Who are you?

      Август серьезный мужчина, работающий с такими вещами, как оружие, и заключающий опасные сделки, цена которым множество жизней. В глазах его деловых партнеров он представляется как злостный торговец смертью, питающийся младенцами на завтрак и не знающий ни одного нежного слова. Но только ему одному известно, как такая репутация порой сильно давит, заставляя скрывать истинные чувства и боль, не только физическую, но и моральную. И как неприятно царапают чужие перешептывания на деловых вечерах, когда кто-то из молодых инвесторов хвастается своим соулмейтом, а потом понижает голос, вскользь бросая взгляд на Августа, мол жаль, такой человек как он вряд ли найдет кого-то. А в ответ ему вторят, что никто ему и не нужен. А Август сам вправе решать, нужен ему кто-то или нет, но об этом таким людям знать не обязательно, как и о том, что тема соулмейтства для него болезненна, ведь правду говорят — с ним будет сложно. Не потому что он плохой человек и не умеет любить, не подпуская к себе никого, а потому что руки по локоть в крови и страхов вагон и маленькая тележка, что его не примут. Поэтому, когда впервые за двадцать восемь лет, Август замечает на своем запястье маленький крестик, явно нарисованный синей ручкой, он не может поверить, что это не какой-то злой розыгрыш или игра разума, и не случайная клякса, оставленная в конце рабочего дня, а явная весточка от соулмейта. В тот момент в груди все сжимается, а на кончиках пальцев пробегают искры. Мысль, что в этом мире существует кто-то, кому он может быть нужен, не покидает всю следующую неделю. За одним крестиком следует другой, третий, оставленные то синими, то черными ручками, лишь слегка меняя свое расположение и размер. Август так до конца и не понимает их значение, но старается относиться к ним бережно, если это вдруг что-то важное для его соулмейта. Так на деловых встречах и переговорах на нем появляются перчатки — потому что крестики позволено видеть только ему. В ответ он так и не решается ничего написать, но между двумя крестиками рисует маленькую дугу, превращая изображение в смайлик. Возможно его соулмейт даже не заметит этого.       Однажды вечером, вернувшись после неудачной изматывающей сделки, которая стоила ему уйму потраченного времени и сотни тысяч потерянных денег, Август с раздражением стягивает с себя пиджак и валится на диван, электризуя вокруг себя воздух. Ему по-хорошему разрядиться на тренировке или заземлиться о что-нибудь, но мысли продолжают атаковать, лишь распаляя. Вся прислуга предусмотрительно была предупреждена не подходить близко — искать новые кадры была та еще задача. Бросив наручные часы на кофейный столик, которые с характерным звуком звякают и проезжаются по стеклу, Август потирает запястья и с тяжелым вздохом зачесывает волосы назад. Мелькнувшее перед его глазами заставляет застыть на мгновенье и медленно опустить руку. На запястье, там, где минутой ранее были его часы, красуется…нарисованный циферблат с полоской, имитирующий ремешок. Стрелки отмеряют полпервого, а под ними аккуратная надпись «cartier». Это заставляет удивленно выдохнуть и улыбнуться, а на душе постепенно становится спокойно, будто после бури наконец выглянуло солнце. — Why are you always there when I need it? — шепчет Август, оглаживая пальцами запястье. Тем же вечером он заказывает две пары часов — мужские и женские, так как не знает наверняка, и просит упаковать их в подарочные упаковки. Он все еще ничего не пишет, но чувствует, что скоро они встретятся.       