Веером

Два бокала шампанского идеально легко обхватывались руками Москвы. Он шёл прямо по коридору, стараясь не пролить содержимое сосудов, и начинал постепенно ощущать раздражение. И зачем было Казани просить его взять шампанского и для неё, если она всё равно убежала? Мише стоило только отвернуться, как девушка, придерживая подол платья и цокая каблучками, удалилась, легко посмеиваясь. Он бы за ней всё равно не успел, даже без шампанского в руках. За Камалией всегда было трудно угнаться. Её неугасаемая энергия (в простонародье: шило в одном месте), затмевала собой всё пространство, казалось, не только в зале, но и во всём дворце. Возможно, именно за это Миша и любил её: за вечную неугомонность и за постоянное движение, которое сопровождало его, когда они были женаты. «Казани вроде бы нет, но она всё равно где-то рядом» – Петербург, будучи довольно чуткой натурой, однажды выразился как нельзя точно. Он её тоже любил, по-своему. Наверное, поэтому стабильно приглашал её на каждый бал, на каждое мероприятие. А вот сам Александр со своих же вечеров стал уходить чаще. Даже сейчас, на балкончике в конце коридора, Петербург, скрывшись ото всех, смотрел куда-то на темный уличный пейзаж. Казани и вправду вроде бы не было, но её небольшой красный веер с золотой окантовкой каким-то образом попал в руки Александру. Маленький аксессуар был расшит не совсем по последней моде: сейчас дамы чаще предпочитали вееры из страусиных перьев. Камалия же считала, что ради такой потехи мучать птиц ни к чему. Ей были больше по душе расписанные экраны и драгоценные камни на пластинах веера – в общем вся та роскошь, которую многие женщины оставили в прошлом веке. Руки столицы, обтянутые белыми перчатками, задумчиво перебирали пластины. Лунный свет проникал в помещение, аккуратно ложась на фарфоровое лицо Петербурга. Он выглядел настолько красиво и завораживающе, что казалось неправильным разрушать эту идиллию своим появлением. Шаг Москвы замедлился, думалось, что будет неверно даже слишком громко вздохнуть. Хотелось подольше понаблюдать за таким спокойным, но сохраняющим статный вид юношей. – Александр, – Москва всё-таки подошёл ближе, обращая на себя внимание Петербурга, – Рад Вас видеть. Саша слегка кивнул в знак приветствия и мягко улыбнулся: – Взаимно, Михаил Юрьевич, – он с детства называл его по имени-отчеству. Никогда не позволял себе меньшего. Даже сейчас, когда Михаил уже не является его учителем, Петербург продолжает проявлять свое уважение таким образом. С недавних пор своё полное имя из уст столицы, Москва начал ощущать по-другому. С этих же недавних пор, отчаянно хотелось услышать от Александра нечто более фамильярное, но одновременно искреннее, ласковое. Хотелось, чтобы с такой же мягкой улыбкой, Питер однажды нежно произнёс «Миша». – Вы не видели Казань? – впервые за вечер, Мише подумалось, что было неплохо услышать отрицательный ответ, чтобы так и не найти Камалию. Тогда бы он предложил бокал шампанского Петербургу, потом увлёк бы его занимательной беседой, потом пригласил бы выпить с ним в его покоях, а потом… Что-то много сегодня Мише хотелось. А если Москва чего-то хочет, он всегда это получает. – Она была здесь пару минут назад, – Питер немного усмехнулся каким-то своим мыслям, – Вот, веер оставила. Да простит Казань Москву за всё. Но только не за то, что он не воспользуется таким прекрасным моментом. – Вот как…– нет, пропажа подруги его конечно беспокоила, но на данный момент красивый, сияющий под лунным светом Александр, беспокоил чуть больше, – Предлагаю отдать ей его позже. Петербург действительно беспокоил и заставлял волноваться. В конце концов, сегодня Михаил планирует сделать гораздо более смелый ход, чем обычно. Он шагнул ближе, протягивая бокал: – А пока не желаете немного выпить со мной? Это было похоже на игру в шахматы. Сделаешь не правильный ход, оступишься – потеряешь всё: и расположение столицы, и её уважение, и уж тем более, её благосклонность в его сторону. Осталось только понять, а есть ли в этой игре вообще верный ход? Или Москва заведомо проиграл? Серебристые глаза, казалось, засветились таким же мягким светом, что и небесное светило. Белая перчатка вот-вот коснётся стекла, но будто вспомнив что-то, Питер остановился, бегая взглядом по сторонам. – Нет, боюсь, я сегодня не в настроении, – перспектива напоить Александра ускользала “из рук”. Миша не то чтобы любил наблюдать за нетрезвым Петербургом, скорее, ему нравилось, что алкоголь способен хоть немного сдвинуть маску холодной сдержанности и позволял увидеть больше искренности, которой порой очень не хватало нынешнему Питеру. Московский давно начал делить