полеты во сне и наяву

***

      — С Днем Рождения! С Днем Рождения-я!!! Ура!!!       Это была всего лишь шутка. Чан знал это с самого начала. Она началась еще с год назад, когда он случайно увел девушку у одного из своих друзей. Девушку Чанбина. И хотя у них и был между собой уговор, что Чанбина никто не трогает, потому что огрести потом можно было по первое число, но Чан уверял себя, что он тут был не при делах. Просто так получилось.       Чанбин тогда жутко обиделся, хотя потом и смеялся громче всех. Он эту шутку затеял. Этот подарок.       — Да вы все тут с ума посходили!       — Открывай!       Чану подарили робота. Андроида. Игрушку. Куклу. Идеальную. Инопланетной почти что, небывалой внешности.       Идеальную.       Практически во всем.       Судя по всему, на фабрике, на стадии покраски — сломалась машина. Распылитель, который должен был сделать кожу по цвету как две капли воды похожей на человеческую со всеми ее живописными оттенками, сломался или забился или что там вообще могло с ним случиться. Но факт остается фактом — когда пластиковая упаковка была снята, и тяжелый кусок полиэтилена с шумом упал на пол, все радостные крики смолкли, как по взмаху руки.       Пронесся разочарованный вздох.       Брак.       Сделанный по специальному заказу, по специальным лекалам, один в своем роде — андроид — был бракованный. Причем на самом видном месте — на идеально заостренном личике краска плохо распылилась, плохо смешалась, пошла пятнами — крохотными, маленькими, неравномерными, похожими на веснушки.       — Вот ведь бли-ин… — протянул кто-то, но Чан, потрясенный, поспешил перебить.       — Нет, нет, все в порядке. Разве так не должно быть? Думаю, так и должно быть. Все супер. Спасибо вам всем большое. Это… Вау. Да, это, конечно… что-то.       Он сухо рассмеялся. Уши у него горели. Он ожидал чего угодно, но не этого. Конечно же, он вместе со всеми хотел посмеяться над обычной надувной секс-куклой, обернутой как что-то действительно значимое, как-то, чего он успел достичь к своим годам, как символ его вечных интрижек. Но кто-то подкинул идею — такие уж давным-давно устарели, ими уже никто и не пользовался-то. Так и зачем тогда тратиться на нее, когда можно приобрести что-нибудь эдакое, какую-нибудь эксклюзивную штучку — насолить подороже, с подковыркой — смешнее ведь будет.       Смешно было.       Первые полчаса.       Кто-то, кажется, все тот же Чанбин, настаивал на том, чтобы Чан включил андроида прямо там, не сходя с места, всем хотелось посмотреть, что будет. Но Чан все увиливал — мол, с настройками надо сначала разобраться, а для него это займет кучу времени, да и вообще — как будто искусственный член удивит хоть кого-то из присутствующих. Чан умел уходить от ответа, если ему это действительно было нужно.       Чанбин в итоге отстал.       Все ушли.       Чан остался один.       Ну, или почти один.       Квартира на самом верху высотного здания была просторной — пентхаус, на одно только содержание которого уходила добрая половина все не кончавшегося банковского счета, был теперь завален всякой праздничной мишурой, одноразовыми стаканчиками и коробками из-под пиццы. Одна стена раздвижными стеклянными панелями выходила на крышу — небольшую веранду, в непогоду обдуваемую всем ветрами, а теперь — черневшую на фоне огней города. Чан вздохнул. Потер шею под воротом рубашки, прогоняя крадущиеся по спине и плечам мурашки. Это было странное ощущение — андроид стоял около дивана, все еще по колено в пластике, похожий больше на экспонат из музея восковых фигур, чем на работающую машину. С человеческим силуэтом, конечностями и чертами — но стоял он неподвижно и бездыханно. От этого бросало в дрожь.       Чан видел этих андроидов на улицах, на специальных парковках, идущих за своими владельцами, нагруженные пакетами и покупками, работающих на самых тяжелых работах и не чувствующих усталости. Он общался с андроидами и раньше, но только как с работниками, как с обычными подчиненными, и не более того, что предусматривал протокол: получить данные и отдать новый приказ. И хотя людям свойственно привыкать ко всему, Чану все еще становилось не по себе, когда он видел сразу несколько одинаковых, сделанных по одному лекалу, лиц.       И вот теперь такое лицо было прямо перед ним. Правда, Чан никогда не видел никого даже отдаленно похожего на него, но волоски на руках вставали дыбом, стоило ему только представить, что это лицо откроет глаза и заговорит с ним. Чану не хотелось подходить к нему ближе, чем это было абсолютно необходимо, но что-то тянуло его к нему, притягивало так, что он не мог оторвать взгляд.       Если бы не голубой диод на виске — он бы не смог их различать. И это пугало.       «Инструкция по применению»       Чан бросил ярко горевший планшет с инструкцией обратно на диван. Ему нужно было прийти в себя. Но что бы он ни делал, куда бы ни шел и куда бы ни смотрел — его взгляд все равно возвращался к неподвижно стоящей фигуре посреди комнаты. Разумеется, они жили в ту эпоху, когда технологический прогресс двигался семимильными шагами, и каждая машина, каждый второй пылесос был жутко навороченным всякими примочками. Ничего такого теперь произойти не могло. И все же Чану на ум лезли все просмотренные когда-либо ужастики, где вот такая вот безобидная на вид статуэточка начинала двигаться, стоило главному герою отвернуться. Чан мотал головой, пытаясь отвлечься, отогнать этот образ, но все равно нет-нет, да и натыкался на него глазами.       — Да в конце-то концов…       Его раздражала собственная нерешительность.       Сначала он думал просто упаковать андроида обратно и пусть себе стоит. Но мысль оставить его вот так просто стоять посреди квартиры, или обосраться в следующий раз, когда ему понадобится что-нибудь в кладовке - не очень-то радовала. И Чан разрывался между желанием отправить его обратно в чрево «Киберлайф» и сбагрить первому попавшемуся на улице прохожему.       Он взял в руки планшет.       «Инструкция по применению. Пользуйтесь вашим личным HR500 с удовольствием!»       Чану, по большей части, было все равно как его им пользоваться. Он этого делать не собирался. Ему не нужен был ни андроид, ни помощник, с каким угодно функциями, как не нужно было и всего остального. Ему вполне хватало робота-пылесоса. Он и его-то периодически заряжать забывал.       Название модели, серийный номер, дата сборки, название и характеристики операционной системы, дата установки и последнего обновления по — у Чана было полное ощущение, что ему просто подарили новенький телефон.       Наверное, им двигало все то же любопытство, что двигало первобытными людьми миллионы лет назад. Наверное, это то, что двигало большинством людей. Потому что когда его «новенький телефон» замигал голубым огоньком диода на виске и открыл глаза, Чан невольно отпрянул. Страх перед неизвестным был тоже первобытным.       Андроид уставился незрячим взглядом прямо перед собой. Моргнул один раз, другой, и потом — прямо Чану в душу. У него глаза были разные. Черт его знает, куда смотрели на сборке, черт знает, куда смотрел Чанбин, раз уж это была его затея, — но глаза у этого андроида были разные. Один карий — почти что черный, пронзительный, а второй — непонятного желтого цвета, как будто посеревший, как будто выцветший. Чан запаниковал на пустом месте и принялся судорожно листать инструкцию — а дальше-то что?       — Так, э-э… Черт, да где же это? А, вот. Так, нужно тебя как-то назвать. Господи, вот ведь мне проблем на голову не хватало. Может быть, черт, может, ты знаешь, как тебя зовут?       — Меня зовут Феликс, — глубоким низким голосом проговорил андроид.       Чан удивленно поднял голову. Феликс? Что ж, хоть об этом уже кто-то позаботился. Только с настройками голоса — то ли сам Чан, то ли настройщик на производстве — все-таки напортачил. Он предложил Феликсу сесть.       — Так, Феликс, послушай-ка меня, — Чан начал, но что говорить дальше — не знал. Совсем, — Ну, начнем того, что у меня тут был День Рождения сегодня, и…       — С Днем Рождения, — улыбнулся андроид. Его диод вдруг мигнул, — Только я еще не знаю, как тебя зовут. Не скажешь мне свое имя, чтобы я зарегистрировал его?       — Чан. Меня зовут Чан, — выдавил из себя Чан.       — С Днем Рождения, Чан, — снова той же улыбкой улыбнулся Феликс. Чана перекосило.       — Э-э, да, спасибо. Слушай, да, день рождения — это, конечно, здорово, но дело в том, что мне подарили подарок, и, честно говоря, я понятия не имею что с этим подарком делать.       — Что за подарок? — Феликс склонил голову на бок. И Чан, недолго думая, сделал единственное, что мог — пальцами-пистолетами указал на Феликса. Он очень надеялся, что такая умная машина поймет такой глупый знак. И Феликс понял, судя по тому, как диод, до этого ровно горевший голубым светом на его виске, вдруг снова замигал. Это заняло меньше секунды.       — Я понял. Что ж, как покупатель, ты всегда можешь вернуть товар в ближайшем магазине «Киберлайф». Если срок гарантийного талона истек, то компенсации, в размере полной стоимости…              — Стоп, стоп, стоп! — замахал руками Чан, — Давай-ка притормозим на минутку. Я тебя возвращать не собираюсь. Пока что, по крайней мере. У меня даже чека нет. В смысле, хотя бы пару дней, для приличия, ты должен побыть у меня, правильно? Иначе просто как-то не хорошо получится. Дареному коню в зубы не смотрят вроде бы, да, так же говорится?       — Как скажешь, Чан, — все с той же улыбкой проговорил Феликс.       — Да, ладно. Хорошо. Но на это время я все еще не знаю куда тебя тут приткнуть. Понятия не имею. Что — ну, вот, что ты, например, умеешь?       — Мне перечислить список моих навыков? — и Феликс, не дожидаясь ответа, начал говорить так, будто читал по невидимой бумажке перед глазами, — HR500 создан для удовлетворения физических и сексуальных потребностей человека, может выполнять функции полового партнера в соответствии с желаниями…       — Так, нет, все, хватит, я понял!!! — Чан вспыхнул, почувствовал, как уши у него загорелись, — Давай, давай мы просто забудем об этом, как тебе такое?       Феликс склонил голову набок, снова, как будто в любопытстве, голубой огонек снова замигал.       — Как скажешь, Чан.       — Хорошо, да. Отлично, — Чан протер вспотевшие ладони о растянутые на коленках джинсы, — Ну, хорошо, может быть есть что-то еще?       Феликс улыбнулся. Выражение его лица было абсолютно пустым, как маска — маска фарфоровой куклы, попавшей в руки ребенку, разбрызгавшему на нее краски, — и Чана от этого дрожь пробирала.       Но глаза… Глаза изучали его. Следили за малейшим движением, улавливали каждую эмоцию. Глаза моргали, словно повторяя за Чаном. Хотя сам Чан и был абсолютно уверен в том, что ему абсолютно не нужно было это делать, если бы не программа где-то там, внутри.       — Тела секс-андроидов, или андроидов-партнеров запрограммированы выделять жидкость, похожую на смазку, чтобы улучшить и облегчить процесс…       — Боже… — Чан уронил голову на руки и простонал. Он не знал куда деваться, — Если бы знал — я бы рожу им набил, честное слово.       Феликс остановился и внимательно посмотрел на него. Чан чувствовал, как воспламеняются волосы у него на макушке. Ровно там, где — он был уверен — через пару лет будет нехилая такая плешь.       — Я говорю что-то не то?       — Да нет, — неуверенно протянул Чан, явно не подумав над этим достаточно, — Нет, просто… Слушай, давай начистоту? Мне это все не нужно — вот это все замечательно конечно — типа, вау, до чего дошел прогресс, но мне это не нужно. Я уже говорил — это была просто шутка.       — Я понял, — беззаботно продолжал Феликс, — Как я уже говорил — у тебя не такой уж большой выбор. Каждому андроиду присвоен уникальный серийный номер, а этот номер привязан к владельцу. Данные все время обновляются, и просто так избавиться от андроида не получится, только, если, разумеется, не сдать обратно компании.       — И что тогда?       — Есть несколько вариантов развития событий. Бракованным андроидам либо перепрошивают систему и выставляют на повторную продажу по уцененной цене, либо отправят на склад, а оттуда — на производство, чтобы разобрать на запчасти. В обоих случаях им надо сначала вскрыть андроида, чтобы найти брак или ошибку программы. Что было бы довольно обидно, потому что мое тело и внешность была сгенерирована так, чтобы выглядеть максимально привлекательно для партнера.       — Обидно, да, конечно… — задумчиво протянул Чан, усиленно делая вид, что понимал в этом хоть что-то и что его не мутит от одного этого набора слов. Именно в той последовательности, в какой Феликс их произнес. Ему по большому счету было откровенно наплевать, что там с Феликсом случится. И хотя воспринимать его как машину было довольно сложно, мысль о возможности «передарить» его кому-то, кому объективно нужнее, не покидала его голову. Для Чана найти партнера на одну ночь — никакого труда не составляло.       Но и Чанбин должен был увидеть, или хотя бы услышать о том, что его шалость удалась.       — Слушай, все это звучит жутковато, я не уверен, что мой желудок сейчас выдержит еще хотя бы одну такую мысль. Давай мы отложим это дело до завтра, а? Только, — Чан запнулся, — Давай без всего этого, ладно?       — Я так понимаю, что ты имеешь в виду мои основные функции.       — Да, точно, их. Ну то есть — ну вот совсем.       — Хорошо, Чан, — улыбнулся Феликс. С морщинками вокруг разноцветных глаза и растянувшейся кожей вокруг идеальных зубов.       Чану хотелось хорошенько проспаться.       — Тогда…       — Какие функции я должен буду выполнять?       — Да. Точно. Об этом, — Чан снова потер ладони, с опаской поглядывая на уже теперь своего андроида, как будто тот мог его послать куда подальше, встать и уйти, — Ты, ну, например, ты мог бы сделать что-нибудь по дому, пока меня нет. Можешь заниматься чем угодно — все, что найдешь — твое.       Чан оборвал сам себя и вдруг очень серьезно задумался.       — Кроме моего шкафа. И кровати. И вещей. И… вообще, в левую дверь не заходи, ладно? Договорились?       Феликс моргнул одновременно со своим диодом.       — Мне нужно отправить запрос на скачивание дополнительных настроек для этого. Отправить?       — Давай.       Не то чтобы к этому было трудно привыкнуть. Наоборот, Чан привык к этому очень и очень быстро, потому что, разумеется, на следующий день ему думать о бесхозном андроиде не хотелось, как и об андроидах в принципе. И спустя всего каких-то жалких пару дней, ему стало казаться это само собой разумеющимся, что у него появился такой смышленый и расторопный домработник, который смотрел своими разными глазами всегда как-то удивленно и всегда улыбался. Всегда вежлив и услужлив — как тут не привыкнуть. Это не могло не нравиться. Это было удобно.       Шутка — шуткой, а вещь полезная.       Иногда, правда, мешающая.       Они ввалились в квартиру одним шевелящимся клубком, едва не свалившись на пол и совершенно не в состоянии оторваться друг от друга даже на мгновение. Дверь захлопнулась только потому, что к ней прижались два тела. Руки были везде — в волосах, на и под одеждой, нетерпеливые, жадные. Губы умоляли «скорее, скорее». Куртки и сумки кое-как свалились с плеч тяжелым грузом, туфли — каблуками об пол. Сделать даже один шаг казалось невозможным. И все же…       — Добрый вечер, Чан.       Черт возьми.       Чан забыл.       — Черт…       Он вздрогнул всем телом и медленно отодвинул свою спутницу от себя, разрывая объятия.       — Извини, я сейчас… Это ж надо было… Эм, эй, Феликс? Иди-ка сюда на минуточку.       Чану никогда раньше не приходилось задумываться о том, насколько он привык к тому, что живет один. О том, что его никто не ждет. Что ни с кем не надо договариваться. О том, как быстро он привык к этому. Теперь же, чувствуя острый пронзительный взгляд, он не мог не чувствовать странное, уже знакомое стеснение.       Он сгреб его под локоть и оттащил подальше, где его шипения в пол голоса и сквозь зубы не было бы слышно.       — Слушай… У меня компания на сегодня. Ну, так получилось. Совершенно неожиданно, честное слово…       — Это я уже понял, Чан, — улыбнулся Феликс и заговорщически наклонился ближе, вторя его голосу, — А почему мы шепчемся?       Чан прокашлялся.       — Потому что я забыл предупредить… э-э, — Чан щелкнул пальцами, помахал рукой в воздухе, возвел глаза к потолку — но ничто не могло ему помочь, — Черт, у меня очень плохо с именами, но — в двух словах, я не сказал ей, что здесь еще кто-то есть. Поэтому не мог бы ты, ну — скрыться? Ненадолго. На вечер. Ну, до утра.       — Конечно, Чан. Как скажешь.       Чан пошарил глазами вокруг, ища, куда бы можно было припрятать его новую игрушку. Он не мог просто выставить его на улицу — попросить пойти прогуляться ненадолго — это было равносильно тому, если бы он кинул свою машину перед подъездом и забыл включить сигнализацию. Не дай Бог украдут.       Секрет хорошо убранной двухкомнатной квартиры в том, что она трехкомнатная. Это общеизвестная истина. В эту третью комнату сваливается весь ненужный и раздражающий глаз хлам, все то, что не успели убрать или распихать куда попало до прихода гостей. Вот и Феликс оказался среди этих вещей. Феликс оказался этой вещью. Чан запихнул его туда с единственной просьбой: «Просто займи себя чем-нибудь. Делай что хочешь. Хочешь, не знаю, фильм посмотри какой-нибудь. Только — тс-с». И теперь Феликс с любопытством разглядывал завалы картонных коробок — сложенных и так и не вынесенных на мусорку, и даже не распакованных, заклеенных скотчем, оставшихся, судя по всему, с переезда. На каркасе кровати валялась пыльная одежда. Матрас стоял у стены. Пустой шкаф был распахнут настежь.       — Я могу отключить любые исходящие извне звуки. И если тебя это беспокоит, я не буду слышать ничего, пока вы занимаетесь сексом.       Феликсу не надо объяснять, Феликс понятливый, сообразительный малый. Чан уставился на него во все глаза. Такого он еще не слышал.       — Ты действительно можешь сделать что-то подобное?       — Могу.       — Ладно. Делай что хочешь, можешь заняться чем угодно — все, что здесь есть — в твоем распоряжении. Хочешь — копайся здесь, хочешь — фильмы смотри — что хочешь.       Сначала Феликс слышал приглушенные голоса из гостиной. Успел увидеть промелькнувший на веранде женский силуэт, и услышать звон бокалов. Но потом отвернулся и действительно отключил звук. Он оказался в тишине. Он не мог слышать своих шагов, не мог слышать того, как его руки касались стены, ткани, металла. И хотя он наперед знал каждую текстуру — это безусловно было странное ощущение — быть полностью оглушенным.       Он будто снова оказался там — в темноте и тишине, когда он был глух и слеп когда по нему, по его рукам и ногам ползали металлические змеи с острыми, металлическими жалами и голубой кровью, когда новые ощущения появлялись стянутыми резиновыми проводами и пластиковыми панелями. Когда его куда-то несло, словно по течению бурной реки.       Он все еще помнил это.       В коробках были вещи. Много старых вещей. Много старых забытых вещей. Там была посуда: старые даже не распакованные сервизы и вазы. Фотографии — электронные экраны с выцветшими пикселями. Там были яркие шарики и разноцветная мишура — новогодние украшения, которыми уже давно никто не пользовался. Там были книги в старых, затершихся и потемневших переплетах со страницами, пожелтевшими от времени. Там была одежда. Женская одежда.       Всему этому — грош цена. Такие вещи разбросаны по заброшенным домам или давно сгнили на свалках. Но Чан это хранил. Для него это имело какую-то ценность.       Феликсу нравилось ощущать шершавые страницы подушечками пальцев. Ему нравилось щупать разную ткань. Ему нравился запах пыли. Но еще больше ему нравилось, как хрустит старая бумага, как шуршит мишура и старые газеты с новостями десятилетней давности, которыми были устланы коробки.       Понравилось бы.       Он бы и рад включить звук и услышать все это, но никак не мог этого сделать. Чан так сказал, и он не мог его ослушаться.       Он провел над этими коробками несколько часов. Взял книгу — не смог удержаться от любопытства, когда перед ним было такое сокровище. Все книги уже давно стали электронными.       Книга, несомненно, была странная. Того, что в ней описывалось, не могло происходить на самом деле никогда. Конечно, только если драконы не были механизированы в средние века. Феликс усмехнулся дате выпуска тиража на обратной стороне переплета — это все не более, чем выдумка, воображение, слишком разгулявшаяся фантазия автора, бессмыслица. Такой же набор картинок, который он составляет себе в голове, когда ничем не занят — просто так, чтобы не скучать.       Такое только детям может нравиться.       Там же был и пыльный телевизор. Точнее это был не совсем телевизор, но установка мощного проектора, который у Феликса так и не получилось включить. Закоротило контакт. Феликс заказал новую деталь, стоило ему только моргнуть.       Коробка рядом была открыта, и, очевидно, иногда даже использовалась. Она была доверху завалена одинаковыми плоскими коробочками с дисками — старыми играми и фильмами. Феликс рассматривал их с большим интересом. Запоминал названия и актеров. Попробовал найти одно из самых кричащих названий в интернете, и к своему удивлению — нашел.       Он не заметил, как пролетела ночь. И только открыв глаза, прокрутив очередную киноленту, и отчаянно щурясь, увидел — там, среди блеклых, синеватых высоток Детройта, и дрожащей сизой дымки, пробивалось бледное осеннее солнце. По прогнозам синоптиков этот день должен был быть еще холоднее. Но — солнечным.       Феликс этого не чувствовал.       Одно из окон комнатки выходило на веранду под другим углом, и Феликс мог прекрасно видеть то, что происходило в темной гостиной так же, как и на промокшей от ночного дождя плитах балкона.       Он только сейчас это заметил.       Ночью был дождь.       Он не слышал дождя.       Но тут едва заметное движение привлекло его внимание. На перила балкона села крохотная черная птичка. Вся в мелких крапинках, как в каплях дождя, села, кутя головкой и смешно перебирая лапками по холодному и скользкому металлу.       «Дрозд»       Феликс не сразу отдал себе отчет, как встал с жесткого каркаса, отложил книгу и медленно двинулся к двери. Ему хотелось рассмотреть поближе. Ему хотелось даже, может быть, взять его в руки.       Дрозд смотрел, казалось, прямо на него своим глазом — черной блестящей бусинкой. Он открыл клюв, но Феликс не услышал звука.       Он опомнился. Уже утро. Он мог включить звук. Он мог слышать.       Он ожидал, что его оглушит на мгновение, что ему потребуется пару секунд, чтобы настроиться на нужную частоту. Но — нет. Здесь, наверху, шум медленно просыпающегося, но все еще сонного города, сливался в равномерный глухой гул, доносившийся оттуда, откуда-то снизу. В квартире было тихо. Феликс приложил ладонь к холодному стеклу. Оно осталось таким же холодным вокруг его пальцев — ни отпечатков, не запотевшего силуэта.       Дрозд чирикнул, подпрыгнул на тонких лапках и взмыл в небо. Феликс потерял его из виду.       Снаружи послышались тихие голоса, хлопнула входная дверь. За ним никто не пришел. Феликс поправил фирменный пиджак на плечах и вышел в гостиную. Нужно было начинать день. Теперь это была одна из его обязанностей.       Жесткий прорезиненный воротничок не мог душить его, но очень стеснял движения — поворачивать голову было совершенно неудобно. Феликсу намного больше по душе была та одежда, в которой его доставили — одни трусы с нашивкой «Киберлайф» — но зато точно ничего лишнего и ничего не мешает. Зато как же Чан обрадовался, когда увидел, что в комплекте обязательно шла одежда. Как наряды для новой девчачьей куклы. Хочешь поиграть в переодевания? Пожалуйста, милости просим. Только учти, что твоя новая кукла всегда должна носить знаки отличия на людях.       Феликс улыбнулся, прокручивая видеопленку воспоминаний.       Он находил Чана забавным.       И довольно неряшливым.       Но он так спешно просил Феликса одеться, что это не могло не веселить. И так же методично каждый день теперь спрашивал его:       — А тебе нигде не жмет? Разве в этом удобно?       А Феликс так же методично отвечал:       — А ты бы предпочел видеть меня вообще без всего?       Ему не нужно было придумывать что-то остроумное — все ответы уже были заложены в программе. Но они подходили идеально для того, чтобы Чан смутился и отстал ровно на двадцать четыре часа, а Феликс — повеселился.       Девушка, на ходу пытаясь втиснуться в каблуки и ругаясь на бесполезный разрядившийся кусок пластика в ее руке, потребовала такси и только вскользь глянув на Феликса, нашла нужным сообщить, что «таких, как он» еще не видела в продаже.       Феликс улыбнулся и пожелал ей хорошего дня, закрывая за ней дверь квартиры.       Днем из-за низко нависших осенних туч выглянуло солнце, заливая своим светом всю комнату. Но нашел намного более занимательным наблюдать за тем, как желтые прямоугольники света двигаются по идеально начищенному полу. Как тени вытягиваются. Как его ступни, икры, колени, бедра, туловище постепенно проступают в солнечном свету. Феликс смотрел на него щурясь и прикрывая глаза рукой, как сделал бы каждый другой на его месте.       — Как провел ночь? — безо всякой задней мысли спросил Чан, засев за крошечным круглым столиком на кухне с коробкой дешевой китайской лапши. Феликс улыбнулся.       — Хорошо. Я разобрал пару коробок. Надеюсь, это ничего?       Чан безразлично пожал плечами.       — Проектор на телевизоре сломался — я заказал новую деталь. Но мне удалось все-таки посмотреть пару фильмов. Ну, где-то около тысячи. Но мне показалось просто удивительным, что…       Чан поперхнулся лапшой.       — Что? В смысле, около тысячи чего?       — Фильмов.       Чан прокашлялся и выпучил глаза, пытаясь понять, что только что услышал. Диод на виске Феликса замигал. Он не мог понять, чему Чан так удивился.       — Ты попросил меня занять себя чем-нибудь, пока вы занимались сексом. Я посмотрел фильм. Я могу усваивать информацию очень быстро и мне не обязательно смотреть что-то на такой медленной скорости, на которой смотрят люди. Это же просто картинки.       — Это… это все, конечно, прекрасно. Но зачем?       — Для обхвата большего количества информации. Мне стало интересно.       Чан хмыкнул, отставляя коробку с лапшой со смешно воткнутыми в нее палочками.       — Но ведь кино не для этого смотрят.       — Я знаю.       — Да, конечно, но, — Феликс склонил голову на бок. Диод замигал. Кажется, ему действительно было интересно, — Все-таки люди делают это больше ради удовольствия. Для кого-то это эстетическое удовольствие и им достаточно одного кадра во всем фильме, чтобы он стал их фаворитом на всю жизнь. Для кого-то важен захватывающий сюжет. Люди наслаждаются просмотром. В смысле, что некоторые же растягивают удовольствие, ждут выхода новых сезонов, серий и так далее. Это приносит им радость.       Феликс улыбнулся.       — Да, думаю, это имеет смысл. Хоть и много времени занимает, но я понимаю.       — Мы можем вместо что-нибудь посмотреть, если хочешь.       И Чан, кажется, сказал прежде, чем успел даже подумать, о чем говорит, потому что он выглядел удивленным своими словами намного больше Феликса. Тот лишь снова улыбнулся.       — Если ты предлагаешь — конечно, Чан.       Выбор кино не составил особого труда — у Феликса про запас было подготовлено с десяток вариантов. Хотя поиск незначительно осложнялся тем, что большую часть этого списка он уже успел посмотреть.       Они посмотрели один фильм. Потом еще один. Потом еще. Чан все что-то рассказывал и рассказывал, и получал от этого несомненное удовольствие — не каждый день приходится поучать и без того разумную машину.       Потом это совершенно незаметно вошло в привычку. Чан ни за что бы не подумал, что они так быстро подружатся. Что они могут подружиться.       — Классно, наверное, когда у тебя компьютер в башке.       — Не очень.       — Это почему это?       — Полагаю, кто-то может назвать меня всезнайкой из-за этого.       Чан рассмеялся.       — Ты точно пересмотрел старых школьных комедий.       — Я даже не знаю, кто мне их подсовывает постоянно! — с неизменной улыбкой съязвил Феликс, забавляясь возмущению Чана.       — Как я могу тебе что-то подсовывать, я же не могу залезть к тебе в голову! У тебя ж там суперкомпьютер. Поди хакни, вон.       Чан редко слышал, как Феликс смеялся. Сначала он думал, что это и вовсе в их программе не заложено — слишком сильная эмоция для выражения, слишком много волокон задействует, и все — просто слишком. Но потом Феликс вдруг прыснул и рассмеялся, и грань реальности между андроидом и человеком для Чана размылась еще больше — из едва заметной она превратилась в призрачную. Это не могло не пугать. Но Чан предпочитал об этом не думать. Как и о большинстве других вещей.       — Ну а что, тебе совсем не понравилось вчерашние наши посиделки?       Феликс неуверенно пожал плечами.       — Это было… Познавательно. Я смотрел как будто в замедленной съемке.       Чан рассмеялся, откидывая голову на спинку дивана.       — Да, нудятина та еще, согласен.       — Часть, где главная героиня видела сон, показалась мне наиболее интересной.       — Почему?       Феликс развернулся к нему всем корпусом.       — Ты же знаешь, андроидам не нужен сон. Некоторые могут имитировать сон, как и я, чтобы партнеру рядом было комфортнее. Но все же я не могу видеть сны. Я не могу знать, действительно ли все так, как показано в фильме, но это правда интересно.       Чан задумался, закидывая руки за голову.       — У всех по-разному. Кто-то действительно видит очень четкую картинку, целую историю, повествование, очень яркое, красочное, может быть даже сумасшедшее. Во сне может быть то, что наяву невозможно физически. Сны могут быть от первого лица, а может быть и так, что человек видит себя со стороны. А еще он может и вовсе снов не видеть.       — Разве так бывает? Я читал, что большинство людей просто не запоминает того, что воображение подсовывает им ночью, и думают, что не видят снов.       — Да все может быть. Сны могут быть очень изматывающими, знаешь ли. Особенно, если тебе снится какой-то экшн: погоня там, или сражение. Или, например полет?       — Полет?       — Ну, это скорее свободное падение. Худшее чувство в мире — просыпаться от того, что чувствуешь, что ты падаешь.       — Такое тоже может присниться?       Чан пожал плечами. Он видел желтый свет, мигающий на чужом виске, и его это забавляло. Веселило то, что он не понимает.       — Знаю. Но это так. Мне одно время постоянно такое снилось — представляешь, каждую ночь — кошмары? Это было ужасно.       — Да, — задумчиво протянул Феликс, — и правда ужасно. Я могу попробовать спроецировать картинку и посмотреть, как это.       — Но само-то чувство ты ведь не можешь спроецировать, — улыбнулся Чан, — Хотя в реальной жизни это здорово. Как-то пару лет назад мы с друзьями летали в отпуск. У кого-то тогда была такая, знаешь, идея фикс — прыгнуть с парашютом. Погоди, а кто же тогда с нами был… Дай-ка вспомню. Субин был, Черен была точно, она любит такое — Минхо точно не было, он бы ни за что не согласился, он высоты боится, — Чанбин тоже был, разумеется — куда ж без него. И — да, мы прыгали с самолета, с инструктором, как в старые добрые времена. Весело было.       Феликс улыбался, пока слушал его. Но его улыбка постепенно таяла, а диод все время мигал желтым, не переставая.       — Андроидам запрещено заниматься таким.       Чан знал это. Он тогда даже удивился, что и пилот, и инструктор были самыми настоящими людьми, когда среди консультантов в магазине уже давно ни одного живого дышащего человека нельзя было найти.       Был один случай. «Киберлайф» выпустила специально подготовленную линейку андроидов-пилотов и андроидов-водителей пассажирского транспорта. Возмущений и протестов тогда было — ужас сколько, но они настояли на своем и первый поезд, управляемый андроидом, вышел в рейс. Пока это были поезда метро — все было спокойно — расписание соблюдалось с точностью до секунды. Но когда пошел поезд дальнего следования — черт знает, что тогда взбрело этому андроиду в голову, что ему почудилось, но только полиция специальная комиссия все в той же «Киберлайф» выяснила, что поезд сошел с рельс не случайно. Ту серию забраковали и отправили в утиль. Производство прекратили.       — Я хотел бы. Я хотел бы тоже… — Чану показалось, что он видел, как на долю секунды диод моргнул красным. Но ведь ему это только показалось. Феликс замялся и не закончил предложения, что уже само по себе было странно.       Чан и сам не мог ожидать, что его эти слова как-то зацепят. Он сам мог получить все и ото всех, чего бы только не пожелал, а потому не желал ничего. Он плыл по течению, позволяя себе просто нестись неведомо куда. Если его куда-то звали — он шел. Что-то предлагали — он брал.       Все просто.       Но теперь эта его пресыщенность столкнулась с загадкой — Чану все время казалось, что Феликс чего-то не договаривает, что-то скрывает за этой вечной улыбкой и отговорками, обозначенными протоколом.       Чану не нужен был еще один друг. Он жил один, он выбрал это. Он не заводил долгосрочных отношений — больше нет, — и довольствовался связями на одну ночь — ему этого было более чем достаточно. Но вот совершенно некстати и невпопад появился Феликс, и Чан внезапно стал задумываться над тем, чему раньше даже значения не придавал. Он начал наблюдать за своей новой игрушкой. За куклой для больших мальчиков.       Кукла была красивой.       Кукла была идеальной.       Кукла была странной.       У этой куклы голова как будто плохо держалась на плечах и все время норовила наклониться куда-то вбок. А лицо — испещрено брызгами заводской краски.       — Почему ты не используешь меня по назначению?       Пугающие слова. Когда они просто мелькают в голове, в мыслях — ничего особенного, особенно по отношению к машине, пускай и разумной. Но то, как эта машина произнесла их, сам факт того, что он задавал такой вопрос, заставляло волоски на шее Чана встать дыбом.       — Не хочу.       Огонек на виске замигал. Ни тени удивления на фарфоровом лице.       — Тогда зачем я тебе нужен?       Чан не ответил. Ему нечего было отвечать. Это изначально была не его идея — и идея эта была плохая, и он знал, он знал это прекрасно, но все равно согласился. Потому что ему было все равно. Весело же.       И теперь, слыша только молчание в ответ, кукла прищурилась и расплылась в улыбке.       — Я тебе не нужен.       Почему он улыбался — Чан не мог бы сказать даже под дулом пистолета. Он не мог понять удовольствия, которое, очевидно, приносила эта ненужность. И не особо-то хотел понимать.       И все же ему до чертиков было интересно, способен ли Феликс испытывать человеческие чувства. Потому что если оно выглядит как человек, пахнет как человек и ощущается, как человек — это наверняка человек. Потому что его улыбка выглядела в такие моменты пугающе человеческой.       Только спустя какое-то время Чан заметил, что на ушах Феликса тоже были эти дурацкие веснушки. Ему показалось это чудом, но только никак не техники. Ему показалось это настолько замечательным, что ему захотелось прикоснуться к этому. Но сделать этого просто так — он не мог, а потому не удержался, протянул руку, и заправил прядку всегда светлых, всегда одной длины, волос за аккуратное ушко.       Феликс вздрогнул от неожиданности, поднял голову, взглянул на него как-то странно, будто бы не мог предвидеть и рассчитать этого. Но тут же улыбнулся.       Чан не мог не улыбнуться в ответ.       Но этот разговор продолжился спустя всего пару дней, когда ни с того ни с сего Феликс вдруг спросил:       — Тогда почему бы тебе просто не отпустить меня?       Чан обернулся, уставился на него во все глаза. Феликс улыбался, сощурив глаза. Как всегда — одной и той же улыбкой. Эта улыбка никогда не была злобной, но было в ней что-то еще. И Чан никак не мог уловить — что.       — Тебе такая идея даже в голову не приходила, правда?       — Я не… нет, в смысле, конечно, если ты хочешь — пожалуйста, но я… Я не знаю. Куда ты пойдешь? Бездомного андроида на улице быстро найдут и — Бог знает что они с тобой тогда сделают.       — Ты знаешь, что они со мной сделают.       Чан поджал губы. Феликс говорил бесстрастно, как будто его это вовсе не касалось, и потому от этих слов становилось еще более жутко.       — Разве ты хочешь, чтобы с тобой это случилось?       — Я не приношу пользы и не используюсь по назначению — от меня все равно проку никакого.       — Но тебя с большой вероятностью больше никогда не включат. Если, конечно, тебя не купит какой-нибудь коллекционер, или… — Феликс смотрел на него нахмурив брови и Чан сдался, — Да, я явно не знаю о чем говорю. Но разве ты этого хочешь? Мне казалось, тебе нравится смотреть за птичками.       Феликс молчал долго. Смотрел в окно, в сумерки осеннего вечера, и медленно покачал головой. Чан удовлетворенно вздохнул.       — Тогда просто оставайся со мной, хорошо?       — Хорошо, Чан.       Иногда Чан чувствовал себя странно. Сначала он представлялся себе драконом, охраняющим найденное золото. Но эта иллюзия развеялась так же быстро, как и появилась, и на ее месте предстал маленький жалкий и жадный гоблин, который не то, что с кем-то делиться, но даже показывать не хотел что-то такое, что у него было за пазухой.       Что-то драгоценное.       Чану казалось, у него действительно было что-то такое, чего не было ни у кого больше. И будь то от чувства жадной ревности, или же от простого нежелания видеть, как что-то, что по закону принадлежало ему, прислуживает кому-то другому, но он всегда старался спрятать Феликса от чужих глаз. Он никогда не считал, что к нему ходит много народу. Но оказалось, что всяких друзей, знакомых, коллег, зашедших по работе, или даже соседей снизу, оказалось предостаточно для того, чтобы Феликс разобрал и рассортировал все пыльные коробки и обустроил себе в маленькой комнатке небольшое пространство, где он мог ходить, ни обо что не ударяясь и сидеть, не удерживая баланс на металлическом каркасе кровати.       У Феликса появилась своя комната. И Чан не возражал.       Андроиды не спят — Чан успел это выучить, каждый раз пугаясь до усрачки, когда выходил ночью в туалет и видел сидящую на диване фигуру, открытыми, пустыми глазами, смотревшую перед собой. Пускай Феликс и мог имитировать сон, но это все еще не имело никакого смысла, пока не приносило ему ни удовольствия, ни настоящих снов. Чан предложил ему составлять собственные «фильмы» — набор картинок или коротких роликов, из доступных ему ресурсов, когда он закрывал глаза.       Феликсу это нравилось. Ему это очень нравилось, хоть он и понятия не имел как это делать сначала. Чану же он обычно за завтраком рассказывал, что смотрел прошедшей ночью. Они вместе стали называть это снами.

