Плакун-трава

      Калгара раздвинул ветви перед собой рукой, стараясь отыскать тропу. Он потерял путь не менее трех дней назад, и тогда же мир вокруг изменился ещё больше, чем прежде.       Он помнил, как невероятной силы поток воды разбил его родину пополам, разлучая семьи и сердца, и как странные люди пришли, чтобы отобрать их землю. Калгара был сильнейшим воином среди всех, но даже он едва мог сражаться, задыхающийся от незнакомого, чужого воздуха. Они пытались — видят боги, пусть теперь и не осталось в них веры вовсе — защититься, но больше всего он старался добраться до колокола.       Потому что только звон Шандоры мог подсказать Ноланду, где теперь Калгара. — Я поклялся, и я сделаю всё, чтобы исполнить наше обещание, — Калгара положил ладонь на грудь, глядя вперёд, в лесную непроглядную чащу, с решительностью и отчаянием. — Я верю. Мы снова встретимся.       Он помнил, как сражался, отталкивая дочь за спину и крича, чтобы хоть кто-то — не он, так другой — позвонил в колокол. А потом он упал, обессиленный, на землю, и вокруг топтали их дома чужаки.       А когда Калгара снова открыл глаза, лес вокруг казался иным — неуловимо неправильным. Словно бы более ярким, пропитанным неведомой силой, с изобилием едва знакомых животных и птиц. С огоньками светлячков в вечерних сумерках, с обжигающим шаром солнца на рассвете, красящим листья в тёплые оттенки. И воздух вновь пах морской солью (домом), а не почти могильным холодом, как там, наверху.       Калгара снова ступил вперёд, и вдруг его ноги запутались в высоких и хрупких листьях и стеблях. Всего на пару шагов дальше словно из ниоткуда разливалось целое море пурпурных мелких цветков — точно капель крови на траве. А по листьям, нешироким и собранным, словно венчики, катились одна за другой прозрачные капли.       Плакун-трава.       Калгара наклонился, сорвал одно из соцветий — прямо как множество маленьких лучин — вдохнул такой знакомый, но забытый запах, до хрусткой боли в груди. Однажды Ноланд принёс целую охапку этой травы, обозвал как-то глупо, по-умному — дербенник, что ли, — и сготовил не менее трех разных лекарств из корней и стеблей.       А оставшиеся цветочки он сплел в венок и опустил на волосы Калгары, как драгоценную корону, дороже всего золота Шандоры.       Калгара убрал соцветие за ухо, в напоминание о тех дивных и далеких вечерах, и пошёл вперёд, вдоль разросшихся дальше стеблей плакун-травы. Под ногами зажурчал ручей — Ноланд говорил, что этот его любимый дербенник частенько у воды селится. Цветы были столь плотны меж собой и высоки, что почти касались пояса Калгары — он шёл словно среди нежно-пурпурного поля, раздвигая ароматные волны руками. Капли росы, как те самые слёзы, в честь которых их племя траве название дало, покрыли кожу, охладили от горячки.       Вокруг звенел криками зверья лес, по бокам Калгара то и дело видел мельком отблеск шкур и перьев. Птицы пели — не так чудесно, как звон колокола и голос Ноланда за вечерним рассказом о чудесах, что он видел в своём пути, но всё равно странно пленительно. Калгара сначала зашагал быстрее, а потом вовсе побежал, лишь чудом не ломая хрупкие цветы — они словно сами в стороны расступались, открывая путь куда-то вперёд, в сторону закатного солнца. Он не знал, куда так спешил, но сердце тянуло вперед, почти пробивая грудь, как будто стоит задержаться хоть на миг, и всё — дорога будет утеряна, Калгара вновь будет обречён вечно блуждать средь высоких и холодных деревьев в хрустальной капели катящихся по дербеннику слёз.       Плакун-трава расступилась, деревья раздвинулись, едва слышный звон весёлого ручейка затих под ногами. Вглуби лесной чащи стоял маленький домик из старых мшистых бревен, с покатой крышей и чадящей трубой, увитой плющем. В окне тихонько блестел огонёк, едва дрожа за мутной слюдой.       Дверь скрипнула и отворилась. — Не думал, что встречу тебя здесь так скоро, Калгара, — Ноланд улыбнулся, точно не прошло и дня с их последней встречи, словно они не прощались больше, чем для короткой прогулки, словно все ещё что-то между ними горело и заставляло шагать навстречу друг другу. Ноланд улыбнулся, открывая дверь шире, как будто приглашая внутрь, а в руке крепче сжал тугой букет из той самой плакун-травы, что выстелила Калгаре к нему путь. — Разве ты не рад мне, Ноланд? — Калгара шагнул вперёд, почти вплотную, почти прижимаясь грудью к груди, и Монблан не отодвинулся ни на шаг. Лишь глаза его засияли тем особым светом, что раньше вызывало очередное чудо, требующее внимания и исследования. Хотя Калгара мог быть честен хотя бы сам с собой… Ноланд никогда не смотрел на него иначе, чем на чудо. — Странно говорить это здесь и сейчас, но я рад. Я всегда тебе рад, Калгара, — Ноланд протянул ему связку пурпурных цветов, точно множества огоньков из пролитой крови. — И я скучал по тебе. Видят боги, не было ничего, что я хотел бы больше, чем вновь увидеть тебя перед…       И — о, Калгара вдруг понял. В его голове взорвалось осознание — лес вокруг, эта трава и тропа, то, что его едва беспокоил голод за все дни — но он просто наконец шагнул внутрь дома, прижимаясь к Ноланду в крепком, почти до хруста костей, объятии, и, наконец, целуя его впервые. Плакун-трава просыпалась им под ноги, устилая пол красочным ковром.       Губы Ноланда оказались жёсткими от солёных морских бурь, отывчивыми и горячими, как солнце в летний полдень; лучше любой мечты.       Потому что, и в самом деле, какая разница, где и когда, если они наконец-то встретились?