На запястье

«Р. А. П.» - выведенные с детства инициалы на запястье Михаила Московского. Он всё ждал, когда встретит своего соулмейта, полюбит её, и они будут жить долго и счастливо до скончания веков. Но Дима однажды сказал: «Твоя родственная душа не обязательно должна быть девушкой, и вам не обязательно надо друг друга любить в романтическом плане. Соулмейты могут просто дружить. И не надо обыскивать всех девочек в деревне, если что, вы сами друг друга найдёте, когда придёт время». Последняя фраза въелась маленькому Мише в голову, и он почти перестал искать, мол встретятся рано или поздно всё равно. В середине 13 века он вообще перестал думать об этом каждую секунду, как было до этого. На Русь пришла Орда. Для Миши его личным адом стал Есугей. Детство кончилось, братья были заняты. Пришлось всё брать в свои руки, взрослеть, спасать Диму из осады. Московский постарался взять весь удар на себя, лишь бы другие не пострадали, как он, Рязань и многие другие города и деревни, оставшиеся неизвестными. И пусть Тверь называла его подстилкой Орды, переживёт. И пусть другие гневались на него за сдачу Василисы, за ползанье перед Есугеем в попытке заполучить ярлык, переживёт. Главное, что они не ощущали те издевательства, те пытки, это всё постарался взять на себя Москва. Но было всё равно больно от едких, переполненных ядом слов. Миша держал лицо камнем, чтобы выплакать всё позже наедине со своими страхами. В такие моменты поддерживали только эти инициалы и призрак родственной души. Он просто надеялся, что это город. Смерть такого изначально близкого человека Миши не пережил бы. Вернее не так, пережил бы в физическом плане, но не в моральном. Потом князем стал Дмитрий Иванович и впервые показал Московскому реальную возможность сопротивляться Орде и Есугею. Через сотню лет его внук – Иван Васильевич – полностью освбодил Русь И Михаила от ига. Началась новая жизнь. Но «Р. А. П.» на запястье оставалось неизменным. И Миша всё ещё верил в возможность найти своего «призрака» - так он называл своего соулмейта в голове. В странный период при Грозном в жизни Михаила появилась Камалия Зилант. И хоть они оба понимали, что не родственные души друг для друга, - у девушки на запястье было «П. С. Ю.» - полюбили, но как друзья. Миша делился с ней многими откровениями. - Я, кажется, нашёл её, - сказал он ей, в очередной раз приехав в Казань. - Родственную душу? – поинтересовалась девушка. Московский кивнул. – О, замечательно! И кто же она? - Обычная девчонка, дочка какого-то боярина. Её зовут Настя, - поделился блондин. - Ну, это-то ладно. Как она тебе? – вновь спросила Камалия. – Меня это больше волнует. Не могу же я тебя передать в руки кому попало! - Она интересная, красивая. На удивление, образованна и умна, - и слова про Настю из столицы потекли потоком. Девушка ему понравилась, и тут Казань спокойно выдохнула. Позже Михаила ждало разочарование: Настасья не была его родственной душой. При их первой встрече, мельком глянув на её запястье, он принял «О» с завитушкой за «Ю». Они разошлись спокойно, хоть Московскому девушка и нравилась. Вскоре она нашла своего настоящего соулмейта. А Миша уже полностью оставил попытки найти «призрака». Тем более обстановка в стране накалялась до предела, и было не до этого. Началась Смута. Москва в её период подвергалась нападению польских интервентов, и первостепенной задачей было избавиться от них. В этом способствовало второе ополчение во главе с Мининым, Пожарским и Нижним Новгородом. Святослав действительно спас Михаила от Кракова в ноябре 1612, и блондин был ему за это благодарен. С этого момента троица Московского, Зилант и Пожарского стали друзьями. На Земском соборе выбрали нового царя. Им оказался родственник той самой Настасьи. Михаил на это совпадение просто усмехнулся. Во всяком случае, его это уже не касалось, надо было помогать юному государю править, тем более история с поляками ещё не была окончена. Деулинское перемирие дало какую-никакую передышку на восстановление страны. Однако Смоленск, Киев и многие другие города, которые так хотели вернуть оба Михаила, оставались у Речи Посполитой. Поляновский мир всё так же не приносил нужных результатов. Алексей и Дмитрий оставались с поляками снова. Но хоть что-то хорошее было: Владислав отказался от претензий на российский престол. Это ещё больше стабилизировало власть новой династии. Но несмотря на неудачи, внутри страны всё шло как нельзя лучше. Низкие налоги помогали народу, в Россию всё чаще приезжали иностранцы, образуя свои поселения в Москве. На Урале построили завод по выплавке железа, в Туле – оружейный завод, начался экспорт оружия заграницу. Позже на трон взошёл Алексей Михайлович, а там уж и начались постоянные бунты. Как бы Михаил не старался вразумить царя, чтобы тот сам правил, без помощи своего воспитателя, и самого Морозова, ни один из них его не слушал, и это привело к Соляному бунту. Тогда уж Алексей послушал его, отправил в ссылку боярина. А потом начал разработку Соборного уложения. Все эти бунты, реформы выбивали из колеи Мишу. Он постоянно работал и уставал безумно. Ели как хватало времени иногда, дай Бог, раза четыре за год, встретиться с Камалией. Но они продолжали обмениваться письмами. Было приятно вечером, уже после работы или перед сном, сесть читать послания подруги. «Здравствуй, дорогой Мишенька! Как твои дела идут? Всё ли хорошо с тобой? Здоров ли ты? Как поживает Алексей Михайлович? А как дражайшая царица? Всё ли хорошо с Алексеем Алексеевичем? К слову, передай мои поздравления с рождением сына родителям. У нас всё неплохо. Народ постепенно оправляется от недавнего мора. Однако эти бесконечные мигрени и боли по всему телу меня порядком замучили. Если уж мне так ужасно, то боюсь представить, насколько невыносимо тебе жить с такими потерями. Очень жалко, что ты не можешь выбраться к нам со Святославом, мы скучаем. Пиши, если мы сможем сами к тебе приехать. Пиши, если могу хотя бы я, а то негоже супругам так далеко находиться без возможности свидеться. Буду ждать от тебя новостей. Святослав тоже. Он ни за что не признается, но он тоже ждёт от тебя хоть какой-нибудь весточки, я-то знаю его. Передай ещё Алексею Михайловичу мои наилучшие пожелания. Твоя Камалия» И, разумеется, Миша писал ответы на эти письма. Рассказывал про дела в столице, про царскую семью. Описывал новейшие решения, принятые Земским собором – правда лишь поверхностно, не вдаваясь в детали, если ничего ещё не было введено в массы, перехват писем никто не отменял. Среди вечных неприятных событий - мора, восстаний, войн – были и приятные. По Андрусовскому перемирию наконец был возвращён Смоленск. По Переяславской Раде под подданство царя перешла правобережная Украина, следовательно, и Киев. Счастью Миши не было предела. Он воссоединился с братом и Алексеем Рюриковичем, который смог стать ему отцом, в отличии от Юрия Владимировича. Когда царём стал Фёдор Алексеевич, Московский несильно в него верил. Подросток ему нравился, он был скромен и учтив, с энциклопедическими знаниями, однако больного цингой мальчика окружали одни Милославские, не дававшие ему править, как он того хотел. И народ постоянно сетовал, мол, царь не жилец, не сможет править, власть возьмут бояре, и быть тогда смуте вновь. И всё же Фёдор смог всех удивить. Он отстроил каменную Москву, провёл налоговую реформу, которая хорошо сказалась на казне, отменил местничество и сжёг разрядные книги – Михаил сам присутствовал на этом мероприятии, в тот момент его взяла огромная гордость за царя. Была всего одна проблема – здоровье юного государя. Он и так болен был с рождения, а смерть его первой жены ещё больше подкосила его состояние. Ему становилось всё хуже и хуже. Не дожив месяца до 21-летия, царь скончался. Теперь мало того, что снова боярские кланы пытаются выбиться, посадив своего кандидата на трон, так и царевна распускает гнусные слухи, подбивает на бунт. Это безумно взбесило столицу. Он отдал свой голос за Петра Алексеевича, чтобы он стал новым царём, но не очередной больной и практически слепой подросток, за которым к тому же стояли Милославские, что опять устроят не пойми что, рассадив везде своих людей. Но по итогам стрелецкого бунта установилось двоецарствие, что было неким компромиссом. Только Московскому не нравилось, что регентом при малолетних братьях стала Софья. И где видано такое, что бы девица правила страной по сути? Хотя, может, Михаил и не был бы против – он помнит неплохую политику Глинской, - но то, что царевна недавно распускала гнусные слухи, портило его впечатление. В итоге, как столица и предполагал, власть долго у Софьи держать не получилось. Пётр, женившись, вошёл в полные лета и захотел править без сестры. Собственно, это у него и вышло, он сослал царевну в монастырь, однако заправляла всем его мать Наталья и её семья. А уже в конце февраля у царя родился сын, это закрепило его власть. - Порадуйся за меня, Мишка, у меня мальчик, - Пётр ворвался в кабинет Московского с этой новостью и широчайшей улыбкой на лице. - Пётр Алексеевич, мне кажется, я много раз просил Вас не врываться так ко мне и не называть меня «Мишкой», - блондин даже взгляда не поднял, разбираясь с бумагами. - Ну, чего ты такой хмурый? Это же замечательная новость, - царь проигнорировал слова Михаила. - А как тут не будешь хмурым с этими бумагами, - Москва наконец оторвался и взглянул на счастливое лицо Петра. – Я очень рад за Вас, поздравляю, но мне некогда обо этом думать. Просто передайте мои пожелания скорейшего поправления Евдокии Фёдоровне. - Даже не спросишь, как мальчика назвали? – царь уже шёл к двери, но всё же обернулся и спросил. - И как же, Пётр Алексеевич? – с притворной улыбкой и противным голоском поинтересовался Михаил. - Алексей, как отца, - дверь захлопнулась. Тут у Московского резко зачесалось запястье. «Алексей», - это имя засело в голове блондина, он уже не мог думать ни о чём другом. «Алексей Петрович. Алексей Петрович Романов. Романов Алексей Петрович. «Р. А. П.». Да не может такого быть, нет, это невозможно», - как бы он ни старался, мысль его не покидала. Бумаги пришлось отложить, думать о них не получалось. Вздохнул Миша спокойно только после того, как узнал, что у юного царевича вообще никаких инициалов нет. Значит, они точно не родственные души, слава Богу. Московский не очень бы хотел иметь какое-либо дело с детьми Петра. Говорят же: «Яблоко от яблони недалеко падает», а тут царь со странными западными, по мнению Москвы, идеями. Если ими заразятся ещё и его дети, то это будет катастрофа для русской культуры. Так что хорошо, что Михаил с этими детьми не связан.