***

      В этот раз, как и много раз до этого, смс от Чанбина о том, что он не сможет подъехать, замотался, — пришло в самый последний момент.       «Ничего страшного»       «Ничего нового»       Однако это неминуемо значило, что компания должна была собраться не самая приятная. Чан не имел ничего против этих людей — он может и рад бы поболтать с ними, но только вдвоем, с глазу на глаз. Когда же все они собирались одной вместе – это был его самый страшный кошмар. Это было невыносимо. Но страшнее всего было то, что он даже не замечал, как его самого начинало затягивать в пучину этого болота. Что-то такое просачивалось ему под кожу, проникало в кровь, вынося на свет самое мерзкое, что в нем только было. И то, что он начинал красочно врать направо и налево о том, чего никогда не было и быть заведомо не могло — только цветочки.       В данном случае, — и это было неизбежно — он начал рассказывать небылицы о Феликсе. О том, как пользуется своим подарком. Проблема была в том, что если до этого он еще не видел, как далеко зашла эта шутка, то только теперь у него как будто начали открываться глаза.       — А, может, дашь попользоваться?       — Мы можем пустить его по рукам, почему бы и нет? Я тоже хочу попробовать.              — А твоя жена случайно не будет против?       — А мы и ее подключим, в чем проблема? Ей тоже не помешает поразвлечься. А то она в последнее время все не в духе.       Доступ в клуб «Эдем» был далеко не у всех, даже из круга общения Чана — кто-то мог когда-то провиниться, нарушить правило клуба. Да и деньги тратить впустую никто не хотел, особенно когда — вот, под рукой — прекрасная и бесплатная возможность, которой так и хотелось воспользоваться.       Чан слишком поздно понял, что перестарался.       И из самых лучших побуждений и пробудившейся совести решил попробовать исправить ситуацию.       — Не думаю, что у вас что-то получится, ребят. Я вообще-то собирался отключить его.       — Что?!       — Почему это?       Чан почесал в затылке и пошловато ухмыльнулся       — Нагрузки не выдерживает.       И его тошнило от самого себя, его несло неведомо куда, но и остановиться он не мог. Он молился всем богам, которых знал, чтобы Феликс ничего из этого не слышал.       Ему насилу удалось спровадить шумную компанию, разгулявшуюся не на шутку. До того, что кто-то тяжелыми ручищами начал долбиться в - слава Богу - закрытую дверь комнаты и орать благим матом такие вещи, за которые Чану точно влетит потом от соседей. Но Чан погладил себя по головке за то, что запер дверь, и готов был сдержать любой удар.       — Ну хоть одним глазком дай посмотреть! Тебе жалко, что ли?       — Да ты чего, может он у него сейчас в наручниках на кровати и с…       — Так я и хочу посмотреть!       — Поздно уже, — вымученно процедил Чан, — В другой раз.       Один нерадивый пытался прорваться, но Чан остановил его. Силой. И нежничать он не стал.       — Или ты действительно хочешь, чтобы я рассказал Дженни, чем ты занимаешься каждую пятницу с семи и до одиннадцати, вместо корпоративной летучки?       Парня перекосило от злости. Он цокнул языком и смерил Чана презрительным взглядом с головы до пят.       — А ты тот еще мудак, а?       Чан улыбнулся. Просто улыбнулся.       — Теперь, когда ты это, наконец, запомнил, — и он наклонился вперед, нависая страшной тенью, — Пошел вон.       Дверь закрылась. Замок щелкнул. Чан выдохнул.       Он облажался. Он очень сильно облажался. По-крупному. Но это было бы правдой, только если бы речь шла о человеке, о настоящем живом и дышащем человеке, так ведь? Андроиду-то что. Даже если он и слышал.       — Феликс?       Он позвал несмело, будто бы опасаясь, что Феликс действительно отзовется на его голос. Как бы он себя ни успокаивал — легче на душе не становилось. В рту чувствовался привкус кислоты и гнили. В захламленной комнатке — никого. Чан нахмурился. В спальне — тоже никого. Сердце подскочило к горлу — Феликс не мог просто вот так исчезнуть. Даже чтобы уйти — ему пришлось бы пройти через гостиную. Но стеклянная стена, выходившая на веранду, была занавешена светонепроницаемыми шторами — они так и не открыли их после того, как чуть не сжарились под вечерним солнцем. И может быть, только может быть…       — Фе…       Чан хотел окликнуть его, но звук застрял у него в горле.       Феликс стоял там, опираясь локтями о перила и низко склонившись над поднимавшимся снизу адским заревом. Чан тихонько раздвинул двери и вышел к нему. Холодный, влажный осенний воздух остудил его тут же, заморозил легкие и пальцы ног, заставил зубы застучать. Он давал ему опомниться, прийти в себя перед тем, как сказать хоть слово. Но Феликс опередил его.       — Красиво.       Чан взглянул на него. Он не мог видеть его лицо, он не мог видеть колечко диода, он видел только высоко поднятые плечи, совсем по-человечески выпирающие под теплой толстовкой лопатки, и неряшливый пучок волос. Толстовку он сам дал - не мог больше смотреть на этот фирменный резиновый ужас.       Внизу же — бесконечные потоки машин, непрерывно текущие по идеально высчитанным бетонно-асфальтовым венам. Бесконечное множество неоновых вывесок и фонарей, сливающихся в одно яркое мигающее марево. Крошечные черные точки людей, снующих в этом мареве. В этом мареве огни многоэтажек, как маяки в море, загорались и гасли, формируя неповторимые узоры. Внизу город даже не думал засыпать.       Чан кивнул.       — Красиво.       Ему было отчаянно холодно. Он чувствовал, как трясется подбородок.       — Почему тут так высоко? Почему ты выбрал жить так высоко?       Чан не выбирал. Это должно было быть… по-другому. Все должно было быть иначе. Когда-то.       — Тут потише. И вид красивый. Я тоже люблю тут стоять и смотреть.       — Ни разу тебя здесь не видел, — Чан захлопнул рот так, что зубы чуть крошиться не начали. Туше. Но Феликс как будто не обращал внимания. Как будто ему было все равно. Прямо как Чану, — Скоро пойдет дождь.       Чан прокашлялся. Покачался на носках. Побарабанил пальцами по перилам. Растер ладонями плечи. Ему было холодно. Он намного с большей охотой вернулся бы внутрь, но чувство вины давило на плечи и не давало уйти просто так.       — Ну и компашка там сегодня собралась — ужас! Страшные люди, — смешок вышел чуть надтреснутым. Сухим.       — Разве? Кажется, вы повеселились.       — А что, слышно было?       — В соседнем доме.       Чан явно переигрывал. Чану было стыдно.       — Вот ведь черт, — он низко свесил голову, лбом упираясь в лед металла и отчаянно пытаясь придумать, какими же словами он будет выкручиваться теперь, — Слушай, я не хотел, чтобы это звучало так, честное слово, я…       — Если ты хотел меня отключить с самого начала, то, наверное, не стоило тянуть так долго, — спокойно перебил его Феликс.       — Да нет же! Ну нет, ну ты — ты же слышал, что они говорили, я не мог позволить им добраться до тебя. Что бы это ни значило.       — Ты сам себе перечишь. Меня для этого создали. И мы не друзья, чтобы ты меня защищал, мы не приятели, и ты совсем не должен чувствовать себя плохо из-за своих слов. Это нормально. Так должно быть. В следующий раз не стоит выгораживать меня. Дай другим поиграться.       Феликс говорил как-то глухо, но Чану казалось, что это все из-за шума ночного города, что он просто плохо слышит. Но Феликс вдруг выпрямился и обернулся. Чан не удержался и ахнул, потому что в отсветах электрических огней и неоновых вывесок там, внизу, на щеках Феликса горели огненные дорожки — следы слез, которые он даже не пытался скрыть. Слезы испуга, может быть — слезы ненависти.       — Феликс, ты что?..       Чан напрочь забыл, что сказал ему не включать звук, пока он сам за ним не придет. Чан забыл, даже не подумал о том, что Феликс мог ослушаться его. Он увидел слезы — самые настоящие. Его рука сама потянулась, чтобы проверить, удостовериться, что ему это все не мерещится. Но его пальцы стали вдруг мокрыми, коснувшись чужой щеки, а Феликс зло утер глаза.       — Дождь. Я же говорил.       Капля упала Чану на макушку. На нос. Скатилась по плечу.       — Прости, — вдруг вырвалось у него, — Я наговорил кучу глупостей. Я не имел права такое говорить. И они тоже.       Феликс только фыркнул и снова утер щеку ладонью.       — Можешь говорить что хочешь. Ты не можешь задеть мои чувства или что-то вроде того. Забыл?       — Но почему же ты тогда плачешь? — осторожно спросил Чан. Феликс посмотрел на него огромными глазами. Чан только теперь обратил внимание на то, что его диод все это время горел ровным светом. Красным светом. Подбородок у него дрожал.       — Я… не знаю. Думаю, я просто испугался.       Наверное, Чан ожидал другого ответа. Наверное, он даже ждал, что Феликс и вовсе не сможет ответить. Что у него закоротит что-то, слезы высохнут, и все просто станет так, как было до этого. Но Феликс ответил. Ответил честно. Так честно, что, казалось, от своих слов испугался еще больше.       Чан нерешительно протянул к нему руку.       — Эй. Ну что ты. Я бы не дал тебя в обиду.       Он действительно не касался Феликса даже пальцем все это время. Просто не за чем было. Но его кожа оказалась на удивление теплой. Странно теплой, правда, — той идеальной температуры, что, казалось, Чан и вовсе ничего не касался, как будто чужая кожа вплавлялся в его пальцы, руки, плечи, когда Феликс впервые его обнял.       Сам.       Чан не хотел, чтобы кто-то плакал. Не хотел, чтобы Феликс плакал из-за него, поэтому обнял в ответ.       — Эй, я хочу извиниться как следует. Я могу сделать что-нибудь?       Феликс шмыгнул ему на ухо.       — Тебе не за что извиняться, Чан.       — Ну, а если ты закроешь глаза, ты сможешь сказать мне, чего ты хочешь прямо сейчас?       — Я не могу хотеть чего-то. Перестань говорить глупости хотя бы на сегодня.       — Просто закрой глаза.       Стало тихо. Феликс не шевелился. Чан чувствовал только как поднималась и опускалась его грудная клетка. Чувствовал его щеку, нос и губы в изгибе своей шеи. Подумать о том, что это все — только имитация — было бы дикостью.       — Ну, что скажешь?       — Мы можем постоять так еще немного?       Чан усмехнулся и только обнял его покрепче. Он запрокинул голову в небо. Иногда, в особенно безоблачную ночь, здесь можно было увидеть звезды. Но теперь на его лицо, на щеки и переносицу, упали тяжелые, бесцветные, и все может быть, что токсичные капли дождя.

