Мы разбиваемся

***

Сотри меня, смотри в меня, Останься... Прости меня За слабость и за то, что я

так странно и отчаянно люблю.

Земфира — Мы разбиваемся

      Под ботинком Лэйн что-то громко хрустнуло. Она медленно и с опаской наклонилась, взглянула на разбитый предмет поближе.       — Что там у тебя случилось? — послышался хриплый голос Дмитрия, идущего где-то спереди.       — Все вроде нормально. Я… наступила на что-то.       — Стой на месте и не двигайся! Еще не хватало, чтобы тебя какой-нибудь древней миной разнесло.       Лэйн как-то горько подумалось, что будь под ее ногой сейчас хоть сто мин, она, на самом-то деле, была бы и не против такого расклада.       Они были на очередном обходе территории, пытались удостовериться в безопасности их ночлега. Лэйн зачем-то вызвалась на дежурство первой, хотя, откровенно говоря, ей бы не мешало поспать, — темно-синие круги плотно залегли под ее глазами и ярко контрастировали на фоне по-нездоровому бледной, почти фарфоровой кожи. Сон, однако, не шел от слова совсем, и все жалкие попытки заснуть в последнее время увенчивались лишь тупым лежанием в спальном мешке и бьющей прямо в лоб головной болью. Работа над расшифровкой из-за этого идиотского состояния тоже застряла на одном проклятом месте.       Тьма. Свет. Мир. Баал, демоны и Орден. Все. Больше ничего нового она не узнала.       Лэйн хотелось себя придушить, ей-богу. С момента отъезда из Роткова прошло уже некоторое время, а она в переводе не продвинулась ни на слово. Это бесило, раздражало, вводило в какой-то беспомощный и пустоголовый ступор, что ни сил, ни какой-то особой мотивации не оставалось.       Дмитрий появился из-за широкого дерева так неожиданно и беззвучно, что казалось, словно его тяжеленные армейские ботинки летели над сугробами. Заботливо укутанный в шарф Анны, он медленно подошел к Лэйн и недовольно скривился, завидев, что та немного, но ослушалась его:       — Сказал же, не двигаться.       — Ты сказал позже, чем я наклонилась.       — Не ёрничай. Дай посмотрю, что там. — Дмитрий цокнул языком, скидывая со своего плеча сумку с ружьем и присаживаясь перед Лэйн на колени. Видеть Генерала с такого ракурса было весьма... непривычно.       Ее щеки заалели.       Мороз, наверное.       Дмитрий оклемался от силы день-два назад, а уже снова взял бразды правления в свои руки, чему Лэйн искренне удивлялась. Как вообще у такого же обычного смертного, как и она, хватало столько сил, а главное, воли продолжать идти вперед вопреки всем состояниям и обстоятельствам? Он же не железный, в конце концов, и не бессмертный, как Каин или Пилеон с Анхеей.       У него прострелено плечо, голова, как обухом, отбита, температура чуть выше 38, а он все угомониться не мог. Не мог дать себе и дня на восстановление, и другим себе помочь не позволял.       Лидер же — все сам. За всех отвечал. Да и толку от него на больничной койке?       Позавчера он был при смерти. Никто не знал, выживет он, или с концами заразится этим блядским вирусом, пожравшим пол-планеты.       Вчера у него был жуткий жар вместе с лихорадкой. Они до сих пор до конца не спали, а этот неугомонный уже рвался в первые ряды на обходы и патрули. Уже снова, как и прежде, командовал всеми.       Анна говорила Дмитрию прямо — он вел себя, как кретин. Лэйн была с этим, к слову, согласна, но предпочитала молчать, от чего-то до ужаса боясь сказать, или хотя бы искренне признаться самой себе, что беспокоилась. Сквозь холодность всех своих эмоций, вопреки дыре на месте сердца и полному отсутствию каких-либо ярких чувств, она и правда ощущала эту глупую, иррациональную тревогу за человека, который в ее тревоге, в принципе, не нуждался.       Точно ли не нуждался?       Лэйн не знала. Не понимала этого.       Казалось, стоит ей только произнести свои опасения вслух — и все тут же обвалится, станет оглушительной правдой, которую все посчитают позором, неуместностью, бредом. Лэйн так не хотела: жизнь в отряде ей только начала нравиться.       