Москву и Санкт-Петербург настоящих от Москвы и Санкт-Петербурга до пожара в тысяча восемьсот двенадцатом. Они нынешние, измененные временем, сильно отличались от них же минувших. И Михаил вроде давно очнулся от своей послепожарной спячки, но продолжал находить всё новые и новые изменения в Александре. Ну и в себе самом тоже. Вот например, минувший Москва никогда бы не проявлял такой настойчивости в раскрепощении Петербурга: – Я полагаю, для этого и нужно выпить, чтобы настроение появилось, – чтобы не выглядеть слишком настойчивым, ему ничего не оставалось кроме как сразить наповал своим единственным, но самым смертельным оружием перед всеми, кого он пытался когда-либо соблазнить – обворожительной улыбкой. Но Александр смотрел куда-то за спину Михаилу и его взгляд даже не удавалось поймать. – Или Вы, Александр, не желаете пить именно со мной? Саша, будто опомнившись, наконец взглянул в голубые глаза, слегка раздражённо сведя брови к переносице. Веер в его руке распахнулся с характерным звуком взмаха, будто птичье крыло раскрылось. – Думаете, я бы придавал такое значение Вашему присутствию? Вот чёрт. Холодный тон столицы слегка остудил пыл. Поведение Александра сильно контрастировало с тем, что Михаил видел раньше. Глаза – точно лунные камушки, пару минут назад смотрели по-другому. Только вчера, выбившуюся из уложенных волос светлую прядку, Питер заправлял за ушко совершенно не так. Месяц назад, отправляя письмо с приглашением в Петербург вместе с письмами государственной важности, Александр выражался гораздо теплее. – Михаил Юрьевич, может Вы бы хотели поговорить со мной о чём-то более важном? – он переложил веер в левую руку. Москва на секунду поджал губы, чувствуя себя странно. Вроде ещё ничего не произошло, но намёк на явное безразличие отчего-то резал, наверное, даже ощутимее чем резал бы возможный отказ. Именно поэтому нужно было действовать смелее. – Да, я хотел бы поговорить о нас с Вами. Вздохнув, одной рукой Саша потёр висок, второй приложил открытый веер к уху. Москва продолжил: – Я достаточно наблюдал за Вами, чтобы сейчас найти в себе наглость пригласить Вас пойти со мной, – Саша немного скосил встревоженный взгляд, обмахиваясь веером, аккуратно, будто невзначай, касаясь им левого уха, – С Вашего согласия, Александр, я бы даже предложил Вам нечто большее, чем бокал шампанского, я отдал бы… – Замолчите сейчас же. «…отдал бы Вам своё сердце» – немое признание осело где-то на губах. Да что же это такое. Неужели Москва настолько ошибся? Только сейчас Михаил заметил, как веер в сложенном состоянии перекочевал от левого уха к губам столицы: “Молчите, нас подслушивают” Они оба знали язык веера. Петербург самостоятельно учил, Москва на опыте понимал. “На опыте” означало на количестве дам, которые имели честь (не имели, получается) флиртовать с Михаилом Московским за спинами мужей. Уж они-то как никто другой пеклись о том, чтобы их маленький секрет никто не узнал. Поэтому язык веера был понятен каждому кавалеру светского общества. – Я помню, что обещал обсудить с Вами реконструкцию Вашего особняка в Москве, – Миша слегка недоуменно поднял бровь, – В конце концов, мы действительно долго откладывали это, понимаю. Попытка Александра перевести разговор в другое русло, казалась несколько нелепой, но Михаил подыграл: – Я готов отдать Вам…часть своего состояния ради этого, – Московский опустил взгляд в пол, надеясь, что они наконец уйдут куда-то в более укромное место. Откровенно, чувствовать себя так по-идиотски не нравилось никому из них, – Это очень важно для меня. Вообще-то ни один особняк в Москве сейчас не был важнее их личного разговора. Александр лёгким движением снова открыл и закрыл веер: “Хочешь меня выслушать?” И выслушать, и сказать, и взять за руку, и может даже сделать ещё что-то более непозволительное, но безумно приятное. Москве хотелось всё. – В таком случае, Михаил, предлагаю обговорить всё в моём кабинете, – Петербург сдержанно улыбнулся, благодаря бывшего наставника за догадливость и веером легонько похлопал себя сбоку по ноге: “Следуйте за мной” – и сразу же передал веер Михаилу верхним концом вперёд. Развернувшись, Александр направился к двери, слыша, как сбоку, но чуть позади, по ковру раздаются такие же шаги. Значит, понял. Москва чувствовал, как против воли губы расползаются в глупой улыбке. Кончики пальцев отчего-то эфемерно покалывало. Вот бы сейчас держать ими не веер, а, например, коснуться в щеки Александра. Провести подушечками пальцев по нежной коже… В конце концов, ему довольно жирно намекнули о возможном шансе воплотить все эти желания в жизнь. И в тот вечер они прошли мимо кабинета.