*****

Что чувствует город, когда столицу переносят в другой? Что ж, Москва чувствовал лютый гнев. Он растил, лелеял эту страну как своё дитя, бережно собирал, строил. Но пришёл взбалмошный царь и сказал строить новую столицу на болоте, на территории, которая ещё по сути ему не принадлежала, и его все послушали, никто не возразил – хотя, строго говоря, никто и не мог. Михаил пытался отстоять свою позицию, но кому же оно надо?! Всем же всё равно на мнение великой Москвы. Оставалось только крушить всё в гневе, чтобы выпустить пар. Так ещё Московского приставили учителем новому городу. Только этого не хватало. Он что, нянька какая-то? Ему же придётся делать всю работу за эту малявку. И успевать хоть чему-то обучать надо ещё. У Михаила без этого дел невпроворот. Про сон можно и забыть, это будет непозволительная роскошь, а если ещё и полноценный 8-ми часовой, то тяжёлый люкс. Пока, по дороге в Санкт-Петербург, Москва успевал только вздремнуть: неровная дорога и неудобная сидячая поза делали своё дело. Он старался хотя бы занять себя государственными бумагами, но мысли постоянно возвращались к письму Петра, где царь говорил приехать и просил «общаться с ним помягче, он твой поклонник, и вообще ещё ребёнок». Ха, помягче ему ещё надо, ну уж нет, Михаил будет с ним общаться, как со всеми. Ишь чего захотели-то! И спрашивать на занятиях он будет, как спрашивал бы любого другого, может, даже жёстче, всё-таки будущую столицу учить будет. Пока Московский рассуждал о наказании для Питера за непослушание, карета успела подъехать к двору. С недовольным лицом блондин открыл дверцу и вышел. На него уже смотрели две пары глаз. - Михаил, ну наконец-то! Твои поклонники ждали тебя годами. Кто же опаздывает на полдня? – с улыбкой произнёс царь. Рядом с ним стоял маленький мальчик, который прям светился от счастья. На него Москва лишь закатил глаза. - Каждая секунда моего отсутствия невыносима для Вас, Пётр Алексеевич? – сыронизировал Михаил. - С первых слов язвит, ну что за человек? – Пётр начинал злиться, как делал каждый раз, когда видел Москву в пределах 10 метров. - Я бы ещё поспорил, кто первый язвить начал, - отрезал блондин и отправился во дворец. Питер, как подумал он, всё ещё глядел с восхищением. - Итак, Миша, знакомься! Моя душенька Санкт-Питербурх – новая столица, - государь показал на мальчика рукой. – Прелестный мальчик, правда? Уверен, станет отличной главой европейской державы. - Европейской – не значит хорошей, - парировал Михаил. – В России копию Парижа не взрастишь, даже если строить на болоте. - Москва, - Пётр потёр переносицу. – Тебе следовало бы смириться со своим новым статусом и поладить с Александром Петровичем до того, как ты приступишь к процессу обучения. Холодок прошёлся по телу Миши. Московскому до этого не приходилось слышать воплощения. «Он сказал «Александр», да?» - пронеслось в голове. Полное имя мальчика – Романов Александр Петрович, и в этот раз это могло быть не совпадение. Тем более он – город, шансов того, что он и есть «Р. А. П.», намного больше. Михаил уже просто надеялся, что это всё его больная фантазия, и на самом деле тут ничего нет. Ему в родственных душах такие люди не нужны. Но что-то подсказывало где-то на краю сознания, это несовпадение и не ошибка… Миша лишь отгонял эти мысли, не позволяя им захватить его голову. - Мне не обязательно «ладить», чтобы доносить всю нужную информацию, - всё с таким же недовольным лицом говорил Москва. - Со столицей тебе бы точно следовало поладить, - продолжал перепалку Пётр. - Формально он может и столица, но это звание нужно заслужить. - Вот ты и научишь его всему, что сделает Питер великим городом и лучшей столицей, - царь говорил так, будто это просто. Да и знания не сделают его хорошей столицей, это не так просто. Пётр этого видимо не понимал. Тут надо иметь характер, желание. Что-то не похоже, что это есть у юного города. - Я знаю свои обязанности, - отрезал Михаил. - Славно, - закончил Пётр. В это время маленький Питер не успевал вставить своего слова, хотя видно, что хотел остановить перепалку. – Мне ещё с гостями общаться, так что не порть мне настроение, - как будто это проблема Московского, не надо было начинать самому. – Рекомендую не забывать, кто тут главный, - дверь закрылась с громким хлопком. Тут Питербурх наконец смог что-то произнести: - А я Вас по-другому представлял. Ну, знаете, как Великого Новгорода, такого большого… - в ответ на него уставилась лишь непонимающая пара глаз. – Но Вы всё равно красивый! В смысле… Вы такой, с, эм, голубыми глазами. – выражение лица Москвы стало лишь недовольнее. – Извините. Я просто много о Вас слышал и хотел спросить. - Боже, не надо ничего спрашивать, Питер, - обращался Михаил с явным пренебрежением. – Мне хватило статуса няньки на следующие, как минимум, сто лет, - недоумевающее лицо мальчика говорило само за себя. Московский снова начал злиться на государя. – Он что, даже не рассказал об этом?! – блондин потёр переносицу, стараясь как-то успокоиться. –Агрх, ладно. Мне пора идти, так что держите. С праздником, новая столица, - Саша только сейчас увидел коробку в руке будущего учителя, перевязанную ленточкой. Он чуть зарделся и улыбнулся. - Спасибо, Михаил Юрьевич, - поблагодарил Романов, и старший ушёл. Когда Саша раскрыл подарок, он почувствовал разочарование в себе, его уже не любят, хотя он ничего не успел сделать как столица. После встречи с Архангельском это чувство только укрепилось. Однако теперь была полная решимость доказать абсолютно всем, в первую очередь – Москве, что его не просто так назначили столицей, что он не безнадёжен, что он что-то может. Ради этого он учился, учился усердно, пытался овладеть всем, чем мог. Он был прекрасен в истории, философии, литературе, языках, юриспруденции – везде, где не нужна была математика, потому что с ней были большие проблемы. Как бы Саша не старался её понять, ничего не получалось. Ну вот просто не идёт, и всё. Михаил Юрьевич, конечно, злился из-за этого, но Питер ничего не мог поделать. Зато учитель хвалил за успехи в гуманитарных науках. И мальчик радовался, что он хоть в чём-то преуспел, и продолжал развиваться в своих знаниях, чтобы стать замечательной столицей, умной и развитой. Но истинной причиной его стараний был тот самый Михаил Юрьевич. Хотелось, чтобы он похвалил опять, но не ругал за проступки. Чтобы эти небесные глаза смотрели с гордостью. Чтобы это красивое лицо не искажалось гневом. На самом деле, Саше нравилось рассуждать о красе своего учителя в свободное время, он посвящал этому, возможно, слишком много времени, но никак не мог остановиться. Он слишком много думал о голубизне тех глаз, о золоте тех волос, о тех розовых губах. Питер думал о слишком постыдных вещах. Тем более о своём учителе. Он корил себя за это, но всё равно продолжал. Замаливал грехи утром, фантазировал ночью. И так по кругу каждый день. И Боже упаси, если Михаил Юрьевич или кто-либо об этом узнает. Это же какой стыд будет! Отец разочаруется, Москва перестанет вести занятия – этого хочется меньше всего. Поэтому эти мысли Саша хранил эти мысли как зеницу ока, чтобы никто узнал. Никуда не записывал, хотя вёл дневник, никому не говорил, хотя близкие друзья - скорее даже друг - были. Но всё же Питер интересовался всем, что связано с Михаилом и его городом. Штудировал все доступные книги по истории, допрашивал Великий Новгород и Тверь, а когда они отказывались говорить о Москве, то обращался к Камалии Мухаммадовне и Святославу Юрьевичу. Первая рассказывала о героичности своего друга, о его великих победах, в деталях описывала различные сражения, на которых даже не присутствовала. Второй же в большей степени говорил о Смутном времени, так как сам помогал Москве в то время. Саша впитывал их истории как губка, записывал всё, чтобы потом перечитать и снова восторгаться смелостью своего кумира. Он пытался допрашивать и Михаила Юрьевича самого, но тот мало что рассказывал о себе. И, казалось бы, куда дальше? Но когда мальчик узнал от отца о родственных душах и инициалах, то у его одержимости настал новый период: Романов пытался завладеть тайным знанием о буквах Михаила. У него самого на запястье было «М. М. Ю.», но он не позволял себе на что-то надеяться до того, как не узнает об инициалах Московского. Но ни Москва, ни Казань, которая явно знала, ничего не говорили, как бы ни допытывался Саша. - Михаил Юрьевич, а какие буквы у Вас на запястье? – с детской наивностью на ответ интересовался мальчик. - Александр Петрович, это Вам знать не надо. Вас это никак не касается, - холодно говорил Московский и был прав. Да, это Саши не касалось, но было чертовски интересно. Ведь есть возможность, что они родственные души? Хотя тогда бы Михаил относился бы по-другому, наверное. А вдруг он относится так, потому что не знает, что они, возможно, связаны? В таком случае надо ему сказать или намекнуть как-то!