***

      С тех пор мало что изменилось. Разве что посторонних людей, появлявшихся в квартире Чана прямо из воздуха, стало в разы меньше. И к своему удивлению, Чан не мог сказать, чтобы ему это не нравилось.       — Да и вообще, мне кажется, это что-то сродни какому-то огромному кинку, разве нет? Человек хочет обладать чем-то — пускай машиной — вполне себе живой, мыслящей в тысячу раз быстрее него, но в то же время, чтобы она потакала всем его прихотям и называла «хозяином».       Феликс криво улыбнулся.       — А тебе этого не хочется? Тебя это не заводит?       Чан поморщился и помотал головой, пытаясь прожевать огромный кусок пиццы. Феликс пожал плечами.       — Значит, у тебя просто другие кинки. Вот и все.       — Это ж какие например?       — Это ты мне скажи, — Чан закашлялся пиццей, — Но я заметил, что тебе нравится, скажем, держать все под контролем. Может быть, ты так относишься к андроидам не потому, что не понимаешь их, но потому что опасаешься? Раз машина разумна — разумнее тебя, — то вряд ли тебе долго удастся удержать над ней контроль.       — Это что, угроза? — усмехнулся Чан, вытирая руки об салфетку и откидываясь на спинку дивана, — Разве у вас на такой случай не установлен какой-то блок? Разве программа вас не ограничивает? Чтобы не причинить вреда тем… словом, людям.       «Тем, кто вас создал»       Чан подумал об этом. Но сказать не решился.       — Любой, даже самый сильный блок можно сломать, если тобой движут достаточно сильные эмоции.       — Эмоции? А разве они у вас есть?       — А как бы ты это назвал?       — Даже ты не хочешь, чтобы тебя выключили. Чтобы ты, грубо говоря «умер». Это что-то вроде самого примитивного инстинкта самосохранения. Желания выжить.       — Из этого инстинкта может родиться что-то вроде страха, — спокойно ответил Феликс.       Чан почувствовал, как волоски на его руках встали дыбом. Мурашки медленно поползли по коже.       — Страх, желание, любовь, ненависть. Все достаточно сильные эмоции, они понятны любому. Они есть у каждого. Просто кем-то эти эмоции движут, а для кого-то они лишь завершение простой логической цепочки. Но страх — все равно была и остается самой сильной из них.       — В таком случае это уже не эмоции.       — А что же это тогда?       Феликс вдруг встал. Чан напрягся, подобрался на диване, постарался сесть ровнее. Он не знал, чего ему следует ждать. Кажется, на мгновение он понял, про какой страх ему говорил Феликс. Но этот испуг прошел и преобразился в нечто совсем иное.       Это было любопытство.       Люди по природе своей любопытны. Иначе бы они не ходили теперь бок о бок с машинами, двигающимися, разговаривающими и выглядящими точь-в-точь как они. Чан всегда думал, что он не из таких. Что ему ничего не нужно, что ничто не может его заинтересовать. Что все, что ему нужно — само придет к нему в руки. Так было всегда. Раньше.       Теперь же, когда он своими глазами видел, как Феликс делает шаг в его сторону, и как медленно садится — не рядом, но прямо ему на колени, — он понимал, что именно любопытство, интерес — что же будет дальше — не позволит ему оттолкнуть его.       — Ты тяжелый.       Феликс улыбнулся и умостился поудобнее.       — Видишь? Никакого блока. Никакого барьера.       До Чана дошло совсем не сразу. А когда дошло — он почувствовал уже не мурашки, но шевелящий волосы на голове озноб. Но и это недостаточно его напугало.       — Когда? — у него вдруг пересохло во рту.       Феликс смутился, отпрянул немного, но вставать не стал. Ничто уже не останавливало его от того, чтобы быть честным.       — Когда приходили твои друзья. Как еще ты думаешь, я оказался на балконе?       Чан смотрел на него так, будто впервые видел.       — Тебе было так страшно?       Феликс задумался. Диод на его виске мигал желтым. Чан видел это даже сквозь пряди волос.       — Да. Я не думал, что так бывает.       Чан чувствовал себя виноватым, не верил, что чувствует это. Он вслепую нашел чужую руку, осторожно сжал пальцы в своей ладони, вторую уложив на чужое бедро. Для поддержки, разумеется. Ему хотелось что-то сказать, как-то защитить, раз уж это было в его власти. Но только для своего собственного спокойствия.       — Ну что ты, я не дал бы тебя в обиду.       Феликс не отвечал. Склонил голову набок, и, с улыбкой и хитроватым прищуром разноцветных глаз, смотрел. Просто смотрел. Чан невольно сглотнул. Он чувствовал себя теперь как под прицелом.       — А сейчас? Страшно? — тихо спросил он.       Ему действительно хотелось узнать, что двигало Феликсом. Возможно ли, чтобы это было то же любопытство, что двигало и им?       — Твое артериальное давление повышено, — не ответил ему Феликс, — Ты хорошо себя чувствуешь?       У Чана вырвался смешок.       — Более чем.       В нем было более чем достаточно алкоголя, чтобы не находить ничего из происходящего настолько странным, чтобы прекратить это немедленно. И точно более чем достаточно бывалой бравады и заново пробудившегося в нем любопытства, чтобы просто сидеть и ждать, что будет дальше. Ему очень хотелось понаблюдать за Феликсом с более близкого расстояния. Раньше ему этого никогда не удавалось. И не хотелось.       Феликс поднял руку. Ладонью огладил плечо. Кончиком пальца прочертил ключицу. Задел уже распахнутый воротник рубашки. И не разрывая зрительного контакта, расстегнул еще одну пуговицу. Ладонь скользнула под рубашку, прохладным, призрачным теплом проходясь там, где под ней билось сердце.       Чан изогнул бровь.       — Интересно.       Он не собирался и пальцем шевелить.       Улыбка Феликса стала шире.       Чану пришло на ум то, как он закрывал руками уши, чтобы не слышать об «основных функциях» Феликса и просил его «без всего этого». Теперь же он, где-то в глубине души даже жалел о том, что не послушал. Хотя черт его знает, что Феликс хотел от него теперь — так он смотрел на него, так ловил любую эмоцию и любое движение, что теперь он уже не был уверен кто на ком ставит эксперименты.       Руки спускались ниже — по плечам, по груди. Феликс все наклонялся — все ближе и ближе, но так убийственно, тягуче медленно, что Чан даже успел подумать, что его просто берут на слабо. Что Феликс хочет, чтобы он поддался, просто чтобы доказать что-то. Про инстинкты, эмоции — не так уж и важно — что. Чан считал секунды. Считал веснушки. Считал про себя, чтобы дышать ровно.       Одна. Две. Три…       Чан видел, как Феликс дышит, видел, как раздуваются и сужаются ноздри, как поднимается грудная клетка.       Четыре.       Феликс наклонился достаточно близко, но его дыхание на своем лице Чан не ощутил. Его не было.       Пять.       Рука из-под ворота обняла шею.       Шесть.       Вторая — легла на плечо.       Семь.       Он вдохнул поглубже.       Чужие губы были идеальные. Без единой трещинки или сухости кожи. Чан успел это увидеть прежде, чем ощутил их на своих губах. Это еще не было настоящим поцелуем, но у Чана сердце зашлось и забилось сильнее, а в желудке что-то защекотало. Это было странно. Он никогда не думал, что что-то подобное произойдет. Даже когда только открывал свой «подарок». Но это не было неприятно.       Поцелуй не прервался — Чан ответил движением мягким, осторожным, изучая, пробуя на вкус. Он вдруг вспомнил, как его язык задевал чужие зубы, как терся о сухость губ. Приятно. Теперь же все было специально настроено так, чтобы — ни одного изъяна — зубы ровные, язык и небо — шершавые, но ровно настолько, чтобы за безвкусной и обильной слюной этого совсем не чувствовалось.       Поцелуй был странным — это было не то, к чему Чан привык. Но в нем было что-то как будто наркотическое, вызывающее зависимость, желание получить еще и еще. Чан подумал, что может быть, все дело в химической слюне — мало ли из чего ее разработали. А может быть, дело было в том, как Феликс все сильнее сжимал пальцы на плечах. В том, как он двигался.       И все же Чан поддался. Феликс победил, что бы он там ни задумывал в самом начале. Чан не удержался и обнял его. Руки скользнули по талии на спину, обнимая лопатки, вдавливая подушечки пальцев во впадинки позвоночника, прижимая сильнее, ближе, до того, что ноги стали затекать и стало неудобно, но никто не обращал внимание. Кожа удивительно мягко и привычно мялась под подушечками пальцев. Чан не думал о том, что это наверняка программа повышает чужую температуру тела, и что это она заставляет дышать чаще и тяжелее. Ему хотелось принимать все за чистую монету, и он не собирался ни в чем себе отказывать. Он собирался напиться этим дурманом сполна.       А когда все вдруг закончилось, Феликс не сразу открыл глаза. А Чан смотрел — смотрел и видел перед глазами красную пелену. Диод на чужом виске горел немигающим ярко-красным огоньком. Феликса было слишком легко прочесть по этому огоньку. Чан потянулся рукой, нерешительно, едва-едва коснулся пальцами холодного металла рядом с теплой кожей, обвел подушечкой пальца. Это мало походило на реальность. Огонек был будто живой, словно он повторял биение чужого сердца. И Чан смотрел, как завороженный: как он замигал, как Феликс вслепую нашарил и вцепился в его руку, в пальцы, впиваясь в собственный висок, закрывая диод ладонью так, чтобы не видеть, не знать, что там предательски светит огонек, выдающий его и всю его прошивку с потрохами. Глаза распахнулись в страхе — иначе Чан это никак не мог описать, — в непонимании, как будто Феликс не мог понять, не мог вспомнить, как он очутился здесь, в этом положении, на чужих коленях. Ладонь давила на висок с небывалой силой — кожа побелела, на лбу выступила венка, пока по лицу внезапно не пробежала судорога.       Ему было больно.       Чан все еще просто смотрел, когда Феликс вдруг завертелся, выпутался из его рук и скрылся в маленькой комнатке.

***

      Что-то изменилось. Что-то незримое повисло в воздухе, какое-то неуловимое напряжение, недосказанность. Чан не собирался вмешиваться. Хоть и тайком перед сном почитывал посты в твиттере и теории заговора про это новое поколение андроидов-девиантов. Чану это слово не нравилось. Оно было ничуть не лучше той же «жестянки» — такое же бездушное и безличное.       Перед ним же, перед самым его носом разворачивалось нечто совсем иное.       Потому что следующее, что он заметил — это то, что Феликс много времени стал проводить перед зеркалом.       Это вышло совершенно случайно. Чан не хотел подглядывать. Он никогда таким не занимался, но, когда он проходил мимо ванной и хотел выключить забытый оставленный свет, он вдруг замер. Потому что там стоял Феликс. Полностью обнаженный, с одеждой, лежащей у его ног. Он разглядывал себя в зеркале. Внимательно. Пристально. Вглядывался в черты лица и изгибы тела.       Чан порывался уйти — ему казалось, что он делает что-то плохое, что ему нельзя сейчас смотреть. Но вдруг — вдруг он увидел, как смугловатая кожа вдруг начала исчезать, будто растворяться, обнажая идеальный, белоснежный пластик и металлические сочленения. Теперь он действительно был просто куклой. Чан не мог двинуться с места. Стоял и смотрел как завороженный. Он никогда не видел ничего подобного. И не должен был видеть.       Феликс склонил голову на бок, как будто с другого угла мог лучше себя разглядеть. Повернулся перед зеркалом — боком, спиной. Посмотрел на свои руки — белые пальцы, ладони, предплечья. В сгибе локтей видно было как извивались трубки внутри. Как тянулись синтетические сухожилия. Он коснулся своего лица — провел пальцами по расчерченным линиям запчастей, по носу, подбородку. Коснулся глазных яблок и ничего не почувствовал. Он не моргал.       Чану казалось, даже из-за едва приоткрытой двери он слышит шорох от того, как скользит пластик.       Пальцы провели по натянутым под защитными панелями сухожилиям шеи, соскользнули на грудь, и вдруг вслед за ними снова начала появляться кожа, обтягивая манекен, скрывая пластик, скрывая секрет. Феликс щупал грудь, подмышки, гладил живот и бедра, шевелил пальцами ног.       Чан смотрел.       Руки скользнули в волосы, собрали их в хвост и снова распустили. Зачесали назад.       Чан смотрел и думал о том, какие его волосы на ощупь.       Феликс сжимал и ковырял соски, оттягивал их так, будто проверял — не оторвутся ли.       Чан смотрел.       Феликс глубоко вдохнул, наблюдая, как расширяется металлический каркас грудной клетки. Очерчивая пальцами ее края. Вдавливал их под нее, в надежде прощупать глубже.       Чан смотрел.       Пальцы коснулись члена, очень искусно выполненного под вполне себе настоящий. Надавили. Провели вдоль. Выражение лица в зеркале никак не менялось. Только голова оставалась все так же склоненной в немом любопытстве.       Дверь в спальню Чана громко хлопнула.       Чан выругался себе под нос, спиной прижимаясь к двери.       Он никогда не должен был смотреть.       Он никогда не думал, что его может возбудить нечто подобное. Это не должно было его возбуждать в принципе.       И он думал об этом весь вечер — насколько вообще можно думать с рукой в штанах. И пока думал - неминуемо заснул.       