Глава 9. Мёртв внутри
16 декабря 2024 г., 10:00
Каждой ночью я на дне
И в плену чужих свобод
Я на ощупь в темноте
Робко открываю рот
Наверное, приглашать к себе домой молоденькую ученицу было сущим развратом с её стороны. Снежана пожурила бы себя за это — не будь ей абсолютно насрать. Та и не протестовала, чтобы это считалось, упаси боже, изнасилованием. — Мне похер, — говорила Ирка с опущенными плечами. — Если я вам по-прежнему нравлюсь, почему нет? Хоть кого-то порадую. Снежана обплевала бы саму эту мысль, но ей мешала гордость учителя, заставляющая быть понежнее с ученицей. Порадовать? Её-то? У Снежаны и в мыслях не было радоваться. Уж точно не утешительному призу, каким себя преподносила Ирка, оставшись без королевского света Евгении Сахалиновой. Она ей ответила: — Ну да, ты мне нравишься, — и взъерошила волосы, чтобы Ирка успела спрятать слёзы, — но домой к себе зову не поэтому. Ира вопросительно приподняла бровь, округляя слишком серые для такого яркого голубого глаза. Снежана подумала, что и её, зелёные, наверняка смотрелись невзрачными и потухшими. Да и был ли в них цвет изначально? — Зачем тогда? Снежана не знала, поймёт ли Ирка. — Просто на улице холодно. Так они и пошли к метро. Снежана знала, что к ней лип взгляд Жени, который и в школе порой приходилось с себя соскребать. Девочка, считавшая, что всё на свете знает, вряд ли знала, почему ей так больно было смотреть на их спины. О, Снежана ей почти сочувствовала. Легко могла представить это — чужая удаляющаяся спина. Теряешь человека, с которым вас ничего официально и не связывало, но оплакивать которого будешь всю жизнь. С каждым это происходит, и всегда из-за собственных ошибок, вот и Жене пришла пора повзрослеть. Пешком до Снежаны было не дойти. В отличие от своих подопечных, она не могла позволить себе пафосный особняк на Крестовском, а жить в пятикомнатной коммуналке на Петроге не хотела. Квартирка у неё была в спальном районе на севере города и служила исключительно утилитарным целям. Прийти поужинать, встать под душ, вырубиться — на кровати, если повезёт. Сказать бы, что Снежана заканчивала работать в семь, но она никогда не заканчивала. Сочинения проверить, домашку тоже, и в кабинете прибраться после уборщицы, а ещё провести беседу с кем-то из родителей. У них ведь один день на неделе свободный, войди-ка в положение. Снежана была меньше человеком, чем её робот-пылесос. Подарок прошлогодних выпускников, зачем-то мечтавших о пятёрке в аттестате, он неплохо убирал один конкретный участок в углу квартиры, где неизменно собирал пыль. А уж соседи! С её плотным графиком они умудрялись находить время, когда она возвращалась домой, чтобы от души пошуметь именно ночью. Какая-то старуха, задержавшаяся на этом свете, не могла уснуть без вопящего телевизора. Ёбаная собака, гавкающая с перерывом на пожрать и посрать. Бомж, дрыхнущий у и без того воняющего мусоропровода. Все они старались, чтобы Снежане было как можно приятнее просыпаться до рассвета и валить из дома, завтракая в дешёвых столовых, ибо готовить она не умела. Зато Ирке повезло. Всей этой хуйни сегодня не было: тишь да гладь. Снежана почти злилась. Ей, может, хотелось продемонстрировать Зайцевой свой бытовой пиздец, чтобы та развернулась и съебала. Ушла. Она ж по-прежнему думала, что развратной училке впёрлось совратить малолетку, да? Так вот, милочка, от одной совращённой малолетки к другой — это в обе стороны работает. Ирка не тот человек, чтобы плясать под чужую дудку, если ей не нравится мотив. Снежана это знала, а Ирка, может, и не знала, но какая разница. Как бы та ни злилась, она возвращалась. Ирке нужно было раздражаться. Не терпелось ей поймать чужой кулак выбитыми зубами, поскользнуться в своей же крови и поползти к какой-нибудь невыносимой девчонке. Снежана не была одной из её фантазий, но и не была насильницей. Она напоминала себе, ведь сорваться было бы так просто, что цензурных слов не