***

Включенный телевизор, безжалостно оставленный в гостиной, из спальни не был слышен. В тот момент, казалось, ничего не было слышно, кроме частых вздохов и имени сказанного с придыханием. Всего одно: Миша. Москва кстати надеялся, что к этим звукам в ближайшее время прибавятся протяжные стоны Петербурга. – И чем ты сегодня таким занимался? – выдохнул Миша и продолжил губами ласкать нежную кожу живота, спускаясь всё ниже. Они оба были благодарны судьбе, поставившей Москве сокращенный день в пятницу. Вот только из-за вечной занятости, Московский мог игнорировать Петербург находясь в офисе. Именно, что игнорировать – сообщения то он читал. Или отвечал, но с сильной задержкой. Видимо разговоры с офисными планктонами в рабочее время были более в приоритете. Ну то есть Москва на работе занимался работой. Возмутительно. Возможно, решив отомстить разок, или по-случайности, сегодня игнорировал Саша. Миша раздражался ровно до тех пор, пока после работы сам не приехал к драгоценному любовнику. Разнеженный Александр не совсем понял к чему был вопрос, но ответил почти сразу: – Софа приезжала, – Питер равно выдохнул когда Москва мокро провёл языком по выпирающим тазовым косточкам, – Почему спрашиваешь? Миша чуть приподнялся и взглядом указал на маленький веер, лежащий на прикроватной тумбочке. Белый, пластмассовый, украшенный небольшим кружевом. Он ни шёл ни в какое сравнение с расписными аксессуарами прошлых веков, но со своей задачей справлялся неплохо. Петербург уже успел воспользоваться им, пока спасался от новой, мучительной порции летней жары. – Она оставила, надо потом отдать, – как только рука Москвы опустились на резинку домашних штанов, Питер вспомнил, что лучше всего эта рука ощущается в штанах, а не сверху, – Хватит болтать, займись делом. – Какие мы нетерпеливые, – усмехнувшись, Миша стянул штаны вместе с бельём обхватывая пальцами возбуждённый член. Саша не сдержал стона, когда ладонью Москва провёл от головки к основанию, размазывая естественную смазку, и обратно, – Перевернись. Александр слегка разочаровано выдохнул, мол: “опять какие-то движения”, но подвинувшись к изголовью кровати, всё таки перевернулся на живот. Оперевшись на колени, Питер призывно вскинул бёдра, которые Москва, не отказав себе в удовольствии, слегка сжал ладонью. Внезапная мысль ударила в голову: на упругой молочной заднице весьма неплохо бы смотрелись красные следы. Мише собственная мысль понравилась, хоть и показалась несколько пугающей. Может, если аккуратно…в конце концов, если Саше не понравится, он скажет об этом. Михаил щедро смазал пальцы, заранее подготовленной смазкой, и помассировал вход. Когда фаланги начали погружаться внутрь, Питер слегка прогнулся, нетерпеливо ёрзая. – Пожалуйста, давай уже, – Миша продолжал терпеливо растягивать горячие стенки пальцами, имитируя фрикции, на каждую из которых Саша отзывался всхлипами. Красивый изгиб спины, тёмные кудри и круглые ягоды – до чего же красиво и по-сути своей потрясающе: Москва мог любоваться, трогать, гладить, дарить удовольствие, делить его на двоих. Ему было позволено всё. Поэтому сейчас, вытащив пальцы, Миша быстрым движением руки раскатал презерватив и начал медленно входить в любимое тело – вечное осознание таких возможностей тоже приятно будоражило. И входил снова медленно. Аккуратно, давая привыкнуть. Саша шумно выдохнул, и напрягся, резко прогибаясь сильнее, самостоятельно насаживаясь на всю длину. Два стона: один протяжный, другой короткий слились воедино. – Саш…– как же хорошо горячие стенки обхватывали плоть, не было даже жения ругаться за неосторожность. Да и Питеру вроде не больно. Явно напрашивается, чтобы