И не то, чтобы она боялась чужого осуждения. Нет, на это ей было совершенно плевать. Дело было в самом Дмитрии. В том, что подумает и что скажет именно он.       Лэйн не знала. Не понимала, что он скажет.       Блять...       Ну, и дурость. Не место и не время для этого. У них одна цель — остановить апокалипсис. Все. Ни о чем другом они не должны думать.       — Нормально все. Просто хлам какой-то. — произнес Дмитрий, поднимая наверх голову. Взгляд его был ясным, теплым, несмотря на льдистый цвет радужки.       Он замер на секунду-другую, все еще сидя на коленях перед ногами Лэйн. Всмотрелся в ее розовощекое лицо и приоткрыл губы, будто собираясь что-то сказать, но затем опомнился, глаза отвел и поднялся с земли.       Встал при этом, спрятав свой потемневший взгляд, но при этом так близко, что крошечное расстояние показалось чересчур интимным: девушка была готова поклясться, что ощутила на своей коже чужое горячее дыхание.       Щеки у Лэйн заалели еще сильнее. Вот только градусы Цельсия на термометре неизменно показывали "-19".       "Еще тепло, по сравнению с Ротковым." — в попытке отогнать от себя непрошеные мысли подумалось Лэйн. Она первой отпрянула чуть дальше, и двинула ногой в сторону — предмет, принятый за треклятую мину, наконец-то показался из снега.       — Что это вообще? — прищурившись, спросила она, рассматривая пластмассовые обломки. — Какой-то… магнитофон?       Дмитрий вгляделся внимательнее. В свете фонарика его глаза, казалось, мимолетно блеснули ностальгической искоркой:       — Кассетный плеер. У меня такой в детстве был.              Лэйн от чего-то тут же неосознанно представила маленького Дмитрия, слушающего музыку в огромных, чересчур больших для него наушниках. Представила, как он довольно улыбался, как качал головой в такт песне, пританцовывал. Видела рядом с ним Анну, улыбающуюся широко-широко, хохочущую от нелепых танцев старшего брата. Мельком видела Генерала Ллойда, стоящего где-то в углу, внимательно смотрящего, наблюдающего за своими детьми с улыбкой на губах.       Лэйн представляла себе такое тихое, домашнее, семейное счастье — незаменимое ничем, остающееся в сознании несмываемым следом — родимым пятном.       Представляла и ловила себя на мысли о том, что у самой такого почти не было.       Ей не хотелось думать о том, что у Дмитрия и Анны могло быть такое же серое, блеклое детство, как у нее — детство, проведенное наедине с плюшевым медведем на старой, по-одинокому пустой детской площадке. Детство, проведенное в страхе собственной матери, в постоянной безуспешной попытке доказать ей, что она чего-то стоит.       Лэйн хотелось верить, что, в отличие от нее, они вдвоем были счастливы.       Что он был счастлив. Хоть с кем-то. Хоть когда-то.       Лэйн позволила себе совсем короткую улыбку, а затем тут же одернулась. Странно было все же об этом думать. Казалось, не мог этот холодный, местами грубый и эмоционально закрытый ото всех мужчина вообще когда-либо быть ребенком. Словно он всегда был серьезным взрослым с неподъемным багажом ответственности и боли на израненном сердце.       Он не мог быть простым мальчишкой, бегущим домой с огромным рюкзаком наперевес.       Не мог быть обычным подростком, прогуливающим уроки и курящим свои первые сигареты за школой.       Не мог. Это не он — кто-то другой. Кто-то, кого Генералу пришлось забыть. Кто-то, кого он давным-давно похоронил под каменной плитой глубоко-глубоко внутри.       Дмитрий как-то чересчур тяжело вздохнул, словно что-то неподъемное навалилось ему на плечи. Он снова опустился вниз, к заснеженной земле, и бережно, словно держа в руках самую настоящую драгоценность, поднял обломки плеера.       Лэйн видела — его взгляд сквозил невысказанной печалью.       — Возьму-ка его, — произнес он, закидывая находку в сумку и надевая на здоровое плечо ремешок от ружья. — Попробую починить.       — Ура, будем хоть что-то слушать, кроме причитаний Ноа, — почти не думая, выпалила девушка.       Дмитрий искренне улыбнулся — впервые с того самого момента, как очнулся.