хватит. Не прижать Ирку к стене и не развлечься с ней… что было бы сложнее, кстати. На вызов та бы ответила, но Снежана хитрее. Она сдерживалась — пока что. Чтобы не сказать, мол: — Послушай, ты для неё слишком неопытная, — промурчала Снежана, откупоривая внезапную бутылку вина, заныканную в шкафу. — Ты и своих-то кинков не знаешь, а собираешься удовлетворять её? — Кинков? — ответила бы Ирка, потерявшись. Слово-то она наверняка знала, но слишком стеснялась это признать. Снежане пришлось бы склониться над ней, вдыхая это смущение, расцветающее на щеках. — Кинки, да. Что-то, что тебя заводит. Отдаёт теплом, — палец отсчитал ключицы, рёбра, затем, — вот здесь. Ирка вскрикнула, но Снежана заткнула её поцелуем и опрокинула на пол. Сломанные стулья, больнючие синяки. И шёпот Снежаны: — Любишь сражаться, да? И неважно, кто победит. А через пару секунд, когда осознание долбануло бы Ирку по голове, та могла прорычать в ответ: — Ещё как важно. — Да? И чего он тогда в углу пылится? Снежана вздохнула своим мыслям и глянула на Ирку. Та скинула верхнюю одежду, брызнула на лицо водой из-под крана и пришла в себя настолько, что сидела перед роботом-пылесосом в углу и с интересом его тыкала. — Чтобы его запустить, нужно убрать мусор с пола, а на это у меня нет сил. Считай, что это бесполезный, но слишком дорогой подарок, чтобы его выбросить. — А чего не продадите? — Тогда придётся общаться с людьми, — сказала Снежана, — а я это ненавижу. Ирка, всё сидящая на корточках перед роботом, удивлённо обернулась. Лицо у неё было как у ребёнка, который узнал о существовании динозавров: шок, любопытство и жгучее желание узнать подробности. — И нахера вы вообще учительница. Даже не вопрос, а заявление. Ультиматум, если бы Ирка была такой же манипуляторшей, как её несостоявшаяся девушка. Для Снежаны — приговор. — Природа удивительна. — Не, серьёзно. Назовите хоть одну причину, почему вы до сих пор работаете. Я уже поняла, что дело не в деньгах. Снежана отвечала с подоконника. Он был узкий, с парой трупиков мух и пеплом сигарет, который сквозняк расшвыривал по комнате, опрокидывая служившую пепельницей обрезанную пластиковую бутылку. Запах в квартире, когда она выдохнула никотиновое облако, стал только лучше. — Просто дала тупое обещание. — Стать учительницей? — Типа того. Перестать быть тем, кем была. Ирка и робот-пылесос выжидающе смотрели на неё, пока Снежана курила в тишине. Робот держался бодрячком, а вот Ирка не выдержала: — И кем же вы были? — Шлюхой, — хмыкнула Снежана. — Разве я не говорила? Что лет десять назад могла стричь деньги только так. Пока интернет не превратил самую древнюю профессию в разгуливание с кошачьими ушками перед камерой, твои навыки что-то да значили. Если ты не просила милостыню на трассе и не писала свой номерок на асфальте, тебя наверняка находили в клубах. Выпивка, танцы, разговоры. Больше — для заинтересованных. И жёсткая конкуренция. И Снежана была хороша. Она выискивала самого богатого папика в пьяной толпе, тянула его за ремень в приватную комнату и трахала, пока в кошельке не оставалось меньше купюр, чем спермы в мошонке. Живи, еби, и снова. Умри, если не повезёт попасть под горячую руку бывшего бандюгана, который пришёл отстрелить голову такому же бывшему товарищу по отсидке. Или сгори заживо, а то кому-нибудь обязательно придёт в голову запустить фейерверки в помещении, ну а хуле. Везучие жили. Умные и везучие делали деньги. Снежана была умной и невезучей, поэтому сделала кучу денег и сдохла. Не в огне, конечно. Сгореть заживо верхом на чьём-то члене было бы в её стиле, но не в этой жизни. Она умирала медленно и внутри, каким бы эмо её это ни делало. И Драка была её ядом. — Лучше сменим тему, да? — нахмурилась Ирка, когда Снежана, наверное, минут пять на неё таращилась. Та покачала головой. — Я бы не упоминала это, если бы мне было некомфортно. Я просто хочу… (сказать, что…) Или (хочу тебя.) Вот в чём вопрос. Ну