Дима, будучи полицейским и вроде бы серьезным мужчиной (с такой-то работой), уж очень несерьезно относился к соулмейтству и его вытекающим. И нет, дело даже не в том, что он не уважал человека, с которым его связала судьба, или не верил в предназначенных вовсе. Просто за столько лет он настолько свыкся с мыслью, что на его теле не появлялось ни единого рисунка или надписи, что наверное время не пришло или его соулмейту это не интересно, поэтому просто перестал ждать. Он никогда не одергивал себя от желания покалякать на руках в школе от скуки или нарисовать эскиз рукава в особо бунтарский период жизни, переодически подрисовывая смывающиеся части и даже возобновляя рисунок хной. С возрастом потребности, да и возможности, так зарисовываться исчезли, особенно, когда в академии его отчитали за пестрый набросок хризантем на запястье, поэтому на коже стали появляться только небольшие крестики, чтобы не забыть что-то важное, или маленькие каракули на ладони, чтобы было удобно быстро стереть. От соулмейта по-прежнему ничего не было слышно. Мама, конечно, ругалась сначала, что он бедного предназначенного в раскраску превращает, а Дима только отмахивался — если бы не нравилось, то ему бы давно дали об этом знать, но раз ничего такого еще не произошло, значит он может тешить свою потребность в искусстве и дальше. Рисовать на бумаге это, конечно, здорово, но на теле был какой-то иной шарм и ощущения. Из-за этого он даже когда-то думал стать тату-мастером, но чувство справедливости оказалось как-то сильнее.       Одним поздним вечером, засидевшись в гостях у сестры, они с ее дочкой долго рисовали, точнее, рисовал Дима под чутким руководством, вырисовывая всех животных и монстров, которых только мог придумать, пока на столе не закончилась бумага, а альбом не был найден. Вера тогда быстро подсуетилась и сказала, что Диме уже пора, тем более ему еще завтра на работу, преступников ловить и отчеты писать — руки еще пригодятся. Но ребенок был настойчив. Под детское «Моя очередь!» она потянула его за рукав и начала аккуратно расстегивать пуговицы, чтобы оголить кожу предплечья. Вооружившись цветными фломастерами, она под тихий смешок Димы, которого умиляла такая сосредоточенность, принялась вырисовывать на нем монстрика с нахмуренными бровями, который держал в руках солнце. — Почему он злится? — спросил Дима. — Потому что он хочет, чтобы солнце всегда было у него. Но другим без солнца будет плохо, — не отрываясь от разукрашивания желтыми фломастерами объяснила она. — Он злится на других, потому что не хочет его им отдавать? — Нет, — она покачала головой. — Он злится на себя. И, нарисовав последний лучик, закрыла фломастеры, рассматривая свое творение. Раз финальный штрих был внесен, она наконец могла отпустить его домой. Теперь Дима возвращался не только с приятным чувством комфорта после семейной встречи, но и с мыслями о глубине детского рисунка. А на утро под монстриком обнаружил совсем небольшую надпись «Who are you?», на которую быстро написал «Dima. And you?». Но так и не получил ответа.

•••

      На полигоне жарко, много разных запахов и незнакомых людей. Дима утирает пот со лба, едва не отпечатав у себя на лице поплывшие от пота «7:00 полигон», которые написал на запястье не чтобы не забыть, а чтобы быть уверенным, что внезапное сообщение от Федора Ивановича было не его галлюцинацией и им правда предстояло показательное соревнование. Такие мероприятия вызывали в нем легкий азарт. Особенно, когда в противниках были люди, думающие о себе слишком много. Но, к его сожалению, эту битву они проигрывают, что расстраивает, но не сильно. Подумаешь какой-то коптер обогнал, еще чего грустить, что проиграл машине. Дима, например, прекрасно осведомлен, что с таким умным изобретением лучше не спорить, он между прочим в Детройт играл, поэтому уж лучше эта летающая штука в этот раз порадуется, чем завтра захватит город, потому что какой-то Дубин не умеет проигрывать.       