*****

Михаил за свою жизнь испытывал множество эмоций. Однако сейчас он чувствовал всё – гнев, страх, отчаяние – и ничего одновременно. Вероятность совпадения была ничтожно мала, учитывая, что городов с инициалами «Р. А. П.» в России больше нет. А заграничным городом родственная душа вряд ли была. «У юной столицы был урок истории. Александр читал заданный параграф, дабы позже пересказать его учителю. Московский в это время заполнял какие-то бумаги. - Михаил Юрьевич, я закончил, - сообщил Питер, изучив материал и будучи готовым его рассказать. - Подготовьтесь лучше пока, Александр Петрович, а я как раз доделаю дела, - не подняв головы, ответил блондин. Мальчик повернулся к окну, положив подбородок на руку и ещё раз повторяя материал в голове. Рукав его рубашки чуть задрался и обнажил кожу на запястье. Совсем чуть-чуть, но чёрные буквы было хорошо видно. Именно они и привели оторвавшегося от документов Михаила в ступор. На кисти явно были инициалы самого Московского - «М. М. Ю.». Москва проморгался, но глаза его не обманывали, как он подумал сначала. - Рассказывайте, Александр Петрович, - приказным тоном сказал Михаил, хотя слушать и проверять он сейчас не был готов.» Мысли и рассуждения по поводу этой ситуации не отпускали весь оставшийся день. Они вызывали одну лишь головную боль. Московский мог это списать на то, что ему показалось, – неправда, он видел всё чётко и ясно, все буквы. На то, что это совпадение, - как выяснили, это вряд ли возможно. Мириться с таким раскладом событий не очень хотелось. Кому понравится, что город, отобравший буквально смысл жизни, забравший всё, оказывается твоей родственной душой? Правильно, никому. Но с этой информацией приходилось жить. Михаил только пытался сделать так, чтобы столица не узнала о инициалах той на своей руке. Мало ли к чему это может привести, проверять не хотелось. Хотя с другой стороны, Дима ведь говорил, что не обязательно влюбляться друг в друга, можно быть просто друзьями. Такая перспектива тоже не радовала, но она явно лучше, учитывая все обстоятельства. В таком случае следовало бы хоть как-то общаться со столицей вне занятий и государственных мероприятий, балов. Но Мише этого не хотелось. Да и пока Александр не узнал о их связи, можно этого и не делать.

*****

И всё же у них вышло сдружиться, как бы Михаил этому до этого не противился. Александр стал более выносимым, а не как раньше – надоедливым, постоянно крутившимся под ногами. Он набрался опыта, подрос и внешне, и ментально. Но оставался почти таким же ребёнком. В нём сохранилась та готовность изучать мир, интерес к нему, радость от жизни. И Миша увидел в этом себя в начале 13 века, Петербург примерно такого же возраста, как и он тогда. Одно отличие: Петербург выглядит старше и ведёт себя подобающе, так как на его плечах тяжёлая ноша столицы, а Московский тогда был раздолбаем – так его называли братья и были правы. О своих инициалах у Москвы Романов так и не знал, блондин не решался посвятить кого-либо в эту тайну кроме Камалии, больше никто не знал, только она как самое доверенное лицо. В какой-то момент, конечно, нужно было просветить Александра, особенно когда в начале 19 века они начали общаться ещё больше, но Михаил просто боялся. Боялся чего бы то ни было. Он пообещал себе, что однажды расскажет. Никаких чётких рамок, однажды, когда-нибудь.