всё-таки, какая же она лёгкая и приглашающая! Вы на неё посмотрите — неопытная, непонимающая. Ждала, что Снежана протянет руку, чтобы отгрызть её по локоть. Ирка любила кусаться. Ирка бы метила её. Ирка бы наверняка посадила её на поводок минут на тридцать, пока не спадёт возбуждение и она не вспомнит, что должна быть такой Лёгкой. Такой приглашающей. Снежана закусила губу. — Вы хотите что? — Я хочу выебать тебя, так что хватит быть такой… Иркой. Великое признание легко скатилось с языка, но стискивающие сигарету пальцы остались каменными. Снежана стряхнула пепел на подоконник, ожидая. Ирка выглядела уязвлённой, но по какой-то иной причине: — Даже если я недостаточно хороша? Да блять. Ёбаный же ты нахуй. Ну нравятся ей такие, ок? Девочки с синяками и засохшей кровью на губах, растрёпанными волосами и такой силой, что её просто некуда применить. Тепло, что горит и накаляется и сжигает само себя, если не поплёвывать на него керосином. Разве Бог не простит её, что она запала на такую во второй раз? — Как раз поэтому. Ирка неверяще фыркнула, усаживаясь на скрипнувший робот-пылесос. Табуретка из него вышла чуть лучше, чем помощник в уборке. — Странная вы. Зато честная. Наверное, — её губы дрогнули, — мне это в вас нравится. Нравилось, ага, от человека, который о ней заботился. От человека, с которым она бы мутила, Ирка ждала изрядную долю загадочности. Однако ж Снежана хитрее, так что должна быть в её вкусе. …и сигарета эта должна была утолить её голод. — Хочешь попробовать? — Что именно? — Понять, как это, — Снежана затянулась ещё раз и затушила бычок, — когда тебя любят. Видела в глазах Ирки, как её сердце билось на тысячи осколков. Спрыгнула с подоконника, усыпая неистовыми поцелуями, стягивая футболку, толкая на пол. Ирка ударилась коленями и подняла голову с надеждой, восхищением в глазах. Мало что ещё так заводило Снежану. Восхищение. Трепет. То, что ставило её выше остальных. То, что не позволит ей ещё хоть один ёбаный раз быть тем, от кого уходят. Блять. Сука. Ирка так и не получила ответ на свой вопрос и предпочла не повторять его. Она оглядела узкую комнату, где кроме кровати, шкафа и сушилки с трусами не было ничего интересного. Единственную достопримечательность она и так протирала своей жопой. Оставалось упереться взглядом в прикроватную тумбочку у подоконника, возле робота, и взять с неё фотографию в рамке. Ту самую. — Это вы? И что это за чел? Ваш, э-э… Парень. Девушка. Так и скажи — хер знает. Снежана замерла, прижимая бычок к стенкам импровизированной пепельницы. Стоило если не выкинуть эту фотку раньше, то хотя бы спрятать её, пока Ирка умывалась. Она просто забыла. И в голову не пришло, ведь это как задуматься, что ей мешает несущая стена. Схера ли вдруг. — Подруга, — сказала правильное, но затем ответила боль, — и любовница. Я для неё тоже была недостаточно хороша. Ирка медленно повернулась к ней. С трудом верила, что у Снежаны Александровны могла произойти точно такая же история. Ха-ха. — Ты не шибко уникальная, Зайцева. Со всеми бывает. Первая любовь нередко оказывается последней. — Что произошло? Ой, чего только не произошло. Снежана и сама не уверена, хотя думала об этом, дышала этим, спала этим последние лет десять. Трудно выделить что-то одно. Вот они были вместе, а вот уже нет. — Она ушла, — сказала Снежана, — и не вернулась. И когда Ирка опустила голову, наверняка подумала: с ней будет то же самое. Снежана многое бы отдала, чтобы это стало правдой. — Ты другая, Зайцева. Вы с Сахалиновой другие. Тебя она на самом деле не бросала. — Чего? — Ты её лучше знаешь, вот и подумай, а я пока схожу в душ. И вообще… чувствуй себя как дома, ладно? Единственный реальный поцелуй, который она оставила — на белобрысой макушке Ирки.***
