была для Оливера.       — Привет, — он подошел. Сломанные травинки под его сапогами поднимались и замирали так. — Я думал, ты у нее будешь. А когда не дождался, понял, что ты, наверное, где-то здесь.       — Во сколько ты приехал, раз успел раньше нас?       Ил пожал плечами. Оли в этом пожимании прочитал «Я не буду говорить тебе, что притащился сюда ночным челноком».       — И во сколько ты проснулся?       Ил пожал плечами опять. «Я не буду говорить тебе, что не ложился, чтобы успеть на ночной челнок».       Можно было бы завести старую шарманку про здоровье, риски, образ жизни и обилие работы, но Оливер просто вздохнул. У него не было сил, а у Ила явно — желания. Так и чего друг друга мучить?       — Откуда цветы? — перевел тему Оли.       Теперь, когда Ил подошел, он смог их рассмотреть. Наверное, раньше бы он вспомнил их названия, но справочник по ботанике Симону был нужнее.       — С Ляра, — у Оли, видимо, сделалось очень удивленное лицо, потому что Ил усмехнулся и потер затылок. — Ну… От ляров. С Тремала, ты понимаешь. Девчонки много всякого выращивают и собирают, а что в ход не пойдет, отдают за бесценок. Желтые цветы не в ходу, так что я взял. Красиво, вроде.       — Илле понравилось, — согласился Оли.       Черт возьми! Неужели он сам не мог догадаться съездить до Тремала и выменять нормальных цветов?! Нет. Не мог…       Ил обернулся:       — Я ее, кажется, обидел?       — Ты про цветы? Не переживай, это она так, вредничает. Да и она тебя сразу простила.       Ил пробормотал что-то, но Оливер не различил, а переспросить побоялся. Ил перебирал пальцами стебли, сухие и свежие. Было холодно. На Иле, к счастью, был шерстяной плащ, из-под рукавов виднелись края бинтов. Вопрос о самочувствии колол язык. Страх закатанных глаз и дежурного «Да нормально все» колол душу.       — Почему сегодня?       Ил снова пожал плечами и продолжил перебирать стебли.       — Просто.       Просто. Вот так просто.       — А что, сегодня какая-то дата?              — Нет. Потому и спросил.       — Почему вы тогда пришли?       Оливер пожал плечами прежде, чем понял. И улыбнулся от идиотизма ситуации.       — Просто.       Ил улыбнулся тоже.       Дальше они стояли молча. Шелестели цветы. Свистел ветер. Трещали ломающиеся сухие травинки. Молчали они. Молчали камни кругом. Оли стыдливо повернулся к надгробию и поджал губы в знак извинения — что отвлекся и забыл.       — Можешь поплакать, — тихо сказал Ил. Тоже почти молча.       Оли мотнул головой.       — Не хочу.       — Но ты же плакал.       Оливер затаил дыхание. Сопение? Хлюпанье? Красные глаза? Мокрый рукав? Пятна на лице?       — Ресницы слиплись, — скромно заметил Ил.       Оливеру стало странно от мысли, что он вглядывался в его ресницы. Ну, это, наверное, нормально для подселенца — замечать такие мелочи? Он подумал немного, посмотрел на надгробие Грэга, залез рукой в самую глубь своей души, переворошил там все чувства в поисках того самого, которое забивалось в горло и нос щипками, болезненной виной. И ничего не нашел.       — Не хочу, — повторил он и выдохнул.       Грэг молчал — и непременно бы улыбался, если бы Оливер помнил его улыбку.       Ил потоптался немного, шагнул было вперед, но передумал — и вдруг протянул Оли букет. Оливер так растерялся, что автоматически сомкнул пальцы на стеблях. Теплые.       — Чего это?       — Ну, на, — сказал Ил, когда Оли уже забрал букет. — Это тебе.       Оливер внимательно посмотрел на цветы. Цветы не собирались ничего объяснять.       — Я же вроде… не умер.       — Что? Нет! Я вообще не к этому! — замахал руками Ил. Оли не планировал шутить, но рассмеялся. Ил смутился. — Я не… я просто… ох, да Оли, хватит ржать!       — Прости, прости! — какое-то обращение просилось на язык, но Оливер научился его игнорировать, как манипуляции Иллы. — Так зачем мне цветы?       Ил потер плечи. Оли на всякий случай прикинул, налезет ли на него его, Оли, пиджак.       — Просто я не знаю, кому еще положить. Вот. Положи сам.              — Зачем ты тогда взял два букета?       Ил одновременно потер плечи и пожал ими, и движение получилось до того странным, что Оливер не смог его прочитать.       — Я думал твоему отцу положить, — признался он. — Но по пути подумал, что это, наверное, странно как-то, я же его не знал. Просто я знаю, что он тебе дорог, и тебе бы наверное было приятно. Я… прости, я понятия не имею, как работают эти все посмертные ритуалы. Я к маме-то не знаю, как ходить! Я дальше похорон никогда не продвигался.       Он посмеялся. Оливера передернуло, но он посмеялся тоже — потому что смех Ила был сильнее страха. А сам подумал: если бы была возможность, если бы Ил позволил или хотя бы не был против, Оливер бы хотел его поблагодарить — и положить цветы на могилу его матери. Или хотя бы просто передать. А Ил пусть сам думает, что с ними делать.       Оли сжал букет, посмотрел на надгробие Грэга, назад, на тропинку поломанной травы.       — Я уже положил отцу цветы, — и снова на букет. На желтых лепестках сверкали прозрачные бусины росы. Захотелось по-детски их слизнуть (надо бы проследить, чтобы Илла их не лизала). — А могу я их оставить себе?       Ил растерянно хлопнул глазами. Такими же сверкающими, как бусины росы.       — Ты же не умер.       — И пока не собираюсь, — посмеялся Оливер и прижал цветы к груди. Теплые. — Но они же красивые.       В росинках отразился свет ожерелья — воспоминаний о людях, которых он потерял, — и сережек — воспоминаний о людях, которые все еще были рядом с ним.