*****

Несмотря на крепкую дружбу, которая каким-то образом у них зародилась, к 1810 году Московский будто начал ощущать нечто большее к Александру. И это его пугало, ведь так не должно быть. Они бывшие учитель и ученик, сейчас не больше, чем друзья. Между ними ничего нет и никогда не будет. Это неправильно минимум с моральной точки зрения. Обществом тоже не очень одобряется. И вообще ещё есть множество доводов, которые не позволят такие отношения и чувства. Но всё же Михаил чувствовал это и не мог ничего поделать. Сердце само собой трепетало при виде Сашеньки, шевелилось что-то в животе, волнение накатывало волнами. На балах безумное желание завладеть его вниманием росло пропорционально его общению с другими людьми. Приходилось себя сдерживать, но это отнюдь не всегда помогало, иногда эмоции захлёстывали. Он крал Романова у гостей под любым предлогом, а тот уж слишком легко соглашался. Может, Петербург тоже испытывал это? Может, это взаимно? Московский, разумеется, отрицал вообще любые чувства к бывшему ученику, кроме дружеских. И пытался показать всем, кто догадывался, – Камалии, - что всё это бред собачий, и ничего нет. - На самом деле, если так подумать, он даже не такой уж и красивый, - сказал Миша в один из разговоров, когда речь зашла о привлекательности столицы. - Особенно эти глаза, - блондин вспомнил вид серебряных омутов в последнюю встречу с Александром и сам себе улыбнулся, - Глаза у него слишком сверкают, - мечтательным тоном проговорил Москва. - Ага, когда на тебя смотрит, тогда и сверкают. Может, ты уже поймёшь, что он к тебе неравнодушен? – искренне интересовалась Камалия. Слепота друга к своим чувствам и очевидным чувствам Романова её очень бесила. - И скорее всего очень давно. А ты этого упрямо не замечаешь. Как и своей влюблённости, между прочим. - Не неси чепуху, ничего нет, ни у меня, ни у него, - отрезал Михаил. Зилант от такой откровенной тупости только громко вздохнула. Но ведь она была права. Московский действительно был влюблён в человека, в которого, казалось бы, не мог влюбиться по множеству причин. Но это произошло. И Миша не жалел об этом. Вот только свои чувства он понял слишком поздно. Город горел. А Миша горел в тысячу раз сильнее от желания признаться, обнять, зарыться носом в эти шоколадные кудри – ему давно было интересно, как они пахнут, - поцеловать в конце концов. Он обязательно сделает всё это, если выживет. Обнимет крепко, как никогда, признается в чувствах, поцелует. Почему-то Миша даже не думал, что Саша может отказать и послать к чёрту. Такой мысли и не закрадывалось в голове. Сейчас, сгорая от огня и любви, Московский думал только о его Сашеньке, любимом «Р. А. П.». Лишь от одного воспоминания его улыбки ему было хорошо, и он был готов на многое ради неё.

*****

Саша не знал какого это, гореть, но он знал, что это можно сравнить с его душевной болью. Его первая и единственная любовь сгорела и вообще не факт, что выживет. Саша хотел забиться в угол и реветь без остановки. Но сил на слёзы не было. Их не было вообще ни на что. Внутри, где-то в груди, была гнетущая пустота. Она была тяжела и причиняла больше боли, чем что-то ещё. Ему так хотелось от неё избавиться, кричать, реветь, самому сгореть, вместо Мишеньки, лишь бы не чувствовать это внутри себя. Но он мог лишь смотреть на обгоревшее тело любимого и не иметь возможности сделать хоть что-то ради него или хотя бы пошевелиться. Он просто стоял и смотрел на медиков, хлопочущих вокруг Москвы. Они растирали мази, накладывали бинты. Вот только ожоги Михаила просто так не сойдут, мази не помогут, здесь нужна только отстройка. Сейчас они лишь пытаются облегчить боль. А восстановлением города Романов с императором займутся чуть позже, сначала надо выгнать и победить французов, отомстить им. И Александр отомстил за любимого. Русская армия освободила захваченные Наполеоном страны, взяла Париж. Романов лично въезжал в город рядом с императором. Позже, отделившись от всех, он отправился искать Пьера. Нашёл воплощение в каком-то захолустье, где де Сенье, видимо, решил спрятаться, пока русская армия не ушла. Однако, очевидно, у него не вышло этого сделать. – Ну здравствуй, дорогой, - Романов злорадно улыбался собеседнику. – Как твои идеи о господстве? Удались, да? – с насмешкой спросил Петербург. - De quoi avez-vous besoin? – Пьер не мог выдавить из себя даже приветствия, хотя оно и не нужно, и так ясно, для чего Александр пришёл к нему. - Дорогой, умоляю, говори на русском, я тебя не понимаю, - Санкт-Петербург коснулся подбородка де Сенье, чтобы они смотрели друг другу в глаза. - Да и тебе следовало бы говорить на языке своего победителя, - злобная улыбка, не сходившая с лица Романова, стала ещё шире. - Non. - Ну как хочешь, конечно. Я же не изверг, чтобы сжигать тебя за твоё неподчинение, хотя ты явно заслужил, - Александр отстранился и отошёл, показывая, что даёт свободу собеседнику. Он ведь не изверг, чтобы отбирать такое право. - De quoi avez-vous besoin? – Пьер повторил вопрос. - Поговорить с тобой захотел, не могу упустить такую возможность. Подумывал разгромить тут всё, но, увидев тебя, понял, что ты уже натерпелся. Так уж и быть, оставлю город нетронутым. Пьер сжал челюсть. Город оставят в покое. Город. Не его. Но это уже радовало: если город не тронут, то он и сам быстро восстановится в случае чего. Зная реакцию Питера, на свой страх и риск он спросил: - Как он? Саша, который к этому времени уже отвернулся, резко обратился к Парижу. В его серебряных глазах сверкнули огоньки гнева. Он быстро подошёл, схватил за шею и прижал к стене – несмотря на внешний вид, он был достаточно силён для того, чтобы держать крепко. - Ты всерьёз спрашиваешь это? А сам не догадываешься? – яростно вопрошал Романов. Он слегка сдавил шею и приблизился к лицу собеседника. - Нет, - де Сенье сдавлено улыбнулся. Александр на это лишь ещё сильнее сжал руку. На его лице отражался дикий гнев. Несколько секунд спустя он отпустил Париж, тот лишь откашлялся. - Он полтора года в сознание не приходит! И всё из-за вас, суки! – истерично кричал - Ну ничего, вы же всё равно его восстановите, - тихо проговорил Пьер. - Хотел бы я посмотреть, как тебя бы восстанавливал твой император после такого пожара, - Романов ударил точно в цель. Наполеон был больной темой Пьера. Париж так верил в этого правителя, и вот к чему это привело: он стоит на коленях, пусть даже не физически, перед Петербургом, который так мечтал захватить с Москвой. Не сказав больше не слова, Александр Романов ушёл. Они виделись потом ещё раз, когда пришлось встретиться с Александром Павловичем для разговора о дальнейших действиях русских в городе – предлог, чтобы поиздеваться над Пьером, но он не возражал, пусть злорадствуют, если так угодно. Он уже смирился со всем.