его грубо отодрали и смачно отшлепали. Миша начал входить и выходить под определенным, четко выверенном углом, попадая по простате. Входя до основания, он каждой чувствительной точкой ощущал узкие (даже с растяжкой) стенки. Собственные мысли заглушались своими же выдохами и громкими, ласкающими слух, стонами Питера. Ах, Саша, хоть бы раз горло поберёг. Серые глаза распахнулись, когда Петербург почувствовал как ягодицу обожгло прохладой чего-то жёсткого. Он облокотился на руки и, слегка повернув голову, увидел в Мишиных руках сложенный веер. – Ты…– Миша снова наотмашь ударил боковой частью веера, оставляя красный след, вызывая звонкий стон. Гладкий пластиковый корпус вырисовывал идеальные полосы – совсем не то. Шлёпать рукой – это как обжигать, и не только круглую задницу, но и собственную ладонь. Это чувствовать, ловить кайф от лёгкого жжения. Именно поэтому, небрежно отбросив веер, Москва ударил рукой. Чуть сильнее. Саша открыл рот в немом стоне, когда резкий толчок, сопроводился звонким шлепком. До невозможности эротичные звуки заполонили всю комнату: удары по ягодицам, шлепки бёдер от каждой фрикции, их шумные вздохи и звонкие стенания. Всё смешалось в единую симфонию, заглушая, буквально выбивая все мысли. Хотелось только попросить: – Не…останавливайся, – Питер был на грани. Миша последний раз ударил по любимой (сейчас особенно) заднице, наслаждаясь расцветающим отпечатком собственной руки на нежной коже. И наконец ускорил темп, вбиваясь чаще, доводя их до пика. Обхватив ладонью возбуждённый член Питера, Москве хватило провести по нему пару раз, чтобы Саша кончил с протяжным стоном. Сделав ещё несколько толчков, Миша снова взглянул на покрасневшие полушария – плоды своих трудов и тоже кончил следом. Ну от такой красоты так-то грех не кончить, верно? Самое сложное было съехавшим телам (поехавшим головой) доползти до подушек. Но успешно справившись с этим, они легли восстанавливать дыхание. Сделать этого никто не успел – лежащий на тумбочке телефон начал звонить. – Кто это? – обычно не вовремя всегда звонят Мише, но сегодняшний день был одним сплошным исключением. – Гатчина, – секунды две Саша замыленным, от слезящихся глаз, взглядом пялился на имя контакта, а затем перевёл взгляд на Москву, – Как ты вообще додумался…!? …Использовать чужой веер вместо стека для порки? Да Миша сам не знал, поэтому просто улыбнулся подняв руки в примирительном жесте. – Да, Софочка, – румянец, который уже начал сходить снова окрасил скулы розовым, – Твой веер? Нет, не видел, – Миша прыснул и получил в ответ злобное шиканье, – Может ты его в такси оставила? Судя по тому, что Питер немного расслабился и откинулся головой на подушки, девушка на том конце провода поверила. – Не переживай, если что, купим тебе новый. И всё таки веер штука неудобная. В девятнадцатом веке далеко не все чувства можно было выразить этим дамским аксессуаром. А в двадцать первом, им даже пороть неудобно. Разве что использовать его по назначению, ну, чтобы обмахиваться. Но разве это не скучно? Завершив разговор, Саша отложил телефон и взял в руки веер. Слегка покрутив его, несколько раз раскрыв и закрыв, Питер вынес вердикт: – Раньше делали лучше, – Миша не мог не согласиться. Эта вещь из прошлого, её там делали, ей там самое место. Но точно также как и раньше, что-то в груди взволнованно ёкает, когда правой рукой Петербург закрытым веером указывает на сердце: “Я Вас люблю” – Миша это не по вееру читает, в серых глазах видит. Москва улыбается и кивает головой, придвигаясь чуть ближе. Касается щеки Александра кончиком носа. “Я тоже Вас люблю” Зачем им веер, когда они понимают друг друга без слов?