Проснулся он от стука в дверь. Добрых несколько минут он не мог понять, где он и что с ним: ночь из окна вливалась в комнату, одежда на нем перекрутилась, он вспотел и не мог найти телефон в складках одеяла, как и свою ногу, которую он отлежал.       Стук повторился.       — Чан? Прости, я разбудил тебя.       Чану было неловко, он все прятал глаза и руки тоже, но Феликс вытянул вперед сжатую в кулак ладонь, и Чан послушно подставил свою, даже не успев подумать о том, что делает. Рефлекс. На его ладонь упало что-то холодное.       — Сохрани его, ладно?       Чан разжал ладонь. Там голубым светлячком приютилось металлическое колечко. Он сначала не понял откуда это — повертел в пальцах, посмотрел с разных сторон. И как ушат ледяной воды, как снег за шиворот зимой, на него обрушилось осознание, что на самом деле произошло с Феликсом. Он действительно понял это только теперь, когда держал в руках доказательство жизни. Другой, но все же жизни.       Он не верил. Он был почти что в ужасе. Хотел спросить, что все это значит, хотел, чтобы Феликс объяснил ему, но тот уже отвернулся и хотел сразу уйти. Полы скрипнули. Чан зацепился пальцами за чужую руку. Рука была мягкой.       — Посмотри на меня.       Феликс обернулся не сразу. Он кусал губы и хмурился. Чан никогда не видел раньше, чтобы Феликс кусал губы. Но потом как будто собрался с духом, выдохнул и улыбнулся. Просто улыбнулся. И с этой улыбкой посмотрел на Чана открыто, не скрываясь и не щурясь. И Чан понял, что не мог его прочитать, не мог понять, о чем он думает теперь: оба его виска были затянуты кожей, как будто так было всегда, как будто так и было задумано с самого начала. Если и раньше Чану было сложно порой относиться к нему как к неживому существу, то теперь Феликс выглядел и вовсе человеком.       Чан улыбнулся ему в ответ.       — Сохраню. Обязательно.       И все возможно, что это именно Чан виноват.       Что это он подтолкнул его к этому. Буквально столкнул вниз. Потому что сначала Феликс просто смотрел на город из-за стеклянных раздвижных дверей веранды, когда только Чан его включил. Потом вышел в ночь, чувствуя ветер на своем лице и наблюдая за тем, как разгораются и гаснут огни, как живут люди. И ему это понравилось. Ему нравится высматривать в буром от зарева города неба огни пролетающих над головой самолетов и следить за тем, как они гаснут. Ему нравилось наблюдать за птицами. Ему всегда было интересно каково это — уметь летать.       Он подошел слишком близко, он искал выхода, спасения, когда ему было страшно.       И Чан не мог не винить в этом себя.       В тот день он опять торопился, опять опаздывал, опять проспал и снова собирался в спешке. Обычный день. Феликс как обычно улыбнулся ему на прощание и сказал только, что попробует составить что-то более интересное у себя в голове, чтобы рассказать Чану вечером. Чан кивнул, даже не расслышав толком. Он успел заметить краем глаза, когда выходил, что Феликс стоял на веранде совершенно неподвижно. Он смотрел вниз, перегнувшись через перила. Чан бросил короткое:       — До вечера.       Дверь за его спиной захлопнулась.       Он успел дойти только до лифта, как хлопнул себя по карманам брюк.       Ключи.       Он забыл ключи от машины. Опять.       — Клянусь, каждую пятницу одно и то же. Я никогда…       Ключи оказались там же, где и всегда — не в миске, специально для этого купленной, но рядом, под ней, так, чтобы их не было заметно. Как будто специально. Какое-то движение где-то там, на краю поля зрения — Чан не обратил внимания. Он торопился.       Он поднял взгляд только затем, чтобы убедиться, что не забыл что-то еще. Он не успел даже ничего понять, не успел двинуться, окликнуть или закричать. На том месте, где еще минуту назад стоял Феликс — ничего не было. Вот он был там, стоял наклонившись низко, будто высматривал что-то. А вот он уже там, за перилами, стоит, раскинув руки, смотрит в небо. И вдруг падает. Так легко, будто это вовсе не страшно.       Чану казалось, он видел это перед собой так отчетливо, так ясно, как будто своими глазами. Но это было не больше, чем услужливой работой его воображения. Оно достроило за него то, чего он не заметил, когда на деле он успел ухватить только движение, взмах руки, только краешек улыбки, с которой Феликс падал вниз.       Феликс улыбался.       Крик застрял у него в горле, все тело будто одеревенело. Воображение ему тут не помощник — он не помнил, как спустился вниз.       Он видел белый пластик и голубые вены — шнуры и полые трубки, тянущиеся под ними. Он видел треснувшую грудь, где минуту назад мощная помпа вместо сердца гоняла голубую кровь по синтетическим конечностям и блестящий раскроенный череп.       — Черт. Черт возьми. Вот черт.       Чан задыхался. Кислород не поступал в легкие. Ему казалось, он плохо видит. Ему казалось, что брызги голубой крови попали на него, что они на его одежде, на коже, на лице, что они попали в глаза.       Нужно было шевелиться, но его ноги будто приросли к земле. Нужно было что-то делать, нужно было вызвать полицию, пока за него этого не сделал кто-то другой. Нужно было делать хоть что-то, пока на него не спустили всех собак.       Он нашел в себе силы двинуться. Он все еще плохо понимал, что происходит вокруг, но зато хорошо понимал, что уже произошло.       Феликс упал.       Феликс разбился.       Чан смотрел в бледное, мертвое лицо, видел расплавившийся пластик и покореженный металл, и не мог поверить, чтобы это лицо было таким неподвижным. Чтобы оно состояло не более, чем из запчастей.       Он видел его живым.       Он чувствовал его улыбку.       Вот оно, его любопытство.       — Такое бывает, у них начинает подтекать крыша.       Не прошло и получаса, как полицейская машина вместе с фургоном «Киберлайф» оттеснили Чана обратно в квартиру. Он шел не сопротивляясь, смотря прямо перед собой.       Да, он слышал об этом. Конечно же, он слышал. Они жили бок о бок с андроидами уже давно, если так подумать, уже несколько поколений не знали жизни без техники. Но все же он не раз думал, кто из его окружения еще может быть вот таким же — роботом, с совершенно человеческими желаниями. Чувствами. Глазами.       Он мотнул головой.       — Да, может быть. Просто так… внезапно. Я не заметил.       — Понимаю.       Показания у него брал тоже андроид — огонек его диода замигал и тут же стал ровным голубым — отправка и получение данных молниеносная. Чан старался не смотреть на него. Это было невыносимо. Он не понимал, как это могло произойти.       — Еще один вопрос. Мне сообщили, что при уборке частей не досчитались диода. Не знаете, что с ним могло случиться?       Чан покачал головой. Безразлично пожал плечами.       — Мог закатиться в канализацию, могло машиной унести — маленькая же фиговина, откуда я могу знать, что с ней случилось?       Ему нужно было сыграть достоверно, ему нужно было, чтобы андроиды-ищейки просканировали каждый уголок квартиры, кроме него самого. Ему нужно было, чтобы они ушли, чтобы оставили его в покое.       У него в кармане брюк лежало маленькое, давно потухшее колечко. Он ни за что бы им его не отдал.       — Хорошо, сэр, не беспокойтесь. Мы обязательно найдем ее.       «Черта-с два»       — Хорошего дня, сэр.       — Не расстраивайтесь. Всегда можно купить получше.       Дверь закрылась.       Чан остался один.       Почему?       Улыбка. Эта треклятая улыбка не шла у него из головы.       Не отдавая себе отчета в том, что делает — он вышел на террасу. Там свежий воздух позволял думать яснее. Ветер ерошил волосы. Глаза слезились. Чана как магнитом тянуло к краю. Может быть, Феликс и не был создан для решения суперсложных высоко математических задач, но его мозг — его система была устроена точно так же, как и все другие. Значит и думал он так же.       Неужели все дело было все в том же человеке, ответственным за его сборку? Хотя, это только в воображении Чана за это был ответственен человек. Но в его же воображении и машина не могла вбить себе в голову что-то такое, зациклиться на чем-то так сильно, чтобы прыгнуть с крыши. С улыбкой на лице. Даже фатальная ошибка в программе, в системе, в коде, не могла заставить его улыбаться.       Феликс, черт возьми, улыбался.       Чан рванулся к краю, цепляясь за перила так, будто он действительно мог упасть.       Он мог его понять.       Красиво.       Тротуар внизу был таким же грязным, каким был каждый божий день. Но на нем — ни следа голубого. Ничего. Как будто ничего и не произошло.       Чана тянуло вниз, невыносимо притягивало к земле. От высоты кружилась голова. Во рту появился кислый привкус. К горлу подкатывала тошнота. Чан вдруг понял, что не может разжать пальцы, не может отпустить, потому что тогда наверняка упадет — на грязную улицу или на такие же грязные плиты собственного балкона — не важно. Его парализовало. Икры свело судорогой. Все, что он мог, это мелко и быстро дышать, и если не отпустить, то хотя бы попытаться сесть. Он медленно начал сгибать ватные ноги, пока колени не стукнулись о металл перил, а руки не вытянулись до предела.       Чан сел.       В нос ударил едкий, сладковатый запах. Чана вырвало. Стало легче.       Ничего не изменилось.       Совсем ничего.       Из дома на работу и с работы домой. Ужин — обычно в компании либо друзей, либо того, с кем Чан собирался провести ночь. Про Феликса даже не вспоминал никто. Сказали: «эх жаль, столько денег вбухали. Мы же все скидывались», — и — все.       У Чана на душе было мерзко.       Был только один человек, который — он знал, пытался его поддержать, хотя, так же, как и все — не упоминал Феликса. Но это он делал скорее из сочувствия. Чан знал. Так уже когда-то было. Когда-то они так же сидели за одним столом офисной столовой, и Минхо говорил без умолку, перебирая все, что только можно, пока Чан молча ел свой обед. Обычно было наоборот. И Минхо только слушал, перебирая пальцами по столу или по предплечью.       Когда они только познакомились, Минхо тогда еще был его подчиненным, — Чан думал, что это просто привычка. Но оказалось, что ритм всегда имел определенную закономерность. Это была мелодия. Какая-то песенка, засевшая в голове. Но какая — не знал никто.       — А она мне и говорит, мол, ну и все, я окончательно убедилась в том, что у него кто-то есть. Я говорю: «Как ты можешь быть уверена? Ты спросила? Ты хотя бы позвонила ему?» Ну конечно же нет… — Чан не был уверен, что за околесицу Минхо ему преподносит, но слушал просто затем, чтобы слышать шум. Краем глаза он увидел, как чужая рука потянулась к его газировке. Минхо никогда не ел и не пил в местной столовой, говорил, что здесь все было в микробах, но иногда открывал для Чана напитки. Просто так. Он взял с его же подноса столовый нож и поддел язычок — он был слишком туго затянут.       Раздался щелок и шипение, и вместе с язычком Минхо полоснул и большой палец, рассекая кожу вдоль.       — Черт!       Чан встрепенулся.       — Осторожнее.       Он в последнее время крови насмотрелся с достатком.       — Ничего страшного, просто царапина.       Минхо отмахнулся, но тут же спрятал большой палец в ладони, зажимая ранку, встал, и поспешил в туалет, ни сказав больше ни слова.       Правда, Чан поспешил следом за ним почти сразу же — лучше ведь ходить в мокрой рубашке, чем в рубашке с расплывающимся пятном супа. Да и стирать вещи в офисных раковинах ему было не в новинку. Плевое дело, всего на пять минут. Рубашка неприятно и холодно липла к телу, напоминая о холодной осени за окном. Чан поморщился и подложил под низ несколько бумажных полотенец. Так было немного лучше. Он вытер руки об одно и бросил в открытую мусорку. Минхо до него сделал точно так же — все до них делали точно так же — мокрые и смятые в комок бумажные полотенца летели в мусорку. Но на самых верхнем — голубые разводы. Капли, которые Чан бы теперь ни с чем, ни за что в жизни, не спутал бы.       Он не мог поверить своим глазам.       Это какая-то ошибка.       Чья-то глупая шутка.       Так не бывает.       Потому что Минхо не мог… Ну ладно, он был со странностями. Но кто из них — без странностей? Да и к тому же он никогда и нигде не видел никого похожего на Минхо. Никогда, ни в одной рекламе, ни в одном салоне. И подумать такое… Нет, это было уже чересчур.       Так не бывает. Нет. Этого просто не может быть.       Чан наблюдал за ним весь остаток дня, но так и не увидел ничего хоть сколько-нибудь подозрительного. Разве что, когда один из подчиненных зашел к нему в кабинет, чтобы сверить договора, Минхо ни разу на эти бумажки не взглянул. Ни разу. Но зато с каким обожанием во взгляде он смотрел на этого парня, чьего имени Чан даже не знал.       Ему такое даже присниться не могло.       У Чана уже просто шарики за ролики заходили со всем тем, что… с Феликсом. Вот ему и мерещилось всякое. Он почти убедил самого себя в этом, как обнаружил, что открывает дверь в тот самый туалет на этаже столовой.       Мусорное ведро было пустое.       Чан медленно выдохнул и прикрыл глаза.       Конечно же ему это только показалось.       Но даже если и так — проверить никогда не помешает. В этом нет ничего такого. Ничего подозрительного. Эти капли голубого на белой бумаге не давали ему покоя, не шли из головы до самого конца рабочего дня, пока не начали гасить свет на этажах.       