*****

- Александр Павлович, позвольте вернуться в Россию, - Саша рвался быстрее поехать домой и после окончания всех работ в городе, требующих его присутствия пытался упросить императора отправить его обратно. - Ну зачем тебе туда, Сашенька? – вопрошал государь, он уж очень не хотел прощаться с другом. - Надоело мне тут, хочу домой, - Питер врёт лишь отчасти, домой он действительно хотел, но по другой причине. - К Михаилу Юрьевичу что ли? – щёки Саши слегка покраснели от упоминания Москвы, Александр Павлович слишком хорошо его знает, чтобы не догадаться об истинном намерение. - Да, к нему, - тихо отвечает Санкт-Петербург. - Ну хорошо, отпущу, - соглашается Александр Павлович спустя несколько минут раздумий. - Только скажи на милость, что тебе делать там? Михаил вряд ли ещё пришёл в сознание: комиссия только недавно начала работать. Медики о нём позаботятся и без тебя. Так зачем тебе туда?   - Медики это, конечно, хорошо, но кто с ним беседовать-то будет? – на лице государя отразилось непонимание. – Знаю, что Вы скажите: «Зачем беседовать с больным?». Но ведь он всё слышит! Да даже если и нет, я хочу быть рядом и убедиться, что с ним всё будет хорошо, он всё же мой бывший учитель и нынешний друг, - Саша слишком привязан к Мише, он уедет любыми способами, хотя император его уже отпустил. - Хорошо, я понял, езжай, дорогой, - Александр Павлович вернулся к работе. - Благодарю, Александр Павлович, - Романов широко улыбнулся: он наконец скоро увидится с любимым.

*****

Саша быстрым шагом, чуть ли не бегом, направлялся в покои Михаила. Он только прибыл в Петербург и первым делом поспешил к Московскому, наплевав на все дела, что его уже ждали, чтобы справится у врача о его состоянии. Когда он вошёл, тот как раз менял бинты. - О, Александр Петрович, а мы Вас уже заждались, - весёлым голосом сказала Камалия, которой Романов лично поручил заботиться о Мише на время отъезда. Хоть девушка и улыбалась, по её слегка растрёпанному виду и голосу было заметно, что она сама очень переживает за друга, но старается этого не показывать. - Как он? – дрожащим голосом спросил Саша. - Плохо, откровенно говоря. Ожоги всё ещё покрывают большую часть тела, без восстановления города с этим ничего не поделаешь, - отчитался врач, прервав работу. – Я стараюсь уменьшить боль и как-то ускорить заживление мазями. Сейчас меняю бинты на чистые, осталось немного, так что я скоро уйду. - Можно мне самому доделать? – Саша лишь хотел коснуться его, посодействовать в лечении, чтобы хоть чуть-чуть избавиться от чувства вины, которое буквально сжирало его изнутри. - Да, конечно, - ответил доктор. – Остались только руки, это самое простое. Думаю, Камалия Мухаммадовна Вам покажет, если что, она уже не один раз это делала. - Разумеется, не беспокойтесь, я помогу, - уверила девушка. Романов аккуратно снял старые бинты, предварительно смочив их водой, чтобы бы они не травмировали кожу. Первое время они с Камалией сидели в тишине, но Зилант прервала молчание: - Как там успехи? – поинтересовалась она, хотя и так знала, но не знала, что спросить ещё. - Хорошо, - Саша не отрывался от работы. – Париж взяли. Видел этого идиота. Представляешь, нашёл его в какой-то подворотне. Выглядел так жалко. Да и моральное состояние не очень, видимо, было после того, как мы зашли в город. Он о Мише спрашивал, - тут голос дрогнул, по щеке покатилась слеза. – Спрашивал, как он. - И что ты сказал? - Сказал, что полтора года из-за них, сук, в сознание не приходит, - тут Питер окончательно заплакал, тихо, но горько. - Саш, - Камалия привлекала внимание столицы. – Саша. Саша! Романов отвлёкся от полу-перебинтованной руки, поднимая красные глаза на девушку. - Саша, услышь меня сейчас, - она взяла Питер за руку, показывая свою поддержку. – Ты ни в чём не виноват. Миша сам принял такое решение. И он думал в первую очередь о тебе и твоём спасении. Он тебя защитить хотел. Казань свободной рукой вытерла слёзы с лица Петербурга, а потом по-матерински обняла. - Так что там с Пьером? Как отреагировал его император на такую новость? – Камалия снова улыбнулась, но уже мягко, не разбито. - Насчёт реакции не знаю, но он явно был не рад. Да и не император он теперь: отстранили его. Пьера на разговор с Александром Павловичем вызывали, так они друг друга чуть не послали, - Саша хихикнул, вспомнив их лица, особенно де Сенье. – Это было забавно. В этот момент шатен полностью убрал бинт с левой руку, обнажив запястье Михаила. На красноватой коже, на удивление не покрытой ожогами, были чётко видны три буквы – «Р. А П.». Саша сначала не поверил глазам, проморгался, но буквы были те же. В голове всё сложилось. Вот почему Михаил Юрьевич никогда не говорил о своих инициалах. Потому что это были инициалы самого Саши. И это означало лишь одно. Санкт-Петербург и Москва – родственные души. Это не могло быть совпадение, слишком маленькая вероятность, что у них будут инициалы друг друга, но они не связаны.  Романов вопросительно глянул на Камалию. - Ты знала? – он повернул запястье бывшего учителя так, чтобы буквы были видны девушке. - Знала, разумеется. Ещё бы он посмел такое скрывать, - она усмехнулась. Если бы Московский действительно от неё скрывал, до пожара он не дожил бы. – Он мне единственной рассказал. На лице Романова читался явный вопрос: «И он посмел скрывать это от меня?». - Ну ты действительно думаешь, он как узнал, сразу побежал тебе рассказывать? - Он и о моих знал?! – Санкт-Петербург начал злиться. Ни один из этой пары не удосужился сообщить о такой важной информации. Ладно бы ещё Михаил, с ним всё ясно, но Камалия! Они ведь с Сашей друзья! - Почти с самого начала. Но он ведь не стал бы тебе говорить, учитывая, в каких вы были отношениях. Да, правда, Михаил Юрьевич ненавидел Сашу. В таком случае неудивительно, что он ничего не сказал. Тут Саше кольнуло сердце: он не сообщил, даже когда они начали дружить. Значит ли это, что их дружба на самом деле ничего не значила? Питер был ему настолько безразличен, что он не объяснил ничего? - Послушай, - Камалия вложила ладони Романова в свои собственные, выказывая поддержку, - Миша собирался сообщить тебе позже, он не был готов до этого, - сказала девушка, видя смятение друга. - Конечно, собирался, - тихо, с сарказмом проговорил Петербург. - У него были причины не делать этого раньше, и я не в праве о них болтать. Но будь уверен, он бы не стал скрывать вечность, - разумеется, Камалия не могла сказать о чувствах Московского к столице, это ведь тайна. – Но я думаю, ты можешь радоваться, - Саша непонимающе посмотрел на Зилант, которая хитро улыбнулась. – Ну что ты так смотришь? Он ведь нравится тебе, нет? - Откуда ты знаешь? – Петербург сидел со смущённым и одновременно удивлённым взглядом. - Это было сложно не заметить, - Казань потрепала столицу по плечу в добродушном жесте. – Ты так смотрел на Мишу что я удивлена, как ты не падал в обморок при нём. - Он… он тоже знал? – с беспокойством спросил Романов. Он беспокоился, ведь если Михаил узнал бы, то их дружбе, скорее всего, придёт конец. - Нет, я не говорила, - соврала Камалия, Саше так будет спокойнее. - Хорошо, спасибо, - взгляд Питера вернулся к Москве, и он мягко улыбнулся, понимая, что дружбе ничего не грозит. «Пусть эти идиоты сами потом разбираются, до них должно же как-то дойти», - подумала Зилант. Она решила не вмешиваться, в их отношения. Хоть напомнить Мише признаться, после того, как он проснётся, казалось неплохой идеей. Пусть тупит Саша, ему всего чуть больше сотни лет, но не Миша, которому почти семьсот, он и должен сделать первый шаг.