Когда Снежана вернулась, чуть менее взвинченная и одетая, затянутая в голубое полотенце, Ирка сидела всё там же. Жопа на пылесосе, в руке фотография, на которой большой палец выводил невнятные узоры. Залипала. — Что, нравится? — бросила Снежана вместе с падающим к ногам полотенцем, раз уж малолетка была слишком отвлечена, чтобы совратиться. — Красивая она, а? И кто бы знал, что у Ирки оставались силы шутить. — Кто из вас? Оголённая Снежана даже застыла. И как она тогда выглядела? Какой её видели окружающие? Единственное воспоминание, то бишь фотка — односторонняя. На ней Снежана смотрела на что угодно, кроме нескладной рыжей девушки рядом с той, кого любила. — И как у тебя язык повернулся… где я, а где она. — Вы обе красивые, — упрямо ответила Ирка, пока её смущённая учительница переодевалась. — И обе выглядите так, будто задумали кого-то убить. — Думаешь, я не убивала? Она влезла в старую растянутую футболку, некогда синюю, но посеревшую от стирок. Только потом услышала задумчивое: — Вряд ли убивали, но очень бы хотели. Снежана решила, что раз её настолько игнорируют, можно и в одних трусах остаться — и наградить Ирку очередным поцелуем между лохматых светлых прядей. — Я в тебе не ошиблась. Учишься ты быстро, если захочешь. — А чё, — Ирка вдруг ощерилась, — думаете, я смогу научиться и лучше неё стать? — Кого? Евгении? — Да не… тут есть одна. Подругой не назову, типа соперницы. Девчонка из моей команды по баскетболу. Наш капитан. Снежана нагнулась к метровой высоты холодильнику и достала древнюю банку «Балтики», которую хранила как раз на такие случаи. Ну, та самая знакомая многим ситуация, когда к тебе домой приходит несовершеннолетняя ученица, а у тебя стоит то ли на неё, то ли на свою бывшую, которую в ней видишь. — Так что с ней? — спросила Снежана, усаживаясь на кровать. — С ней теперь Женя, — и будто коснись она Ирки в тот момент, её шибануло бы током, — после того, как побыла со мной. — Ничья, значит. Я бы на твоём месте-- — Вы не понимаете. Женя меня проверяла, а я завалила. Она сказала, что я хуже во всём — хуже капитанши нашей — в учёбе, в спорте, в блядских поцелуях… да и в сексе, наверное? Бля, даже думать не хочу. Снежана бы заржала, не будь её рот занят дешёвым пивом. Ну да, Евгения-то, мать её, Сахалинова, если верить её же хайпу, решила проверить, какая из её девушек пизже. А то ей было непонятно. Может, и проверяла, но что-то другое. Да и не дело это какой-то там Снежаны Александровны. Верно? Это её вообще не касалось, пока она не запуталась в том, кого и о чём умоляли ебучие Иркины щенячьи глаза. — И ты сказала, что тебе всё равно. — Да, и я не могу… не хочу уходить просто потому, что мне на дверь указали. — Не веришь, что та девчонка ей нравится больше? Уязвлённое эго Ирки заставило её заткнуться, но Снежана и так видела, каким будет ответ. — Не веришь же? — Не верю. Почему-то. — Отлично. И я тоже не верю, глядя на вас. Ирка с надеждой посмотрела на неё. Не хватало трепета или ужаса, но уже неплохо. Снежана облизнула пенные от пива губы и сказала: — Даже если поверить ей на слово, максимум, чего Евгения хочет — расшевелить тебя. Чтобы ты утёрлась, вернулась и стала лучше. И если я хоть немного разбираюсь в моих учениках, ты по-другому и не умеешь. Грустная улыбка. — Не умею. — Отлично, — повторила Снежана, потягивая пивко. Слишком водянистое, чтобы разжечь её ланиты, но голову чуток кружило. — И какой план? — Не знаю, взять у вас пару уроков? Научиться лучше… — Ирка едва выдавила из себя, — …целоваться и всё такое. — Ты реально думаешь, что сможешь… как там эту девочку зовут? — Кого? Катюху? — Ты реально думаешь, что сможешь научиться «целоваться и всё такое» лучше этой Катюхи? Снежане правда было любопытно. Раз уж Сахалинова поставила их на одну ступень, у Кати с Иркой должно было быть нечто общее. Кроме футбола или во что они там играли. — Хер знает. Если захочу… — Но ты не хочешь. Ирка вытянула ноги и уткнулась спиной в холодную, ребристую батарею. — Мне что-то не в кайф учиться целоваться, понимаете? Так-то это приятно, но не хочу усложнять процесс. Это как дышать. Учиться дышать звучит