С высоты второго этажа Август с нескрываемой самодовольной усмешкой смотрит на полицейских, ни секунды не сомневаясь в своем изобретении. Эта сделка должна быть довольно легкой и очень прибыльной для него. Но внутренний мандраж все равно бьет, заставляя руки едва мелко подрагивать, и большим усилием стоит, чтобы сдерживать эмоции. Когда утром он увидел надпись на своей руке, уж слишком явно дающую понять, что этот день настал, успех всего мероприятия перестал иметь для него такой вес. Потому что дронов можно продать и в другую страну, а Dima был один и только здесь. — Во-во, Дмитрий Дубин, не женат, — говорит полковник, и Август замирает, больше не сводя взгляда со светлой макушки. Тот улыбается солнечно, задрав голову и не спуская с него глаз, пока Хольт представляет свое изобретение, а потом с полной мощью и отдачей выбивает двери и зачищает помещение, действуя четко и быстро. Это завораживает. — I need a meeting with Dmitry Dubin. And wristwatch, — шепчет Август своему телохранителю, и возвращает все свое внимание на полигон. Впервые он надеется, что его технологии проиграют, лишь бы увидеть ту улыбку, с которой полицейский отреагировал на шутку своего коллеги.       В кафе недалеко от участка немного шумно, играет ненавязчивая музыка, но ничто не мешает этой встрече, кроме как яростно колотившегося сердце Августа, из-за чего ему кажется, что он не услышит, что скажет ему собеседник, а еще набатом бьющиеся в голове мысли, что нужно держать себя в руках. Лампа на столе изредка помигивает, поэтому Дима ее выключает. — Вы хотели о чем-то поговорить? — полицейский неловко улыбается и теребит край собственной рубашки, совсем не предполагая, что идя с утра на работу, окажется в кафе с оружейным магнатом. — Si, — от волнения он вдруг переходит на испанский и, кашлянув, протягивает свою руку, демонстрируя уже чуть смазанную надпись «7:00 полигон». Дима, хоть и мало думал о значениях и последствиях своих рисунков и надписей на чужом теле, но все равно иногда ловил себя на мысли «Какой он этот соулмейт?». Злится ли он с них, не обращает внимания или так и не решается что-то написать? У таких предположений никаких тяжелых размышлений не следовало, а как только он в первый и последний раз вышел на связь, а потом пропал больше чем на полгода — Дима совсем перестал гадать, просто отгоняя от себя мысли. Будет продолжать быть уже не анонимным художником и использовать чужую кожу как холст. А сейчас, увидев, на ком же все это время проступали его художества, отчего-то становится стыдно. Вот идет такой серьезный человек на работу, заключать многомиллиардную сделку с другими серьезными людьми, а Дима ему на ладони свинку Пеппу рисует и маленький батут, чтобы она могла прыгать, потому что на работе скучно ужасно — только бумажной волокитой себя и развлекай. Дима закрывает лицо руками, приподнимая очки. — Простите пожалуйста! Если бы я только знал… Август несколько теряется с его реакции, ожидая совсем не этого, и пытается остановить от самобичевания, но путается в языках, поэтому замолкает и просто достает коробочку с часами, звонче нужного поставив ее на стол. Все лампы в кафе одновременно мигают, будто от перепада напряжения. Август прикусывает щеку изнутри. — Что это? — Подарок. Однажды ты нарисовал их на запястье, — он пододвигает их ближе к Диме, жестом прося открыть. В черной матовой коробочке, перевязанной алым бантом, оказываются дорогущие часы от картье, которые в этом месте смотрятся уж больно сюреалистично. Будто бы они тут контрабандой промышляют, не иначе. Дима бы даже счел это взяткой, если бы его рабочий день не был закончен, а Август не сидел здесь по его душу как соулмейта, а не полицейского. Но все равно стало очень неловко, потому что часы и правда когда-то были нарисованы, но не им, а Юлей, которая вытянула такое задание в настольной игре. Она и кольца планировала ему нарисовать, но Дима успел одернуть руку — в условиях был только один рисунок. — Я не могу их принять. Это очень дорогой подарок, да и это не был намек… — Dima, пожалуйста, — и смотрит так, будто не прими он подарок, Август так и умрет от печали на месте. «Ну раз пожалуйста…» — мысленно повторяет для себя Дима и больше не отодвигает от себя часы, но уже прикидывает, как просто поставит их дома и явно больше никогда не откроет, чтобы не дай бог не повредить. Между ними воцаряется пауза, которую Август все же спешит прервать, набравшись смелости после принятого Димой подарка. — Думаю, мне стоит рассказать о себе и объясниться.