*****

Саша ухаживал за Мишей всё то время, что он пролежал, не приходя в сознание. Он приходил каждый день и разговаривал с Московским, даже если уставал. Он говорил обо всём: о погоде, о делах в стране и за её пределами, об отстройке Москвы. Последняя, кстати, продвигалась полным ходом. К 1816 почти все жилые дома были восстановлены, а это, по словам докторов, означало, что Михаил скоро должен прийти в себя - по прогнозам в течение года или двух. Романов ждал этого с нетерпением. Каждый день он надеялся, что сегодня, вот сегодня ему принесут радостную новость. Её никак не было, что, разумеется, не радовало, но Саша предвкушал встречу с очнувшимся Мишей и не обращал внимание на разочаровавшие сообщения. Питер часто помогал врачам в любых их просьбах. Он уже сам постоянно менял бинты на теле. В эти моменты он подолгу разглядывал свои инициалы на запястье Москвы. А потом инициалы Михаила на своём. Саша всё размышлял о том, может ли это всё быть простым совпадением. Могут ли они оказаться друг другу никем? Может, он просто слишком много фантазировал перед сном? Может, они никак не связанны? Он с арифметикой никогда не дружил, так что не мог даже вероятность совпадения рассчитать. Приходилось успокаиваться лишь своими мыслями и заверениями Камалии. - Саш, ты серьёзно? Много ты встречал городов с инициалами Р. А. П. и «М. М. Ю.» на руке среди городов? - говорила Зилант. - А если родственная душа не только среди городов? - вопрошал Романов. - Я же тебе объясняла, не может быть такого! Теперь понимаешь меня? Услышал? - Хорошо, я понял, - заверял Петербург, но в тайне от подруги продолжал сомневаться. Вдруг тот самый город ещё просто не создан? Да если даже предположить, что они всё-таки родственные души, это ведь никак не проверишь, никак не подтвердишь сейчас. Остаётся только ждать пробуждения Миши, там уж выяснится всё.

*****

Голова трещит, в горле сухо, ни одной конечностью не пошевелить, остаётся только попробовать открыть глаза. Получается не сразу: веки тяжёлые, хочется спать. Но, пересилив себя, Михаил открывает глаза и осматривает комнату. Стены обиты светлым с золотыми узорами шёлком. Сразу понятно: Московский в Зимнем дворце, только тут такие интерьеры. Но разглядывать всё не было времени, блондин искал графин с водой, жажда жуткая. - Миша? – слышится удивлённый голос Петербурга справа. – Господь, проснулся! – удивление сменяется радостью. Александр быстро подходит к рядом стоящему с кроватью столу, берёт стакан и протягивает его Михаилу: - Держи, ты ведь пить, наверное, хочешь, - пока Москва жадно глотает воду, Романов выходит из покоев, неразборчиво говорит что-то слугам, возвращается обратно и садится на стул рядом с Мишей. - Ты понимаешь меня без слов, - допивая, говорит блондин с улыбкой. - Я тебя столько лет знаю уже, неудивительно, - усмехается Александр, забирая стакан. – Ты как вообще? Сильно ожоги болят? - Увидел тебя, и всё прошло, - всё так же улыбается Михаил. - Московский, давай без шуток, - укоризненно говорит Романов. Старается держать лицо, хотя уже поплыл внутри. – Сейчас доктора должны прийти, они тебя осмотрят, - Москва театрально вздыхает, не хочет, чтобы Саша уходил. - Ты останешься? – с надеждой спрашивает он. - Нет. Ты же знаешь, мне надо работать, - Питер старательно игнорирует забившееся быстрее от тона слов Михаила сердце. – Но я вернусь вечером, хорошо? - Хорошо, буду ждать тебя, - от ещё одной ярко улыбки Миши у Саши подкосились бы колени, если бы он стоял, но благо он сидит. Александр дожидается докторов и уходит, оставив их с Михаилом. Те быстро осматривают блондина, задают вопросы о самочувствии. Московский отвечает на всё терпеливо, несмотря на свою нелюбовь к всяким медицинским проверкам и осмотрам. Однако перед его глазами образ стоял Петербурга. За те годы – не понятно за сколько, но явно не два-три – Романов похорошел: он вытянулся, скулы стали острее, шоколадные волосы отросли и стали сильнее виться. Только под глазами тени залегли – надо будет напомнить столице больше отдыхать. Доктора ушли, и Миша полностью погрузился в свои размышления. Он не знал, сколько прошло времени с пожара, но видно, что Александр справился со всем. Хотя бы потому что Москва находится в Петербурге, а не где-либо ещё, и жив – если бы Франция победила, он бы уже не очнулся. Миша безумно гордился Романовым. Он обязательно спросит у Саши всё, попросит рассказать о событиях, которые произошли, пока он был без сознания. Однако сейчас надо заснуть, сил всё ещё немного, даже чтобы лежать и думать.