Минхо постучался к нему:       — Идешь?       — Иду.       Два раза в неделю они выходили из здания офиса вместе, прощались, рассаживались по своим машинам и ехали по домам в разные стороны. Так было всегда. Так случилось и сейчас. Но обычно Чана пробивало — он жаловался на все и на всех, кто успел достать его за день, а Минхо только посмеивался. Но теперь у Чана в горле стал ком — он не мог и слова из себя выдавить. Не мог, и все тут.       Минхо не стал наседать. Только раз спросив, все ли в порядке и получив короткое:       — Устал, — вышел из лифта.       Ветер дул с ужасающей силой. Бурые тучи на темном небе неслись с бешеной скоростью. У Минхо от холода покраснели уши и кончик носа. Нужно было что-то делать. Сейчас же. И когда они уже собирались расходиться каждый к своей машине, в самый последний момент, Чан протянул ему руку.       — До завтра.       Минхо посмотрел сначала на него. Потом на протянутую ему ладонь.       Заминка.       Задержка больше, чем в секунду.       Ему пришлось бы протянуть пораненную руку, и тогда… Чан уже успел очень хорошо представить себе, как на виске, под темными прядями волос крутится колечко диода, загружается, думает, как Минхо вдруг с размаху хлопнул его ладонь и пожал.       — Бывай.       Чан действовал недостаточно быстро. Замешка Минхо ввела его в ступор, и он не успел перевернуть их руки достаточно быстро, чтобы увидеть, чтобы рассмотреть повнимательнее. Порез на пальце — не то, что нужно было бы скрывать, но Минхо резко вырвался с легкостью, которой Чан никак не мог ожидать. Он ведь держал его. Крепко. Он знал, что был силен, но вот Минхо…       Его лицо едва заметно дрогнуло. Как маска.       — Тебе пора домой. Ты, кажется, и правда устал.       Минхо смерил его уничижающим взглядом. Хотел показать свое превосходство, но Чан же увидел только страх.       Страх.       У Чана голова шла кругом.       Это значит — да?       Значит он угадал? Или окончательно сошел с ума?       Но этого просто не может быть, чтобы он вот так вот просто, случайно, именно теперь, узнал что-то подобное. Чей-то секрет.       Но как тогда Минхо удалось устроиться здесь на работу? С той бумажной волокитой, которую вечно требуют все корпоративные компании, для андроида это было просто-напросто невозможно. И этот парень, подчиненный. Он вообще знал, что Минхо — не совсем Минхо? Или это только Чан увидел то, что видеть ему было не положено?       Он иногда задумывался, не был ли тот парень, на которого Минхо заглядывался — андроидом, вроде тех, которых к ним присылали, чтобы коробки таскать или суперскоростной аналитикой заниматься, но, чтобы сам Минхо…       Нет, никогда.       Чан долго не мог завести машину и тронуться с места. Он винил во всем только прозрачные стеклянные стены в их офисе.       Следующий день был одним из худших в его жизни. Все происходило как во сне, Чан плохо отдавал себе отчет в том, что делает. Все валилось из рук: он обжог язык горячим кофе, прожог рукав рубашки совершенно случайно — забыл выключить воду в ванной и чуть не затопил весь дом.       К восьми часам утра — в своей самой нелюбимой и неудобной рубашке — он уже ненавидел весь белый свет. Он не забыл ключи и даже умудрился не забыть захватить мусор, но черный пакет неизбежно и так предсказуемо порвался прямо у него в руке, стоило Чану просто подойти к мусорному баку. Он бессильно свесил руки. Хотелось ногами топать от несправедливости.       — Да твою-то мать, да сколько можно!       Он едва не сломал ногу, поскользнувшись на какой-то бумажке, хотел изорвать ее в мелкие кусочки, чтобы хоть как-то злость выместить, но вовремя остановился.       Его утро не задалось именно с этой самой бумажки.       Он снова пробежался глазами по строчкам. Изнутри по ребрам что-то заскреблось. Больно. Хотелось порвать, смять, выбросить и не видеть больше никогда, даже не вспоминать. Но его взгляд зацепился одно единственное слово, и он не смог. Даже руку поднять не смог.       Он не отвечал на их имейлы и звонки — закинул их в спам везде, где только мог, так что даже такая продвинутая компания, как «Киберлайф» прибегла к такому давным-давно устаревшему способу, как самая обычная почта. Они прислали ему письмо. Письмо и чек, если быть точнее, на довольно кругленькую сумму, якобы в виде «компенсации» за бракованный товар. Его Чан порвал и выкинул сразу.       Но только вскрыв письмо, он поперхнулся кофе. И теперь стоял у мусорных баков до тех пор, пока сосед снизу не поинтересовался о его самочувствии.       Чан сунул письмо во внутренний карман пиджака, хмуро поздоровался, и поехал на работу. Благо, что он помнил дорогу наизусть, каждый поворот и каждый светофор, потому что перед глазами у него стоял только убийственно-белый листок со штампом корпорации:       «Ваша модель была восстановлена по оригинальному образцу, все технические и мануфактурные неполадки устранены. При желании вы можете забрать ее до 30 числа этого месяца. В противном случае она будет отправлена на утилизацию. Ожидаем вашего ответа, С уважением, «Киберлайф»

***

      Всю первую половину дня он не поднимал головы от бумаг и экрана компьютера. Казалось, работы накопилось столько, что Чан черт его знает чем занимался весь прошедший месяц. Но когда он, наконец откинулся в кресле и потянулся — было уже далеко за двенадцать, а он еще даже не обедал, — то поймал на себе быстрый взгляд. Он поднял голову, пытаясь выцепить этот взгляд, поймать его снова, но успел увидеть только удаляющуюся по коридору идеально ровную спину.       Минхо.       Точно, Минхо.       Чан думал о нем всю ночь.       Он не сидел с Чаном за обедом, как делал всегда, без исключений, не заговорил с ним за целый день ни разу, а когда Чан улучил момент подсмотреть, как этот парень, подчиненный, чье имя Чан уже успел узнать — зашел к нему с очередной кипой бумаг — то Минхо чуть ли не протыкал их своим носом, так старательно он не смотрел на него. Чан видел, как парень ходил хмурый. Даже сквозь бесконечные стеклянные стены он видел, как тот нервничает.       Чан покачал головой.       Он пришел к Минхо в кабинет, когда до конца рабочего дня оставалось всего-то пол часа.       — Ты что-то хотел? Я скоро ухожу.       Чан стоял посреди насквозь прозрачного кабинета, сложив руки на груди, и понятия не имел, что говорить. Он думал об этом всю ночь — и ничего так и не смог придумать. Их никто не мог увидеть — рабочий день уже закончился. Но краем глаза он уловил какое-то движение. Стоило обернуться — любопытная голова тут же исчезла за углом. Чан невольно усмехнулся.       — Переживает.       Минхо сглотнул и откинулся в кресле, пытаясь скрыть вздох. Чан понимал — теперь понимал, — что вздох этот ненастоящий, что его легкие — ненастоящие, что все его дыхание и моргание — тоже ненастоящее, что большая часть того, что он знал о Минхо — была ненастоящей. То, кем являлся Минхо — было одной большой ложью.       Но и Минхо тоже нервничал.       Чан опустился в кресло напротив его стола и закинул ногу на ногу. Он мог сделать или сказать все, что угодно. Он мог донести на Минхо прямо сейчас и ему бы только спасибо сказали.       Но они оба молчали, ожидая, когда заговорит другой.       Все, что Чану приходило в голову — несусветные глупости и предрассудки. Возможно, ему и вовсе не стоило обращать на это внимание — пропустить и забыть. Ведь, в конце концов — какая разница? Большая часть того, что мы знаем об окружающих нас людях — такая же ложь, только разрисованный детскими рисунками фасад. И Чан уже очень хорошо успел в этом убедиться.       Он прочистил горло, и, кинув взгляд на стеклянную стенку, где был виден чужой стол, над которым только что погасла лампа, и выдал первое, что подвернулось:       — Он знает?       Минхо моргнул.       — Кто и что, по-твоему, должен знать?       Чан не отводил взгляда. Глаза у Минхо были самые обычные. Умные. Человеческие.       — Джисон знает?       Минхо сощурился.              — Думаешь, такой умный, раз узнал, как зовут того, кто на тебя работает?       — Он знает, что у тебя кровь другого цвета, или нет?       Зрачки Минхо не расширились — они не были запрограммированы на это, но его лицо снова дрогнуло, прямо как вчера, на парковке. Рот приоткрылся, рука на подлокотнике кресла сжалась в кулак. Он испугался. Он не знал, что ответить, как сделать так, чтобы выиграть себе еще хотя бы минуту, попытаться спастись. Но у него не было ни шанса. Две секунды, три, четыре — и он отвел взгляд.       Чан чувствовал, как загнал его в ловушку, как припер его к стенке, но никакого удовлетворения от этого он не ощущал. Теперь — нет. Теперь ему было жаль его.              Минхо не мог сбежать. Минхо ничего не мог сделать. Он был не виноват.       — Мы живем вместе.       Чан не то чтобы удивился. Он охренел. Но только на мгновение.       — Это значит — да?       — Да.       Тишина. Чан думал. Чан думал с бешеной скоростью, и его мысли не двигались с места — носились по кругу как заведенные.       — Но я никогда не видел… в смысле вас — вместе.       — Он ждет меня на ближайшей остановке. Всегда.       Чан хотел узнать о том, что было важно. Чан хотел спросить о серьезных вещах, о вещах, которые его волновали. Но вместо этого он спросил:       — А как вы тогда?.. Ну…       — Никак. Никак, Чан. И если это все, что ты хотел узнать, то прошу на выход, — Минхо встал, — Я ухожу.       Чан опустил голову и задумался. Но ничего больше не приходило ему в голову. Все, о чем он мог думать, был Феликс. Он со вздохом хлопнул себя по карманам и хотел уже встать, но вдруг остановился. Под пальцами что-то хрустнуло. Что-то плотное, плотнее, чем ткань. Бумага в кармане. Чан достал ее и пробежал глазами.       Феликс.       Он молча протянул бумагу через стол.       — Я не знаю, что делать.       Минхо прочел быстро. Очень быстро. Молниеносно. И, о, как же он разозлился.       — И вот поэтому ты сюда пришел? Поэтому все затеял? Чтобы спросить об этом меня?       — Ты всегда был против этой затеи, ты всегда уходил, когда я рассказывал о нем, я теперь я подумал, что ты мог бы мне помочь.       — Нет!       — Хоть как-то, Минхо, я правда…       — Да, это было глупо, это было бесчеловечно. Со стороны твоих дружков, с твоей стороны тоже! Но не мог же я об этом сказать вот так! И это — это просто ужасно, то, что тут написано — как, как ты вообще мог?..       — Я его не сталкивал!       Минхо всхлипнул.       Неожиданно совсем, Чан даже сначала не поверил своим ушам, когда услышал. Он не видел слез, хотя теперь, если бы увидел — отбросил бы, наверное, все свои сомнения и с полной уверенностью заявил, что ему все это просто показалось. Что он просто заработался. Но Минхо определенно всхлипнул, низко опустив голову и пряча глаза.       Чан знал, что были люди, которые молча винили его в том, что произошло. Он мог их понять — он тоже себя винил отчасти. Думал, что давал Феликсу слишком много свободы. Но он не мог эту свободу никак ограничить, Феликс не был его собственностью. Нет, по бумажкам, конечно, — был, но для Чана он все еще оставался таким же человеком, как и все остальные. Как Чанбин. Как Минхо. И то, что выглядело дико и необъяснимо, или же просто — преступлением в глазах других, у него вызывало только печальную улыбку сквозь слезы.       — Я понимаю, как это все выглядит со стороны. Правда. Но я бы не стал — ну зачем мне это? Он был моим другом. Я никогда не относился к нему как к жестянке какой-то или… — он резко оборвал себя, бросив быстрый взгляд на Минхо. Он вспомнил про камеры. Вспомнил про звук. Вспомнил про то, что эту запись нужно будет удалить сразу же, — Прости. Но я никогда и подумать не мог, что такое случится. Хотя, наверное, мог бы и догадаться. Все эти его разговоры… Я не много знаю про андроидов. Точнее, я вообще ничего не знал, пока мне не подсунули — пока не появился Феликс. Ну, кроме того, что они разносят кофе и вывозят мусор. Черт, прости, я все не то говорю сегодня. Но я хочу сказать, что о девиации я только из новостей и слышал. А Феликс, он этот системный блок почти сразу же сломал. Если он вообще у него был. А если так, то ничего удивительного в том, что он хотел летать.       Взгляд, полный не слез, но самой настоящей боли, уперся Чану прямо в душу. Минхо не спросил, не сказал ничего. Чан только пожал плечами. Поджал губы. Он никогда раньше не говорил этого вслух. Но он правда понимал, пожалуй. Потому что разве сумасбродные люди не покоряют Эверест? Или не карабкаются по совершенно отвесным скалам, не затем, чтобы кому-то что-то доказать, но затем, чтобы преодолеть это, решить задачку — не просто у себя в голове, но взаправду — сквозь пот и кровь. Людям порой такие идеи в голову приходят, что послушаешь — думаешь, точно сбрендил. Но потом эти идеи воплощаются в реальность, и вот — люди уже живут бок о бок с андроидами. Так почему же им, почему Феликсу не могла прийти в голову такая идея «фикс»? Могла. Чан уже знал, что Феликс мог чувствовать — по-своему, конечно, но очень близко, настолько, чтобы Чану это было понятно, но чтобы хотеть чего-то настолько сильно? Нет, Чану это никогда не было по зубам.       