тупо. — И всё же, есть определённые техники. Если бы ты играла на флейте или… погоди, — Снежана приподняла бровь, — ты же спортсменка. Тебе важно правильно дышать, нет? Чтобы сохранять силы. — Да, но я этому не училась, — пожала плечами Ирка. — Я просто умею. — Просто умеешь. — А что? — Да ничего, — Снежана посмотрела в сторону. — Думаю, как ненавидела тебе подобных. Талантливые от рождения, м-да. — Простите. И тогда появлялся вопрос. Раз Ирка всё схватывала на лету, единственный способ отношать её — сношать. Будь это целью Евгении, в чём Снежана пока сомневалась, затеянный цирк имел ещё меньше смысла. Если же научить чему-то Ирку в её планы не входило, нахера? — У тебя никаких идей, зачем она вообще всё это устроила? Ирка моргнула и почесала свой локоть. Дёрганная, нервная, явно знала — бежала от ответа. Дело раскрыто, Снежана, дай пять. И пошли уже её за пивом, пока ларёк не закрылся. — Ну… она спросила меня, чего я на самом деле хочу. — А ты? — Сказала, что хочу её. Женя ответила, что все хотят. Что я должна хотеть чего-то по-настоящему. Только чего — не пойму. — Ясно. Так просто. Сахалинова устала подталкивать свою пассию, ну или не могла больше, вот и ждала от неё каких-то действий. Чего-то решительнее запинающегося «т-т-т-ты мне н-нравишься». Проявить себя? Доказать, что Евгения Сахалинова должна выбрать её из множества претендентов? Хм-м. Тогда зачем именно та девчонка? Лишь потому, что они с Иркой — соперницы? Мутить с ней было явно меньшим скандалом, чем интрижка с учителем. — А есть в этой Кате что-то особенное? С чего бы Жене, хоть и на бумаге, выбирать её, а не тебя? Так ли она во всём лучше? — Лучше. Только вот, — Ирка усмехнулась, — хуже живёт. — Хм? — Раздражительная и хмурая. Я в жизни не видела, чтобы она улыбалась. Всё ей не то и не так, будто её вечно что-то тянет на дно. Ничего её не удовлетворяет, хотя в этом они с Женей похожи. Обеим трудно угодить. Только Женя может своё счастье распознать, а Катюха просто несчастная. Снежана тут же покосилась на фотографию, которую Ирка вернула на тумбу. Вечно несчастная девочка, едва способная улыбаться — с чего бы хоть кому-то полюбить такую? Конечно, по ошибке. — Не волнуйся, долго их отношения не протянут. Женя бросит её рано или поздно. — Да откуда вы-- — Знаю, потому что была на её месте, — Снежана хрустнула пустой банкой. — Кто-то серый и скучный, каким бы умным ни был, никогда не удовлетворит яркую, пылающую звезду. В отличие от меня или этой Кати, ты, Ирка, не скучная. Заметив взгляд Снежаны, она тоже уставилась на фотку и осторожно наклонила голову: — Кто эта девушка? Что между вами произошло? Снежана вздохнула.***
Теперь они сидели на кровати. Не на огромной, какую папенька с маменькой поставили в комнате Жени, но хоть не на скамейке в раздевалке. Женя клялась, что это зелёное исчадие Ада оставило неприглядный отпечаток на её спине. Вот бы хоть половина из тех двадцати минут, что она на ней пролежала, были посвящены сексу. — Пусто здесь, — верно подметила Катя. — Мне нравится. — Ещё бы не понравилось. Катюха должна была знать, как трудно найти в центре обычную однокомнатную хату. Не комнату в муравейнике, не хоромы с личной пристанью и лодкой, а обычную такую сычевальню. Катя согласилась бы на что угодно из этого списка, но Женя что-то расщедрилась. Решила — помогать так помогать! За обе гланды, по самые щёки, и чтобы Катя испытала хоть что-то, похожее на удовлетворение. В квартире не было посуды, не закрывалась дверь в туалет, а со стен свисали лохмотья обоев. И всё же, здесь не было людей — только они двое. Катюхе не на что было жаловаться. Она и не пыталась, заняв металлическую кровать в углу комнаты и подняв пальцами связку ключей. — Я не могу, — выдохнула она, подбрасывая ключи на ладони. — Пиздец хочу, но не могу. — Бери, заебала. Либо ключи, либо меня, и раза три-четыре. А лучше пять. — Я могу послать тебя нахер и просто уйти. Я тебе ничего не