*****

Александр не обманывает, не забывает и приходит вечером. Выглядит уставшим, но готовым к разговору. Михаил его появлению очень рад, откладывает книгу, на которую после сна еле хватило сил, и приглашает Романова сесть в кресло рядом с его постелью. - Привет, - блондин улыбается. – Рад, что ты не забыл и пришёл. Сильно устал? - Здравствуй, как я мог не прийти, обещал же, - усмехается Петербург, сваливаясь в кресло от изнеможения после рабочего дня. – Не очень, привык уже. Ты-то как? Доктора сообщили мне о результатах осмотра, но я бы хотел услышать всё от тебя. - Тебе надо больше отдыхать, - Москва хватает столицу за руку, сердца обоих пропускают удар от этого контакта, - Вон, уже круги под глазами образовались! – восклицает Московский, Питер на это только тихо смеётся. - Ты говоришь так, будто у тебя такого не было, - сам нападает на бывшую столицу. Руку не отпускает, она очень тёплая, если сравнивать с вечно холодной Романова, от этого ещё более комфортная. - Я, в отличии от некоторых, всегда находил время для отдыха, понимая его важность, - Миша надул губы, словно ребёнок. - Хорошо, я отдохну, только тогда тебе придётся меня терпеть, - ради того, чтобы больше времени проводить с Москвой, Александр готов сократить работу. Это как уравнения, с которыми у Питера были проблемы - со всей арифметикой в целом, - чтобы увеличить одно, не меняя результат сложения, надо уменьшить другое. Или Саша увеличит результат, то бишь рабочее время в сутках, посредством упразднения сна. Главное, чтобы Михаил об этом не узнал. - Ради блага столицы готов, - хихикнул Московский. Он и так был готов проводить с Петербургом всё время, хоть по всему дворцу за ним будет ходить, хоть весь день с ним в кабинете сидеть - главное, что с ним. Внезапно Саша, доселе улыбающийся и смеющийся с Первопрестольной, стал хмурым. - Можно у тебя кое-что узнать? – спросил он. Михаил кивнул. - Зачем ты это сделал? – Миша сразу понимает о чём говорит столица. Он ещё крепче сжимает руку шатена, отчего у того перехватывает дыхание. - Я защищал страну, столицу, тебя, Саш, - максимально мягко и нежно отвечает блондин. Из глаз Питера начинают литься слёзы. Он вспоминает всю ту боль, а потом и пустоту, которую приносит с собой новость о сожжённой Москве. - Зачем? Мы нашли бы другой вариант, как справиться и защитить тебя, - тихо проговаривает Романов. - Ты знаешь, что нет. Другого варианта не было. Я сам, по собственному желанию, пошёл на это. Моей первостепенной задачей было сохранить тебя, защитить от этого картавого ублюдка. Ох, видел бы ты его испуганные глаза, когда я зажёг спичку. - Я видел его во время взятия Парижа, выглядел жалко, - посмеялся Александр сквозь слёзы. - Когда брали? Сколько лет прошло с пожара? Что произошло-то, пока я тут лежал? – Михаил наконец вспомнил о всех интересующих его вопросах. Он чуть наклонился вперёд, чтобы можно было дотянуться до Питера, и стирает с ланит столицы слёзы. Аккуратно, заботливо. А потом улыбается, смотря в серебряные глаза, так нежно и будто бы влюблённо. Его рука задерживается на щеке Романова, но тот и не против, только наблюдает с распахнутыми глазами: такие проявления чувств были для него впервой. Михаил, к нежеланию Петербурга, всё же убрал руку, уселся в прежние положение и смотрел на собеседника, ожидая, видимо, ответ. - В 1814 брали, - если бы Александр не научился самообладанию за все годы жизни, то сейчас бы раскраснелся и заикался, но он лишь поёрзал в кресле, ненадолго отведя взгляд от блондина, и заговорил как ни в чём ни бывало. – А лежал ты без сознания, Миш, шесть лет. Мы почти сразу начали отстройку, в 1813, к 1816 восстановили весь жилищный фонд. Доктора говорили, что ты должен был проснуться максимум через год-два после этого. И вот, ты о-очнулся, - тут голос немного дрогнул от воспоминаний о всём периоде, когда Московский спал, о том, как было Саше тогда плохо. Ещё несколько слёз выкатились из глаз. - Ну чего же ты, Саш? – спросил Москва и притянул Петербург к себе в объятия, видя его готовность окончательно расплакаться. Романов пересел на край постели, лёг на грудь Михаил и начал плакать – выпускал накопившиеся эмоции. - Ты бы знал, как я переживал, когда узнал о приказе. Мне было так страшно, - Миша обхватил Питер за плечо одной рукой, сцепил их пальцы в замок - Саша на секунду даже забыл, как дышать, - а другой начал перебирать волосы – здесь шатен окончательно потерял голову и закрыл глаза от удовольствия. – А потом тебя привезли во дворец, эти ожоги по всему телу, - ещё один всхлип, - На них смотреть было тоже очень страшно. Прогнозы были не утешительные, не было понятно, проснёшься ли ты вообще. «Я боялся, что ты этого не сделаешь. Я думал, ты умрёшь», - осталось не озвученным, но обе столицы добавили эту фразу мысленно. - Ну, всё, успокойся, я же тут, я рядом, - Миша крепче сжал руку Романова и поглаживал свободной по голове, успокаивая. Тут только Саша заметил – до этого был слишком увлечён своими эмоциями, - что сердце Москвы как-то неестественно быстро билось. Так бывает у него самого, когда он с Московским общался или касался его. Смущённый тем фактом, что у Михаила может быть та же самая причина волнения – Саша, - он встал с постели и возвратился на кресло, вновь хватая блондина за руку и сцепляя пальцы. Первопрестольная, видно, расстроился из-за прерванных объятий, но старался не показывать этого. - Расскажешь мне про отстройку Москвы? – с улыбкой спросил Миша, чтобы хоть как-то замять эту неловкую паузу между ними. – Всё, до единой подробности. - Конечно, - так же с улыбкой ответил Александр. И он рассказал действительно обо всём: о новых домах, улицах, которые решили расширить, театрах – как он мог оставить Москву без театров? Было бы оскорблением, если кто-то так подумал бы, - о памятнике Минину и Пожарскому, который несколько месяцев назад установили на Красной площади. Во время своего рассказа Саша проделывал разные манипуляции с рукой Миши – то поглаживал её и ещё красноватые пальцы, воротил так и сяк, - а когда монолог подошёл к концу, Романов развернул её так, чтобы смог видеть запястье, неосознанно, но сделал это. Именно в этот момент рубашка Московского чуть задралась на кисте, и именно так, чтобы было видно инициалы. Миша не на шутку испугался. Он ведь собирался поведать обо всём позже, но нет, жизнь уже решила за него. Петербург увидел лицо Москвы, проследил за взглядом блондина и приподнял уголки губ, он понял, почему Михаил переживал. - И давно ты знаешь? – спросил Московский, увидев реакцию шатена. - Четыре года. Тебе надо было раньше рассказать, учитывая, что ты знал о моих, - отвечает Александр и обнажает своё запястье с чёткими «М. М. Ю.». – Что будем делать? – с лёгким беспокойством интересуется. Он боится реакции Михаила. - Слушай, нам ведь можно остаться друзьями, если ты хочешь, - заверяет Москва. О, Саша желал большего – быть парой. Хотя это звучит глупо и несбыточно. Чувства, видимо, есть только у него. Так что лучше остаться друзьями со своей родственной душой, чем ничего. - Да, да, конечно. Будем друзьями, - Александр снова приподнимает уголки губ. Уходя уже под ночь к себе, Саша только отвернулся от Миши и подошёл к двери, как по его щеке скатилась одинокая слеза. Он постарался незаметно смахнуть её и вышел из покоев, думая, что Московский не заметил этого момента. Но он заметил. Пытался понять, почему Питер плакал снова. Но дельных мыслей в голову не приходит.

*****

Лишь спустя пять лет до него доходит. Он был слишком туп и слеп, чтобы не понять сразу. А ведь Камалия говорила об этом ещё давно. Саша влюблён в него. Осознание приходит неожиданно, после странной реакции Питера на танец Москвы с какой-то молодой девушкой, которая весь вечер красноречиво глядела на Михаила. Это была обычная мазурка, совершенно ничего не значащая для Московского, он забыл бы о ней на следующий день, но Александр-то не знал. Он всё время бросал гневные взгляды, пытающиеся казаться иными, на пару, больше на девушку, разумеется. Москва не понимал, что происходит, пока сам не увидел Сашу, танцующим с кем-то. Он в упор глядел то молодую княжну со злостью и ненавистью, то ревниво на Романова – тот на него ни разу не обратил внимания, это раздражало ещё больше. - Из твоих глаз скоро искры полетят, - с опаской сказала Камалия. – Неужели наш непроницаемый Михаил Московский ревнует молодую столицу? Я немного пропустила тот момент, когда Вы, Михаил Юрьевич, сообщили мне о своих чувствах к Александру Петровичу. - Хватит надо мной издеваться, - раздражённо проговорил блондин, не отводя взгляда от пары. - Спокойно, злобный малый, не горячись, шучу я, - Зилант подняла руки в знак капитуляции. – Чего ты так завёлся-то? Потанцует он с кем-то, что случится? - Моё душевное спокойствие будет нарушено, - всё так же негодовал Московский. Уже перед сном, лёжа в кровати, он понял, что они с Питером испытывали практически идентичные эмоции от танцев друг друга с кем-то другим. Миша ревновал, потому что влюблён в Александра. А Саша… Шестерёнки в голове задвигались так, как никогда прежде. Понимание накрыло волной. Саша… Саша тоже… Тоже влюблён… Саша тоже влюблён в него! Это взаимно! В груди разлилось приятное тёплое чувство. Камалия была права. Позже Михаил обязательно поблагодарит её за те слова, сказанные почти 12 лет назад. Он обязательно признается Саше, только чуть позже. Опять ничего конкретного, но на этот раз он уверен, что скажет заветное «Люблю тебя» совсем скоро. Теша этими мыслями себя, Миша в ту ночь заснул с улыбкой на лице, впервые в жизни.

*****

Петергоф – поистине красивый город, по скромному мнению Александра Романова. Он любил свой Санкт-Петербург, без спорно. Но сюда он приезжал отдыхать по-настоящему. Здесь можно не думать о делах, расслабиться, наслаждаться красотами природы и не только. Однако в эту поездку было одно отличие: Михаил поехал со всеми. Разумеется, он бывал тут и раньше, когда ещё обучал совсем юную столицу, всё же нужно сопровождение, мало ли, что этот ребёнок вытворит. Но, когда Александр вырос, Московский перестал проводить время в летней резиденции - строго говоря, он его проводил в большей степени в Москве, лишь редко бывая в Петербурге. А в этот раз он сам решил поехать. - Николай собирается куда-то что ли? Слуги всю неделю носятся, - спросил Михаил однажды, сидя в кабинете у столицы. - Да. Мы все в Петергоф едем, - не отвлекаясь от документов, ответил Александр. - А меня почему никто не предупредил? Почему никто не звал? Я думал мы друзья, - блондин дул губы. - Ты ведь никогда не хотел, нет? – удивляется Романов. – Тебя как-то звали несколько раз в лет 50 назад, ты отказался, сказал, что тебе там не нравится. Вот тебя и сейчас не стали, как и раньше. - Впредь имей в виду, меня надо предупреждать, - Московский встал и направился к выходу. – И в этот раз я тоже еду, рассчитывай, - поставил перед фактом он. Поставил перед фактом и скрылся за дверью. Вот так нагло. А Саша что? А Саша только рад, наконец он проведёт чуть больше времени с возлюбленным. Михаил сейчас больше в Москве сидел, изредка приезжая в Петербург. Так что Саша был рад любой возможности.