***

      Огонь, едва ли потрескивая, догорал в камине.       Лэйн прикрыла от усталости глаза. Втянула в легкие прогретый воздух — тепло приятно закололо по всему телу.       В общей комнате, кроме самой Лэйн, не было никого. Полная тишина и спокойствие. Оно, конечно, и понятно: время было глубоко за полночь, и почти все обитатели базы "Адам" давным-давно дрыхли на своих койках — настолько жестких и неудобных, что на утро все мышцы до единой стягивало тупой, ноющей болью.       В спальнике в промозглом лесу, думалось Лэйн, и то комфортнее было.       Решение не спать вообще, даже на такой неудобной кровати, — несомненно глупое решение, о котором на утро Лэйн пожалеет, но сейчас, честно говоря, ей было плевать. Уснуть бы все равно не вышло: в голове, будто заевшая пластинка, крутилось слишком много ненужных мыслей. Слишком много мешающих факторов, отвлекающих от важного, препятствующих ее работе и миссии.       "Много факторов". Ага, как же.       Всего один, на самом деле. Определенный, конкретный. С колючим, ледяным взглядом и шрамом над верхней губой. Наверняка, спящий в данный момент в комнате через два коридора.       Стоп.       Хватит. Нельзя.       Спасение, перевод, апокалипсис, спасение, перевод, апокалипсис... Лэйн из раза в раз повторяла про себя эти три слова. Тихонько, будто мантру, нашептывала под нос, чтобы вернуться в реальность, чтобы не забыться, не потеряться. Чтобы сосредоточиться.       Выходило плохо.       Шершавая страница древнего фолианта под пальцами соскользнула, закрылась.       Огонь плавно нарезал последние круги по тлеющей в камине древесине, тускло освещая и отбрасывая причудливые тени на голые стены и бледное лицо девушки. Пахло хвоей, травяным чаем и чем-то сладким, отдаленно напоминающим свежую домашнюю выпечку, хотя, очевидно, такими изысками здешняя столовая похвастаться не могла. Дай бог, на кухне окажется сухой ломоть хлеба, и на этом спасибо.       С уст сорвался недовольно-усталый вздох, и Лэйн отложила книгу в сторону.       "Все равно бесполезно. Я только зря мучаюсь," — рвано подумалось девушке.       Хотелось завыть белугой, а от чего конкретно — неясно. Кислотой это дурацкое, без конца ноющее под ребрами чувство расползалось по внутренностям, сжигало едкостью органы и кости, и Лэйн никак не могла распознать это ощущение. Не могла понять его причину, почему оно так до одури жглось, почему приходилось терпеть, с силой сжав зубы.       По-че-му?       Ответа никак не находилось.       Одно было только ясно — ощущать это было в разы больнее, чем привычную пустоту — в пустоте не было ни грамма боли. Она максимально понятна, проста и знакома почти каждому человеку. Как сухой факт или данность, она просто была. Ничего более.       В отличие от поселившегося у Лэйн чувства где-то в районе солнечного сплетения. Самое странное, оно становилось сильнее, неконтролируемей от одного лишь упоминания о человеке — от одного лишь его имени.       Дмитрий.       Блять…       Лэйн невольно зажмурилась, наклонилась вперед и беспомощно спрятала лицо в ладони.       О нем она, в самом деле, запретила себе думать. Нельзя — так шипение под кожей становилось громче, так невозможно было ни на чем сфокусироваться, невозможно было просто быть. Хотелось бросить на него хотя бы мимолетный взгляд, как-то невзначай, почти случайно дотронуться. Узнать, как он.       "Просто вежливость, ничего более," — думала сначала Лэйн.       "Просто беспокойство. Как за лидера отряда, конечно же," — размышляла она потом.       "Просто тревога. Как за человека спасшего меня, " — переубеждала она себя.       Просто. Просто, блять.       Ни черта не просто, милая Лэйн. Ты — по уши в дерьме.       Это чувство уже забытое. Чувство странное. Чувство едва ли оставшееся под сердцем. Чувство невозможное, ненужное — за-пре-ще-нно-е.       Лэйн не стала произносить его название даже про себя. Побоялась.       Она резко встала, пытаясь отогнать нахлынувшие мысли. С силой сжала у корней волосы, приводя себя в чувство. Прикрыв глаза, задышала тяжелее, глубже, а разумом все равно упиралась в тупик. Ходила по чертовому замкнутому кругу: чем больше она пыталась не думать о Дмитрии, тем напористей он лез в ее голову.       Дырявое сердце в очередной раз заныло. Может стоило признаться в очевидном хотя бы самой себе?       Лэйн не знала. Лучше от этого или хуже.       С Дмитрием они сейчас виделись редко — он по большей части теперь находился с Донован и приближенными к ней учеными. Лэйн же, даже будучи единственной, кто мог расшифровать "Книгу Апокалипсиса", в такие круги больше не пускали: она до сих пор помнит гадкое и такое едкое, что не отмоешься, "ты всего лишь лаборант, занимайся своей работой и не лезь в чужую", сказанное в ее сторону основательницей базы. Было мерзко, но затаивать обиду на эту своенравную и наглую женщину было по-настоящему бесполезно — ей было искренне плевать.       Пересекались они с Генералом теперь лишь в столовой, и то, далеко не каждый день, — так, раза два-три в неделю, — да и разговоры, как назло в эти короткие перерывы на обед или ужин не шли.       "Интересно, с ним все хорошо? Как его плечо? А что говорят врачи насчет..?"       Да, твою ж мать. Снова забылась.       Это было так странно — учиться чувствовать все заново. А еще страшно. И больно, но в данном случае это вполне нормально: когда твой спектр эмоций резко расширяется с полной апатии до хотя бы глухого милосердия, то, наверняка, ты чувствуешь контраст. Контраст, словно душ с переключением горячо-холодно — с непривычки и с нулевой закалкой, мягко говоря, неприятно.       Лэйн выдохнула.       В голове в очередной раз появился образ сидящего у ее ног Генерала. В ту ночь, когда они отыскали в лесу старый сломанный плеер, они в последний раз были наедине, и с горечью на языке девушка наконец признала для себя — ей так не хватало этого. Не хватало его.       Перед глазами — синева ночного леса и снег, размеренно падающий на землю. На пальцах — колючий мороз, а на порозовевших щеках — дыхание. Чужое, учащенное, тяжелое из-за пяти слоев одежды и шерстяного шарфа, так плотно обвивавшего шею. Дыхание горячее, нездоровое, сбитое. Дыхание, из-за которого Лэйн стало теплее, и из-за которого она вся залилась краской.       В своих мыслях она не отошла ни на шаг. Она по-прежнему стояла там, в глухом лесу, перед Дмитрием, и буквально чувствовала его осторожные касания по своим щекам. Представляла, как она сама легонько ведет пальцем по его скуле, как дотрагивается до волос. Представляла его губы на своих, почти физически ощущала эти жаркие поцелуи, а вместе с ними легкий и приятный до одури трепет, заполняющий ее до самых краев.       Непонятно, было ли это окончательным признанием своих эмоций или же очередной попыткой заткнуть тоненький голосок запрещенного чувства, но Лэйн на ватных ногах ринулась в темноту коридора.       Огонь в камине, казалось, подбадривающе мигнул, и, вспыхнув последний раз, потух.       Боже, она, и правда, была по уши в дерьме.