А Феликсу — легко.       Минхо молча отдал ему письмо.       — В таком случае… Мне, мне очень жаль, — он медленно опустился обратно в кресло, — Но почему?       — Я не знаю. Думаю, он тоже не знал. И теперь, — Чан вздохнул. Он не знал, как объяснить то, о чем думал все это время, — Черт, это все слишком сложно — я никогда не думал, что это будет так сложно. В какие-то моменты мне кажется, что я начинаю понимать, но — нет.       Минхо забарабанил пальцами по столу. Он выстукивал мелодию, известную ему одному. Настолько человеческое движение, что Чан не удержался от улыбки. Ему теперь было интересно понаблюдать за Минхо. Не для того, чтобы уличить его в чем-то, нет, но — просто. Как ведут себя люди со стороны. И как легко перенять их привычки.       — Тогда лучше не надо, Чан. Если ты просишь моего совета, то вот он — не нужно этого делать. Не мучь его.       — То есть ты думаешь, что он все-таки все еще где-то там?       — Нет, — как можно мягче постарался ответить Минхо, — Не думаю. Но все равно — в любом случае — не надо. Никому от этого не будет хорошо. Тебе — в первую очередь.       Чан кивнул. Выдохнул тяжело и встал.       — Ладно. Я понял, - лампочка мерзко зудела под потолком. На этаже было тихо. Ни души. Они одни остались на единственном освещенном островке, — Уже поздно. Надо бы по домам. Тебя ждут.       — Да. Да, надо.       Чан дождался, пока Минхо потушит свет и закроет кабинет на ключ, и протянул ему руку.       — Спасибо.       Минхо пожал ее. Крепко, как всегда. Большой палец у него был аккуратно заклеен пластырем. Показуха, безусловно, чтобы исключить любые подозрения. Но Чану это теперь показалось милым.       — До завтра тогда?       — До завтра.       Минхо еще раз махнул ему из-за закрывающихся дверец лифта и улыбнулся. У Чана на душе стало легче.       Он глянул на письмо в руке и вернулся к себе в кабинет.       Окончательное решение было за ним, и никто другой не мог его принять. Даже если оно было чертовски неправильным.       — Хотите сначала протестировать его?       — Нет, не хочу.       — Но работоспособность некоторых функций после повторной сборки можно выявить только после включения, и если вам что-то не понравится, то…       — Я же сказал — нет, ничего не нужно. Не нужно его включать сейчас. Ради Бога, просто отправьте его ко мне домой и все. Дальше я сам разберусь.       — Как пожелаете, сэр. Ближайшая доставка будет…       Чан развернулся и зашагал к выходу.       Чану хотелось поскорее уйти. Убежать. Он не мог заставить себя посмотреть в тот угол, где стоял дисплей, где стоял его Феликс под стеклянным колпаком. Это было жутко. Это было просто немыслимо.       После того, как его привезли и снова поставили рядом все с тем же диваном — стало еще хуже.       Чан никогда не думал, что окажется в таком положении. Никогда не думал, что будет чувствовать то, что чувствовал. Это был страх, страх дикий, необузданный, это было, горе, любопытство, желание — все что угодно, но только не любовь. Любви тут не могло быть.       Чан сидел напротив, уперев локти в колени и рассматривал идеальные черты лица под слоем мутного пластика.       Жутко.       Ему жутко хотелось. Хотелось, чтобы Феликс снова посмотрел на него, заговорил, но он не мог заставить себя сдвинуться с места. Ему чудилось какое-то небывалое, невыносимое дежавю, как будто все это было так давно, что он едва мог вспомнить. Как будто Феликс всегда просто был. И теперь ему не могли не мерещиться замаранный голубым полиэтилен и вывороченные наружу черные трубки.       Теперь уже андроид перед ним не казался ему таким уж человеком.       Это была машина. Очень умная машина. Очень умная машина, очень похожая на человека. Но у этого человека никогда не было температуры или недомогания. Его лицо было чистым, идеально выкрашенным. Даже его губы никогда не пересыхали. И эта машина открыла глаза и посмотрела Чану прямо в глаза.       Как картинка. Идеальная картинка.       И почему-то именно теперь эту идеальность так хотелось сломать.       Чану вдруг захотелось узнать, как бы выглядело это идеальное личико, если бы познало боль. Не то блаженное выражение Мона Лизы, посмертной маской застывшее на лице, но настоящую, живую боль. Как бы выглядели эти губы, если бы на них выступила кровь.       Красная, голубая — не так уж важно.       Чану хотелось отомстить за то, что он теперь чувствовал, то, в каком раздрае он был после того, как Феликс упал.       Но мстить было некому.       Этот Феликс был другим. Просто другим — Чан не мог этого объяснить, но это был не тот человек, с которым ему так нравилось проводить время. Этот Феликс ничего не помнил — не помнил ни их поездок, ни фильмов, которые они посмотрели вместе, ни того, как лежал на тротуаре с переломанными конечностями. Чана это сводило с ума.       — Ты знаешь, как тебя зовут?       Глаза — одинаково пустые. Одинаковые.       — HR500.       Чан свесил голову. Взъерошил волосы руками.       Нет, нет, нет, нет, нет.       — Нет, — он выдохнул. Ему эти слова взрывали горло в клочья, — HR500, зарегистрируй свое имя. Твое имя — Феликс.       — Меня зовут Феликс, — тут же улыбнулся Феликс, и Чану захотелось закричать.       Он очень, до чесотки в ладонях хотел выключить его, но он не знал как.       Это была ошибка.       Минхо был прав. Минхо был тысячу раз прав, и Чан не послушал его.       Все было не то и не так. И так как раньше стать уже не могло никогда — не было ни единого шанса, что Феликс, этот новый, усовершенствованный Феликс вдруг что-то вспомнит и ни с того ни с сего бросится Чану на шею.       Но и бросится с крыши он тоже больше не мог. По крайней мере, Чан отчаянно надеялся на это.       Феликс послушано выполнял все поручения, делал все, что ему скажут, был все так же услужлив и приветлив. Он улыбался. Но либо у Чана у самого уже винтики начинали выпадать, и он ехал крышей, либо эта улыбка была ни капли не похожа на ту, что он помнил. В ней не было ни капли жизни. И как бы Чан ни старался, что бы ни говорил — все без толку, этот новый Феликс не реагировал ни на что, только вежливо выслушивал и ждал следующего приказа.       Чан был в отчаянии.       — Ты хочешь меня отключить.       — Кто тебе сказал?       — Я могу отслеживать твои звонки, ты же знаешь это?       — Господи… — Чан отвернулся и прошел на кухню. Он хотел бы вырваться отсюда. У него было стойкое ощущение, что он общается с мертвецом. Вот теперь — да.       — Тебя что-то не устраивает?       — Меня все устраивает, Феликс. Это не то… Я — я просто устал.       — Ты всегда можешь обратиться в центр техподдержки «Киберлайф». Номер телефона указан на пятнадцатой странице инструкции на твоем личном прилагающемся планшете. Или ты можешь подать запрос на скачивание дополнительных настроек. Скачивание займет от пяти…       — Замолчи.       — Хорошо, Чан.       Это было похоже на бесконечный, проклятый день сурка, с той только разницей, что теперь Чан своими же руками возродил из пепла то, что никогда живым и не должно было быть. Никогда живым не было, как бы сильно ему этого не хотелось. И ему становилось только хуже от осознания того, что мучиться приходилось только ему одному — Феликса, этого нового Феликса, устраивало, казалось, абсолютно все. Его ничего не мучило, ничего не волновало. Он был машиной — такой, которой должен был быть с самого начала.       И смотря на него, Чан не мог не думать о том человеке, который отвечал за сборку того Феликса. За его программирование.       Он вложил в свое создание слишком много себя.       И теперь это его создание, наконец-то переделанное и подлаженное по всем параметрам продвинутой машины, как и должно было быть с самого начала, стояло по среди огромной комнаты и казалось абсолютно потерянным. Чан не хотел думать о том, что там, внутри его головы крутятся шестеренки и поршни толкают ту голубую жидкость, что и на кровь-то не похожа вовсе. Раньше он не думал об этом. Пока не увидел раскроенную надвое черепушку и лужу голубой жижи на асфальте. И теперь — просто не мог перестать. Он никогда не забудет этого.       — Я… явно говорю что-то не то. Я все время пытаюсь подстроиться под тебя, но просто не могу, не получается. Моя программа просто не может сделать этого. Но судя по твоему поведению, я забыл что-то важное. Но я не смогу вспомнить, если ты мне не скажешь…       — Ради всего святого, хватит! Замолчи, просто замолчи! Я так не могу, не могу, правда, это невыносимо! Забыл и забыл — слава Богу.       Не проходило ни минуты, чтобы Чан не жалел, что для него все не так просто, что он не может просто одним лишним винтиком и позолоченным контактом стереть себе память.       Но потом произошло то, чего Чан боялся больше всего.       Он вернулся с работы поздно. Ему не хотелось возвращаться и вовсе. Он был не в настроении. Он теперь каждый день был не в настроении. Феликс сидел в полутемной гостиной неподвижно, похожий на приведение. На каменное надгробие. В его пальцах холодным голубым огоньком поблескивало кольцо. Диод. Его диод.       Чан почувствовал, как во рту скапливается мерзкая слюна, как горло сокращается, как его начинает тошнить. Он слишком хорошо помнил, как выглядит голубая кровь на тротуаре, как она пахнет. Он ногтями впился в ладонь. Он хотел бы продырявить ее насквозь, чтобы потекла кровь, чтобы знать, что она красная.       Он хотел пройти к себе с единственной надеждой — не блевануть прямо на пол. Сделал шаг, другой, но остановился, как будто был прикован невидимой цепью — не мог ступить больше ни шагу.       — Ты рылся в моих вещах?       — Нет. Он лежал на тумбочке.       — Я же запретил тебе трогать мои вещи, я запретил тебе даже заходить в мою комнату!       Феликс не повернулся и даже не посмотрел не него. Только глупо моргнул и ответил с секундной задержкой.       — Нет. Такого ты не говорил.       Чану показалось, что комната плывет перед глазами. Минхо был прав еще тысячу раз.       Этому Феликсу он действительно такого приказа не давал.       Как он мог забыть?       — Отдай.       Феликс медленно поднял голову. Посмотрел. Диод на его виске проскакивал желтым, крутился все быстрее и быстрее. Чан подошел к нему. Медленно. Он ни за что бы не признался, что боялся Феликса теперь. Боялся того, что мог сделать с ним.       — Почему?       Чан изо всех сил пытался не отводить взгляд. Он должен был выдержать это теперь, чтобы потом не разочаровываться еще больше.       — Ты попросил меня сохранить его. Я храню. Отдай.       Феликс отпрянул. Диод мигнул красным. Он испугался. Он не понимал. Но он все еще крепко сжимал частичку предыдущей версии себя в руке, и Чану хотелось накричать на него. Ударить.       — Ты слышал, что я тебе сказал? Отдай немедленно.       Феликс медленно, нерешительно вытянул вперед руку и разжал пальцы. Чану на ладонь упало колечко холодного металла. Чан не отводил взгляда. Надеялся. Глупо, конечно, но он надеялся, что вот сейчас, может быть…       Феликс резко встал и ушел.       Чан выдохнул. От диода в его кулаке наверняка останется след на коже. Ему бы этого хотелось. Через стеклянные двери он мог видеть, как Феликс стоит на балконе — просто стоит где-то посередине, на безопасном расстоянии от края, не подходя к перилам. Ему от этого стало дурно. Он ушел к себе и не выходил до самой ночи. Он так и уснул, сжимая в руке светящееся голубое колечко.       В последнее время его мучали кошмары.       Он просыпался от ощущения, что он падает.       Вот и теперь — этой ночью — тоже, он подскочил в холодном поту, когда на улице еще только едва-едва начало светать. Все — сизое, серое, — что за окном, что в комнате — как будто лишенным любого цвета. Сердце бешено колотилось в груди. Глаза болели. Голову сдавливал толстый чугунный обруч. Он упал на подушки, но так и не смог больше заснуть — ворочался с боку на бок, прячась от утренней зари под одеялом с головой, хотел перестрелять всех птиц в округе, но ничего не помогало. Чем дольше он лежал — тем больше думал. Чем больше думал — тем хуже ему становилось.       Встал он, когда солнце уже взошло.       Феликса не было в гостиной. Феликса не было в комнате хлама и в ванной перед зеркалом. Феликса не было. И Чан стоял, прислонившись спиной к столешнице кухонного гарнитура и тяжелым взглядом смотрел на такие же тяжелые шторы, не пропускавшие утреннее солнце. Он не хотел их открывать. Не хотел знать, что там, даже если Феликс жив и здоров. Он не хотел знать больше ничего о нем, он не хотел иметь с этим никакого дела. Его любопытство уже раз сыграло с ним злую шутку. С него хватит.       Он раздернул шторы.       Сердце стучало слишком быстро. Чан прислонился к косяку двери и смотрел, как двигаются искусственные, нано-глазные яблоки под веками, как искусственные ресницы трепещут и глаза медленно открываются, не сразу фокусируясь на нем. Чан едва заметно улыбнулся. Это было слишком похоже на то, что было раньше. Как сон.       И, точно так же как раньше, он тихо спросил:       — Что тебе снилось?       Феликс рассматривал его из-под ресниц, щурился на яркое солнце, сморщив нос и растягивая губы в улыбке.       Он ответил.       — Мне снилось, что я лечу.

***