•••

      Телефон настойчиво пиликает уведомлениями, отдавая вибрацией в тумбочку, отчего звук начинает раздражать. Дима беспомощно смотрит на телефон и вздыхает, не имея ни малейшей возможности дотянуться. Лежа ранним утром на огромной кровати в кольце горячих рук, уведомления — последнее, что он хочет слышать. Август считает так же, поэтому не пускает, лишь сильнее прижимая к себе и зарываясь носом в его макушку. Дима призывно хлопает его по рукам. — Мне нужно ответить, вдруг там что-то важное. Август отрицательно мычит. — На важные сообщения у тебя другой звук, — безапелляционно заявляет он, отчего приходиться только согласиться. С работы действительно приходят уведомления под другим рингтоном, да и если бы было что-то срочное — давно бы позвонили. Сейчас это скорее всего Сева заваливает его мемами с утра пораньше или Юля присылает смешные фотографии Игоря, которые ей хотелось бы выложить в сеть, но их статус не позволяет. — А вдруг там Игорь пишет? А если Федор Иванович? — Sunshine, в будние после шести и в выходные — официально мое время, — Август клюет его в загривок и разворачивает к себе, целуя в щеку. — Твоя family об этом прекрасно осведомлена. Но, противореча своим словам, все же расслабляет хватку, позволяя Диме дотянутся до телефона и тут же его отбросить с громким фырком. Он сам подползает к Августу ближе и наваливается сверху, оплетая руками и ногами, а холодным носом утыкается в шею, отчего тот дергается. — Дурацкий спам? — вспоминает Август похожую ситуацию. Дима согласно угукает и вздыхает, вызывая волну мурашек по чужому телу и тихое урчание позвоночника. Ему отчего-то становится смешно от всего этого, а в голове тут же всплывает рисунок племянницы с хмурым монстриком, который так не хотел делить свое солнце ни с кем. Что-то ему это очень напоминает. Горячие руки забираются под футболку, медленно оплетая поясницу и пуская щекотные разряды тока. Дима снова смеется, уже от щекотки, а потом неожиданно играючи прикусывает чужую шею, отчего получает разряд ощутимей. — Ай! — Сам виноват, — бархатно смеется Август, но извиняющиеся оглаживает кожу, прижимая к себе крепче. С момента первой встречи проходит достаточно много времени, чтобы они успели привыкнуть к таким мелочам совместной жизни. Дима оказывается очень сильно за, хоть и по первости был настроен несколько скептично и больше смущен чужим статусом и своими выходками, а Август, как только смог перед ним объясниться, так и взял за привычку выписывать целые поэмы на своей-чужой коже. Или просто оставлять милые надписи или рисунки, чтобы Дима не скучал. Сам же Дима получает одобрение на боди-арт, не ограничиваясь руками, а в качестве материалов используя не только ручки, но и краски, фломастеры и даже хну. Августу оказывается важно иметь что-то парное, будь то привычный крестик, нарисованная родинка или смешной котенок на ребре ладони. А ранее неприятный шепот, который он слышал на светских вечерах, теперь превращается в завистливый и даже восхищенный, если вдруг у Димы было настроение на какое-нибудь произведение искусства. Да и мама наконец выдыхает. Августу оказывается нравится быть раскраской. Два серьезных мужчины, задействованные на не менее серьезной и опасной работе, рисуют друг другу совсем несерьезные сердечки. Потому что любят.