***

      Два коридора налево. Шестая комната справа.       Все это расстояние Лэйн прошла так, словно бывала там каждый божий день. Мгновение, второе, третье, и она уже стояла перед заветной дверью. На деле, однако, комната Дмитрия всегда была для Лэйн, как под замком — почти как заблокированная территория в старых компьютерных играх, в которые девушка так любила играть в детстве.       Глубоко вдохнула. Выдохнула. Решалась так, словно собиралась прыгнуть вниз с отвесной скалы.       Она подняла руку со сжатым кулаком вверх, занесла ее над дверью. Задумалась:       "А что, если он спит? Время уже позднее. Может, стоит поговорить завтра?"       В следующий же миг нахмурилась, покачала в неодобрении головой.       "Завтра я уже передумаю. Или сейчас, или никогда."       Сейчас или никогда.       Сейчас или...       За дверью вдруг послышался грохот — настолько громкий и пугающий, что Лэйн даже толком и сообразить не успела, что делать. На каком-то полу-адреналиновом, полупаническом порыве, мгновенно захватившем ее разум, она дернула за металлическую ручку, от шока даже не удивляясь тому, что та так легко поддалась, ввалилась в комнату и...       Обнаружила Дмитрия, со злостью швыряющего в стену предметы со своего рабочего стола.       От увиденного Лэйн остолбенела. Застыла на месте, не шевелясь, будто статуя. До этого она уже видела Генерала злым, и прекрасно представляла, каким он бывал в гневе — безжалостно холодным, непреклонным и бесстрастным. Далеко не таким: не в его это характере, бить несчастную канцелярию о стену.       Дмитрий стоял спиной ко входу и, похоже, совсем не замечал, что в его комнату бесцеремонно ворвалась незваная гостья. Его движения были рваными, несвойственно эмоциональными, полными какой-то животной, загнанной дикости и неукротимого огня. Казалось, попадешься ему в поле зрения, и он сначала разорвет тебя собственными руками, а потом просто перетрет в прах.       Вот только Лэйн от чего-то страшно не было. Скорее…       Больно.       "О, нет…"       Когда на рабочем столе ничего не осталось, Дмитрий облокотился на край сбитыми костяшками и, опустив подбородок к груди, сгорбился. Тяжело задышал: с каждым новым выдохом его широкие плечи заметно опускались ниже.       Он выглядел разбитым. Все еще, несомненно, сильным, но отчего-то беспомощным, поломанным и уставшим настолько, что сердце от одного только взгляда на его поникший, ссутулившийся силуэт сжималось спазмом.       Лэйн не знала, что ей делать. У нее еще был шанс уйти, улизнуть, оставшись незамеченной. Разум неустанно твердил об этом, орал и бил планом отхода прямо по лбу, но тело упрямо отказывалось что-то предпринимать.       "Уходи! Пока он не заметил! Прячься, чтобы не пришлось объясняться! Беги, если не хочешь сломаться сама!       Беги, если хочешь выжить!"       Но она все стояла на месте. Просто-напросто не смогла бросить его. Не сейчас — не тогда, когда он выглядел так надломлено, изможденно, даже хрупко.       Время словно остановилось. Мгновение, и Лэйн, не думая, почти машинально кинулась вперед, прямо навстречу Дмитрию. Ее руки нежно, с какой-то обезоруживающей аккуратностью обвили торс мужчины со спины, на что тот, на секунду опешив, застыл, будто его натурально прибило на месте гвоздями. Сцепив спереди свои ладони в крепкий замок, Лэйн прижалась щекой к напряженной спине Дмитрия, а тот не издавая ни звука, казалось, задержал дыхание. От неожиданности его руки неловко повисли в воздухе, но Лэйн точно знала — он не мог не понять, кому принадлежали эти вечно холодные пальцы, так рьяно сжимающие его футболку.       