*****

Московский стоял у выхода в сад в ожидании столицы. Они договорились пройтись, но Романов опаздывал. Скорее всего его опять забрали для каких-то государственных «неотложных» дел, хотя и без него все могли справиться. Но Александр, как ответственная столица, не мог отказаться, а потому постоянно перерабатывал и задерживался– только не в театр, разумеется. Наконец из дворца показывается Петербург. - Прости за опоздание, надо было дела доделать. Не сильно долго ждал? – искренне извинился Романов – Москва уже давно заметил, что так делает столица только с ним, это было лестно. - Всё в порядке. Не сильно, - успокоил Михаил, и они отправились гулять. – Что тебя задержало-то? Что за дела? - Отчёты просматривал, ничего особенного, - отмахнулся шатен. - Что за отчёты? – поинтересовался Московский. - По отстройке, про Садовое, - объяснил Александр. - Проверял всё ли правильно сделали, а то сам знаешь. - И как? - Всё хорошо. Но надо бы самому съездить, мало ли, - сомневался Романов. - Скажи, если поедешь, я с тобой. - Разумеется, как я мог без тебя, - улыбнулся Романов. – Это же твой город. В молчании они свернули на аллею. И тема разговор, следуя примеру дороги, тоже сменилась. - Что ещё нового? – поинтересовался Михаил, чтобы разбавить тишину. - От Камалии недавно письмо прислала. Пишет, что на бал ближайший приедет. - Вот чертовка, а мне ничего не написала про это. Ну я ей потом припомню это, - Миша помахал кулаком. – И вообще это странно, что она сообщила тебе, а не мне. Вы уж слишком сдружились, пока я без сознания был. - Можно подумать, ты ревнуешь, - посмеялся Романов. - Может и так, - согласился Михаил. – Не волнуйся, у Камалии же Святослав Юрьевич есть. Я ей без надобности. Мы лишь друзья, - улыбнулся Александр. - А я и не её ревную. - Меня в таком случае что ли? – Петербург снова рассмеялся. Он и поверить не мог в то, что Московский будет его ревновать, они ведь друзья, не больше, хоть и от этого осознания было неприятно в груди. - А кого ещё? – шёпотом произнёс Московский, но, в саду они были одни, Романов услышал. Александр покраснел, несмотря на прохладный ветерок. - Прекращай свои шутки, не смешно, - холодно попросил Петербург и подошёл к фонтану в конце аллеи, оставив Михаила за спиной. Блондин ничего не ответил, стал лишь наблюдать. В голове Александра явно было множество мыслей – заметно по его позе, - которые он обдумывал. И все они были об одном человеке, что стоял сзади Романова. Московский решил, что сегодня лучший день для признания. Пора было уже заканчивать всю эту игру в изображение одной только дружбы, все эти взгляды, касания, весь этот флирт на балах, прикрытый вуалью светского разговора двух столиц, обсуждающих государственный дела. - Саш, - Михаил подошёл к краю фонтана, встал аккурат рядом с Романовом, слегка касаясь его плеча, и посмотрел на статую, лишь бы не в глаза шатена. Петербург что-то безразлично промычал, мол, говори, хотя внутри был полон беспокойства. Он чувствовал, что этот разговор поменяет их отношения, но не знал в какую именно сторону. - Знаешь ведь, я почти всю жизнь прожил с чувством, что меня никогда не полюбят, - после этих слов у Саши в уголках глаз стали скапливаться слёзы. Он не понимал, как Миша мог такое думать. – То есть, конечно, были Дима, Коля, Лёша и Камалия. Но это другое. Я имел ввиду, что меня никто бы не смог полюбить в романтическом плане. Поэтому я пытался какое-то время найти свою родственную душу – я отчаянно нуждался в любви, надеялся, что хоть это мне поможет. У меня самого никогда не возникало таких чувств ни к кому. Самое большое – симпатия на месяц. И то, такого было невероятно мало для моих шестисот лет. Я много раз подозревал кого-то в том, что они моя родственная душа, но ошибался. А потом появился ты… Знаешь, я ведь тебя сначала действительно ненавидел. Но понял, что ты ни в чём не виноват. А когда узнал, что у тебя мои инициалы на запястье, было чуть легче принять всю ситуацию. - Миш… - тихо попросил Питер. Он хотел сказать, чтобы Московский заканчивал, но сил хватило только на это, слишком грустно было от всей истории. - Всё, я закругляюсь, ещё чуть времени, - ответил Москва, поняв, чего хочет столица с полуслова. – Так вот, я понял, что ты очень интересный собеседник, в тот момент, когда мы начали лучше общаться. Честно, не ожидал, что мы с тобой друзьями станем. Но мне было с тобой очень хорошо, легко. Ты мне стал настоящим другом, и я не жалею. Вот только одно грустно: я понял, что ты мне дороже, чем друг, когда было уже почти поздно. Я думал, умру в том пожаре, не успею сказать. Но я здесь, и всё же скажу, давно надо было, я никак не решался, думал, может, ошибся. Московский вздохнул, пытаясь успокоится и набраться сил, чтобы произнести самое главное. - Миш, о чём ты? Что произошло? – с беспокойством спросил Александр. - Понимаешь, у меня при виде тебя сердце быстрее бьётся, руки дрожат, всё тело чешется от огромного желания прикоснуться к тебе, я еле сдерживаюсь. Каждый раз, когда я вижу, что ты с кем-то, я очень хочу тебя избавить от этого общества и занять своим. Хоть ты и винишь себя в том, что допустил пожар, я горел ради страны и тебя, в первую очередь. И… - Московский хотел ещё что-то сказать, наверняка очень нежно, но Романов его перебил. Александр взял руки Москвы в свои, сцепил пальцы в замок, желая всегда касаться так друг друга. - Я тоже. Я тоже, Миш. Сердце моё всегда билось и будет биться для тебя, - Питер вынул руки из цепкой хватки и обнял Михаила. – Я всё ещё не могу простить себе пожар, действительно. И я не могу простить всех за то, что они позволили сжечь тебя, мою первую и единственную любовь. Но самое моё главное утешение и есть ты. Ты давал мне надежду в самые сложные времена, даже не просыпаясь. Лишь одна мысль о тебе могла заставить меня улыбаться, забыв обо всём на свете. И я надеюсь, однажды я смогу отплатить тебе тем же, - Романов чуть отстранился и, коротко поцеловав Московского, покраснел – в его жизни это был первый, хоть и непродолжительный, поцелуй в губы. Но даже за секунду прикосновения он успел почувствовать что-то невероятное. Ощущение, которого никогда не испытывал. Единственное объяснение, возникшее в голове шатена, - это родственные души. Тот самый знак, показатель, о котором говорил отец когда-то. - Я был твоей первой и единственной любовью? – игриво спросил Москва. - Это всё, что ты услышал? – спросил Александр. - Ты будто не знал? – столица шуточно закатил глаза. - Нет, расскажи мне, - всё так же игриво просит блондин. - Да, да, Миш. Ты был моей первой и единственной любовью, - ответил Романов. – И ты это знаешь, не спорь. - Раскусил. Да, я действительно знаю это, - подтвердил Михаил. - Но хотелось услышать это из твоих уст, а не в моих мыслях. - Что ж, ты услышал. Теперь доволен? - Более чем, Заря, - Московский поцеловал Александра, но на этот раз глубже и чувственнее, как и мечтал Питер.