должна. — Мы бы здесь не торчали, — пожала плечами Женя, — если бы ты умела просто уходить. Катя поджала губы, отворачиваясь. Женю это не устроило, и она потянулась к чужому подбородку, разворачивая лицом к себе. Ей нравилось смотреть людям в глаза. У Кати они странно реагировали на свет, отливая чем-то фиолетовым. — Посмотри на меня. — Ты мне приказываешь? Женя не ответила. Убрала пальцы с подбородка и осторожно обхватила её щёку, вглядываясь в стоическое ебало Кати. Глаза у неё бродили по всей комнате, но не нашли, где спрятаться. Сжимая зубы, она молчала. Воцарившейся тишине требовалось не больше искры, чтобы обе потеряли терпение. Хотела бы Женя, чтобы Катя была из тех, кто мог вывести её из себя. — Хочешь курить? — Нет. — Славно. Не дыми здесь, — поучала Женя, запаливая сигу. Курить, лёжа на спине, ей не понравилось, и она села. Катя наконец-то стряхнула её руку со своей щеки. — Опять мечтаешь склонить меня к чему-то? — К чему-то, лол. Расслабься, я не собираюсь тебя трахать. Изучаю, Екатерина. — Да с чего я тебя так заинтересовала? — Кате точно не понравилось официальное обращение. — Уже неделя прошла, ты можешь мне хоть это объяснить? Просто нахера? Женя не стала прятать яд в голосе, о, вылила всю канистру. — Нахера я подобрала тебя, как бездомного щенка? Ворчание Катюхи и рядом не лежало с рычанием, на которое была способна Ирка, и больше напоминало повизгивание псины, ищущей сиську матери. Катя не могла выглядеть грозно, как бы ни пыталась, а сейчас она не пыталась даже скрыть обиду. Женя пожала плечами. — Веришь или нет, я не смогла пройти мимо. Ну да, историй вроде твоей — тысячи, в одном только нашем городе. Но я бы поставила, что ни у кого нет такого отчаянного взгляда, как у тебя. — Что ты вообще несёшь… — Рада, что ты спросила! Женя снова затянулась, стряхивая пепел на грязный пол. Выдохнула Катюхе в лицо, а та ещё больше нахмурилась, но не сдвинулась с места. Заинтригованная, она смотрела на Женю своими подёрнутыми отчаянием глазами. — Твой случай всё-таки необычный. Люди на твоём месте, не зная другой жизни, закрываются. Заики, душа которых не ведает гордости, никогда не смогут даже подняться, а однажды и вовсе потеряют силы ползти вперёд. Нет гордости и у тебя, но не потому, что ты её в себе не взрастила — ты гордость продала. Ради мести, верно? Месть — не то, чему так просто научиться. Вот я и думаю, как ты к ней пришла? Когда ей ответили тишиной, Женя насильно впихнула Катюхе сигу. Та затянулась и то ли выдохнула, то ли плюнула облако дыма Жене в лицо. Та сказала: — Ты будешь отвечать, когда я спрашиваю. Приказ, который не мог сработать на ком-то вроде Кати. На ком-то, кто прошибал лбом стены и шёл по одному пути столь долго, что забыл, где у него начало. На человеке волевом и непреклонном настолько, что она могла бы стать олимпийской чемпионкой. Не мог, но сработал. Губы Кати дрогнули, будто делать, что ей говорят — единственное, в чём она была хороша. Её худший секрет. — Если у меня не будет цели, я просто умру. И я не смогла придумать ничего другого. Женя наклонилась ближе: — Чего же ты тогда не умрёшь? — Не могу. Ещё ближе. — Почему? Глаза Кати искали ответ в пустой комнате, затем — в её пустой душе. Затем пальцы нашли кофту Жени и потянули. Подтащили. Женя потеряла равновесие, упала вперёд. Столкнулась губами. Катя целовала её — впервые с того момента, как Женя поцеловала её неделю назад. Всего на миг, но Женя что-то почувствовала. Когда сломалось неломаемое, случилось невозможное, её сердце свободно заныло. И затем — ничего. Пустота, которую вечно чувствовала эта девочка, но в сотню раз хуже. В отчаянных глазах Кати отражалось, как мало в Жене было любви. — Ты можешь объяснить мне? — молила и приказывала Катя скучающей Жене. — Почему у меня не получается просто умереть? Ты знаешь? Женя выдохнула очередное облако дыма в её слезящиеся глаза и наклонила голову. — Знаю, только не собираюсь рассказывать.