Она не знала, что терзало его душу. Не понимала, что творилось в его голове, да и если честно, вряд ли бы поняла: она в своих собственных мыслях мало могла разобраться, что уж там говорить про чужие.       Но по какой-то из причин, то и дело ускальзывающих от Лэйн, залезть в голову Генерала стало одним из ее самых заветных желаний.       Ей было странно обнимать Дмитрия.       Еще страннее было почувствовать, что он обнял ее в ответ.       Он накрыл своими теплыми ладонями ее ледяные, сжал крепко, отчаянно, и сгорбился чуть сильнее, словно кто-то невидимый врезал ему поддых. Оно для Дмитрия, наверное, так и было: неожиданная нежность захватывала дух и ощущалась, как трение наждачки по кровавым мозолям.       Лэйн это тоже почувствовала. В груди в миг защемило.       От любви не должно быть так больно. От привязанности не должно быть так страшно.       Не должно быть, но было. В норме все эти чувства остались где-то в прошлой жизни, а в нынешних реалиях, когда доверять нельзя было даже самому себе, они были самым настоящим проклятьем. Проклятьем, которое не просто сведет в могилу, не просто погубит, но которое раздавит, разрушит тебя, как человека. Которое наживую вспорет брюхо, вытащит все внутренности наружу и будет, весело причмокивая, копаться в них, словно ребенок в песочнице. Которое причинит такие боль и страдания, что смерть с могильной сыростью и восьмью цифрами на кресте покажется настоящим благословением.       Лэйн прикрыла глаза, вслушиваясь, как под ее ухом билось чужое сердце. Неосознанно она огладила большим пальцем шрам на предплечье Дмитрия, вжалась в его крепкую спину и до ужаса боялась отпустить.       Она цеплялась за это проклятье, как за спасательный круг. Знала, что круг налит ртутью и сталью, знала, что потонет из-за него, но все равно тянулась навстречу.       "Хватит. Перестань.       Неправильно. Нельзя. Запрещено."       — Лэйн…       Хриплый голос вернул обратно в реальность, заставил боязливо расцепить хватку. Дмитрий медленно повернулся к Лэйн, и она робко подняла глаза наверх, на его лицо: взгляд Генерала был стеклянно пустым и до больного печальным.        Он снова стоял на том же расстоянии. Снова по ее коже перекатывалось его горячее дыхание, снова ее щеки заливались предательскими румянцем. Лэйн всерьез начало казаться, что комната вокруг них сменилась лесом, а с постепенно чернеющего и покрывающегося звездами потолка-неба медленно посыпался снег.       Наваждение. Чересчур реальное, осязаемое, крутящееся прямо на кончиках пальцев.       От этого и становилось еще страшнее.       — Я не починил.       — Что..?       — Плеер. Я не смог его починить.       Легкий кивок в сторону заставил Лэйн получше вглядеться в хлам, разбитый Дмитрием о стену: вместе с потрепанными книгами, карандашами и самодельной пепельницей из-под жестяной банки кофе валялись знакомые пластиковые обломки.        Точнее, то, что от них осталось.       — Там половины деталей не хватало, — глухо продолжил Дмитрий. —  Я думал, как приедем, найду им замену на базе, но... в итоге, почти ничего не нашел.       Он тяжело вздохнул. Холодный взгляд потемнел и утоп в тоске.       Но Дмитрий все равно смотрел прямо, глаза в глаза, храбро принимая свою участь — принимая свою часть проклятья.       Лэйн почти до крови закусила внутреннюю часть щеки, а потом шепотом спросила, напоследок окинув взглядом обломки еще раз:       — Тебе это было важно? Починить его?       Генерал, не раздумывая, кивнул. Для юлений в этой погруженной в полумрак комнате не осталось никакого места.       — Почему?       — Я ведь говорил. В детстве такой же был. Хотелось... поностальгировать, что ли. Глупо, знаю, но это как навязчивая идея. Все лезла и лезла в голову.       Лэйн понимающе хмыкнула: уж про навязчивые идеи и мешающие факторы она знала не понаслышке.       Она невольно вспомнила про мальчишку, бегущего домой со школы, и подростка, кашляющего от сигаретного дыма. Оказывается, она ошибалась: они оба были реальны и оба были живы — в нем, в Дмитрии. Он не прятал их под холодный могильный камень, не убивал в себе и не забывал, оставляя где-то далеко в прошлом. Накладываясь друг на друга, словно фотография с двойной экспозицией, и мальчишка, и юноша сходились в одного человека, мужчину, уже давным-давно выросшего, пережившего миллион кошмаров наяву, потерявшего почти весь свой мир, но...       Все еще боровшегося. И обреченно ищущего тепла — ища ее тепла.       Ее ли?       Лэйн всей душой надеялась, что да.       — Ты же знаешь, что не все вещи можно починить? — многозначительно сорвалось с ее губ.       Лед в глазах Дмитрия утвердительно блеснул, а ладони заметно задрожали, и Лэйн, осмелев, взяла его за руки. Генерал не сопротивлялся, наоборот, придвинулся ближе, и чуть помедлив, приник лбом к плечу девушки.       — Мне его мама подарила, — прошептал он. Слова остались у Лэйн на коже где-то рядом с ключицами. — Успела до смерти.       — Апокалипсис? — осторожно уточнила Лэйн.       — Нет, рак. Мне было 13, когда она заболела. Умерла через два года, — Дмитрий чуть приподнял подбородок; его цепкий взгляд осязаемо прошелся по изгибу шеи, вызывая у Лэйн волну мурашек. — Я уже забыл ее голос, и как она выглядела. А этот дурацкий плеер помню. Пиздец какой-то.       Лэйн понимающе кивнула. Своих родных она уже тоже почти позабыла, и внутри от этого становилось еще неприятнее. Она поспешила сменить тему:       — Много музыки слушал?       — Не очень. У меня была одна единственная кассета, которую я заслушал до дыр. Потом уже надобность в них пропала — появился телефон, и музыку было удобнее на нем слушать.       — Помнишь, хотя бы одну песню с той кассеты?              — Конечно.       — Споешь?       Дмитрий рассмеялся — тихо, хрипло, устало. Промычал что-то отдаленно смахивающее на "из меня хреновый певец" и замолк, снова пряча взгляд в плече Лэйн.       Он, и правда, не был железным.       Просто человек. Маленький, ничтожный, по сравнению с тем, с чем он боролся.       Лэйн невольно поджала губы: ее дырявое сердце, напрочь забывшее, растерявшее три года назад все простые человеческие эмоции, впервые за все это время наполнилось сочувствием.       И внезапно, будто в подтверждение мыслей о "нежелезности", она ощутила, как на коже вместе с теплотой дыхания, того самого дыхания, осталась холодная влага — всего лишь пара соленых льдинок.       Сил на большее у Генерала, похоже, не осталось.       — Черт, я так устал... — голос Дмитрия захрипел сильнее прежнего, а объятия сделались еще отчаянней, еще крепче. Дышать стало тяжело, но это было сущей мелочью.       Глаза у самой Лэйн от такой трогательной откровенности тоже непривычно защипало. Хотелось заверить, показать, что все хорошо, что она была рядом и никуда не собиралась.       — Знаю. Я здесь, и не уйду, пока не станет легче.       Дмитрий тягуче выдохнул:       — Останься и потом. Останься насовсем. Пожалуйста.       Лэйн, показалось, что бездонная дыра в ее сердце с болью начала затягиваться, рубцеваться. Хотелось завыть от такой необъяснимой смеси нежности и страдания.       — Хорошо. Значит, насовсем.        Она наконец призналась себе. Себе и, похоже, одновременно ему.       Запрещенное чувство с таким сахарным названием "влюбленность" перестало стоять за ярко-красным знаком запрета.       Лэйн повернула голову чуть вбок, оставила невесомый поцелуй на виске Генерала. Перенесла одну из ладоней на его затылок, и медленно, размеренно и монотонно начала гладить по коротким волосам.       Прямо как представляла тогда, в лесу.       Снег с потолка-неба прямо физически ощутился на коже.       За окном громко гудел ветер. Тихий, облегченный вздох Дмитрия почти потонул в этом шуме.       От него пахло мылом, немного спиртом и мятой. Странная смесь запахов, но Лэйн она нравилась.       Он прижал ее к себе сильнее, стиснул в своих крепких, исполосованных ножевыми ранениями руками и поцеловал — жадно, горячо, почти голодно, так, словно вечность ждал этого. Провел языком по нижней губе и ладони на поясницу перенес, пальцами незаметно цепляя край короткой футболки и проникая под нее.       Теплое прикосновение рук обожгло неприкрытую кожу. Рук, в которых так привычно и естественно, прямо как влитой, лежал приклад винтовки. Рук, которые, казалось, никогда не были способны на подобную нежность или ласку. Рук военного, генерала — убийцы.       "Такая чушь."       Лэйн не верилось в это. Совсем.       Вот же, он стоял тут, рядом. Стоял и обреченно тянулся к ней навстречу так, как тянутся к самому заветному. Словно он был бесцеремонным грабителем, а она — самым дорогим и хрупким сокровищем на свете.       Здесь, в этой маленькой холодной комнате со скудным освещением жестокость испарялась от легких поглаживаний по волосам и спине. Здесь исчезало прошлое, здесь растворялась в чуткости боль, а кровь, по локти окрасившая руки, легко и раз и навсегда смывалась обыкновенной водой. Они стояли на месте, и, обнимаясь, отдавали себя друг другу — с поцелуями отдавали свой разум, свои мысли, свою ласку и ту недостающую любовь, что была потеряна ими обоими где-то в прошлом.       Без остатка. Без ожиданий. Без корысти. Чтобы спастись, они делили между собой кислород, поднимая со дна осадок ротковского дежавю. Цеплялись за пальцы. Сжимали друг другу плечи и мягко гладили по шее.       Рисковали, очень сильно, ведь апокалипсис — не место для любви. Нужно было держаться в стороне, обходить друг друга за километр…       "Поздно. Мы уже разбиваемся."        Лэйн ощутила, как текущие по ее щекам слезы коснулись губ. Поцелуй стал соленым на вкус.       Дмитрий ослабил хватку, отпрянул, кидая на девушку обеспокоенный взгляд.       — Больно? — он поспешил стереть с ее щек влагу: бережно провел по скулам большими пальцами, поцеловал родинку под глазом, оставил ладонь сбоку шеи. Посмотрел вкрадчиво, встревоженно, искренне.       Лэйн улыбнулась в ответ.       — Нет, нет, все хорошо… — с хрипотцой в голосе начала она, накрывая своей ладонью его, прижимаясь к ней щекой, и с какой-то необъятной благодарностью и чуткостью целуя его разбитые костяшки на пальцах. — Прости… прости меня.       — Глупая, — беззлобно ответил Дмитрий, садясь в кресло, стоявшее от них в шаге, и утягивая Лэйн за руку. — За что?       Ответ вертелся на языке, но озвучить его было ужасно страшно.       Но, как же неожиданно, страх тут же растаял в воздухе, стоило Генералу посмотреть на нее снизу. В его глазах отражались теплые блики от лампы, а на щеках слегка блестели остатки слез: неясно чьих — то ли Лэйн, то ли его собственных.       В ушах фантомно зазвенело разбитое стекло.       "Все. Точно разбились."       — За слабость. И за то, что люблю.       Дмитрий расплылся в улыбке, будто довольный кот, и потянул ее за руку, усаживая к себе на колени:       — В таком случае, я тоже должен просить прощения.

***