Метаморфоза семейства «Персей»

⠀За большими кронами величественных деревьев, что с распростёртыми объятиями отчаянно тянутся к разгоряченной звезде, стаей насекомых сколотили Муравейник безголосые юноши. Сквозь выжженные проплешины кривых ветвей льнут к прогнившим доскам солнечные лучи, в которых пылинки складываются в микровселенные, а пушинки чёрными дырами поглощают небесные тела. Накренённый ствол похрустывает паразитированными внутренностями, теряя окольцованные годы безупречного существования.  ⠀Брошенные на дно банки нимфы цикад хитиновым ковром устилали поцарапанное дно, пока зеленокрылые имаго мурчаще уткнулись хоботками в стебли ромашек. Стрекотание насекомых было для них музыкой, которую они не могли себе позволить. Плееры хрипели поломанными нотами, а трель была единой, чёткой и бесконечной. Она пробивалась сквозь маленькие дырочки в резиновой крышке с большой буквой «С», расслаиваясь на шесть тонких спагеттин, ленточными червями прошибая барабанные перепонки. В одно ушко входят, из другого выходят, как маленькие Хаврошечки.  ⠀Метаморфозу самой крошечной цикады запечатлел объектив вырвиглазно-розовой мыльницы и пять с половиной пар карих глаз. Фотографии напоминали кадры из фильма «Чужой» тысяча девятьсот семьдесят девятого года, которые с нежнейшей осторожностью выкорчевали из ленты, как корни мышея у маленького порога. Спёртая плёнка большой бобиной была подвешена на тонкую стенку Муравейника, как великий глаз Циклопа, что видел лишь дату собственного развала. Да только внимая всем звукам халупы – умалчивал, не смея трепать души здешних обитателей, что покусанными рукавами свисали на тонких нитях надежды.  ⠀В деревянных досках огромной бумажной дырой зияет создание Микробога, с неприлично сильной небрежностью хранимое в домашних закромах, с плешью пыли, липкими дорожками бездомных улиток и вкраплениями от голодающих молей. Оранжевые пути слизней окольцовывали маленький городишко, в коем голосовые связки отыскали своё умиротворение, не разрываясь от бессмысленных доводов и не лопаясь в бездумных завываниях. Все в нём общаются шёпотом, а некоторые – телепатией.  ⠀Пригвоздив акациевый шип, Микробог вешает на него ковровую кисточку, откусанную маленькой Мыло – кофейной кошкой с белыми бровями и полупустой пастью – слегка покачивая ниточки кончиками пальцев, вслушивается в мелодию сметаемых чешуек, потемневшей от солнца, кожи. Улыбаясь незамысловатым действиям, оголяя оскал с выпирающей парой передних зубов и скользя на пятках в дырявых носках, утыкается выпирающими лопатками в собственное творение, от чего кисейную кожу окропляет сборище острых безделушек. Они встревают в красные высыпания сквозь тонкую ткань и создают новые, словно у Микробога аллергия на акацию и находки заплутавшей Мыло.  ⠀Муравейник – место, где старая карта Хёнджуна – была окном Микробога; ⠀Дверной проём обглодан разукрашенным гуашью плющом. Растение, разрастающееся по стене и переходящее на дырявый потолок, подобно зверинцу, хранило в ячейках миллионы разнообразных и разношёрстных животных. На уровне глаз по правую руку семейство куньих, а по левую – псовых. Чуть выше макушки – рептилии, а у колен стайка перелётных птиц. В неотмывающихся пятернях до того правильно лежит изгвазданая кисть, искусно выводящая восьмой пуговичный глазок, что не пригвоздили ли её в самом глубоком детстве? Вжимась в пыльный пол грудью, Анималист беззвучно хнычет от натёртой раны на локте, но стойко выводит каждый жуткий волосок на брюшке. ⠀Зацепленные бабушкиными облезлыми заколками патлы слегка щекотали потрескавшиеся губы, от чего хотелось выть, ибо непоколебимые нервные клетки сейчас огромным раздражением проедали дыру в желудке. Сжимая ладонью с расслаивающимися ноготками растянутую отцом футболку, ещё немного, и Анималист взмолится Микробогу, чтобы тот собственноручно вырвал его трепещущие органы, оставив умиротворённую пустоту. Да только если он поддастся уловкам собственного организма, то так и бросит птицееда с пятью конечностями додыхать на зелёном сердце. Вновь заправляя прядь за ухо, хрящики которого неприлично покраснели, чувствует, как кто-то перехватывает волосы, фиксируя их зажимом для галстука в форме серебристой пары усов.  ⠀Еле уловимая улыбка Анималиста гуашевым мазком отпечатывается на подкорке, заполняя пустующие проплешины разукрашенной палитры.  ⠀где «безделье» Джуёна – было зверинцем Анималиста; ⠀Перешитые карманы звенели аспириновыми блистерами, кусочками поломанных магнитов из городов-курортов и ягодных трубочек для молока, полупрозрачными капсулами с пёстрыми попрыгунчиками, велосипедными останками преданных механизмов, крышками стеклянных бутылок с присобаченными булавками на соду с клеем, крошкой пожухлой листвы и фантиками карамельных конфет. Несколько гипсокартонных холстов служили захламлённым столом, куда скидывали мелкие находки жители Муравейника.  ⠀Бросая барахло из закромов, задерживая лишь зажигалку с неприличным рисунком, Плюшкин хлопает в ладоши, отряхиваясь от пудры стрекозиных крыльев и коконов капустниц. Растрёпывая кучку небрежных осветлённых волос, слегка приподнимается на носочках, чтобы заглянуть в овальное зеркальце, чью безупречность сгрызло яростное самобичевание. Раскрывая пасть в неумелом подражании искренней улыбки, сверкающей кровавыми проблесками потрескавшихся губ, вглядывается в короткий зуб, который с третьего класса лишь обнажил свой индивидуальный рельеф. В глазах утонувшей блесной рвётся на волю отвращение к собственной полости, но разбивается о прозрачный хрусталик и разбредается осколками по всей глубине говорящих эмоциями яблок.  ⠀Безразличие – лучшее, что он может ощутить к собственному отражению в тонированных окнах и в коллекции ржавеющих звоночков на кособоком «Чудовище Франкенштейна» с парой разных педалей и помятым рулём.  ⠀Вечная механизма из отцовского кабинета методично постукивает по черепной коробке сточенным язычком метронома. Плюшкин топает к впечатанной в пол тушке Анималиста, погружая палец в помятую баночку зелёной краски. Бриллиантовая кашица небольшой каплей спускается по искалеченной пятерне, марая бледный участок запястья, на котором, по своему обыкновению, всегда висела дюжина различных браслетов из цветных пронизей, мулине и дурнопахнущей резины. Облизывая излишки гуаши, кривясь от мыслей, как Анималист ходит с разукрашенным изнутри брюхом, бредёт к своему сооружению, оставляя бледнеющие отпечатки на маятнике Ньютона. Пять нанизанных железных бусин теперь отстукивают недовольство от слюнявых меток.  ⠀где бесполезный мусор Джисока – был маленьким блошиным рынком без ценников Плюшкина; ⠀Посапывающее тельце пухлощёкого мальчонки, укутанное в тёмно-синее лоскутное небо, кряхтит болями затекающей поясницы. Над головой висит развивающееся от сквозняка оконце Микробога, раздувая спутанное гнездовище на голове с вплетёнными в него пёстрыми ленточками с расслоившимися концами. А на дырявом потолке, обходя плющевую меланому, расцелованные луной доски.  ⠀Веснушки – поцелуи солнца, а звёзды – проявление лунóй невообразимой нежности.  ⠀Светящиеся в темноте наклейки впитывают свет из-под сетчатой льняной тюли с разрастающимся цветочным узором, из керосиновой лампы подвешенной на крючке для кухонной утвари, рядом с самодельным кроликом навигационного цвета и ловцом снов с тканевыми и фиброинными паутинами на ивовом ореоле, и от роев глазных светлячков. Разглядывая деревянный планетарий, можно найти Кассиопею, Цефея и Андромеду, с особым старанием выведенных красной нитью пушистым Птолемеем.  ⠀Маленькая звёздная семья, распластавшаяся на лживом небе – создатели Муравейника.  ⠀Птолемей, собравший по звёздочке всех родственных душ, стаскивал доски из соседского гаража и выковыривал погнутые гвозди из собственного забора. Он воссоздавал Персей из отцовских книг так, как смог его растлённый мозг представить пристанище для блудливых газовых богов и назвал это место «Муравейником». Соткал идею из всех своих заноз в нежных пальцах и отданной бабулей музыкальной пряжи.  ⠀где потолок в наклейках-звёздочках Чонсу – был планетарием маленького семейства «Персей» Птолемея; ⠀Поглаживая торчащие пряди спящего Птолемея, Циклоп, со склеенными пальцами и налипшими кусочками плёнки, изнутри похрипывал прокуренной влюблённостью. В кинотеатры он ходил не взглянуть на новинки, а работать исправной шестернёй, непрерывно кружащейся вокруг огромных бобин. Сменяя части фильмов друг за дружкой, прикарманивал устаревшие образцы, уходя домой в поздний час, чтобы не допустить вопросительных взглядов суровых прохожих и не быть пойманным слоняющимися работниками. Не смея складировать плёнку дома, прятал её под грудами хлама Плюшкина, а что-то вырезал и окрапывал целлулоидными веснушками выделенную для него стену. Его любимая бобина с «Чужой» тысяча девятьсот семьдесят девятого года была для него вторым глазом, что исправно лицезрел на неустанно повторяющуюся суету в самодельных развалинах.  ⠀где украденная плёнка с нудной работы Сынмина – была уцелевшим глазом Циклопа; ⠀Снаружи, где пение птиц было громче трели цикад, хриплых плееров, постукивания запятнанного маятника Ньютона, мурчания Мыло и немых чувств, изгрызанный грудой насекомых полёживал в сухой траве Садовник. Покачивающийся на ветру во рту колосок мышея лишился половины своих цепких семян в ткани полосатых перчаток, что неистово кололи нежные запястья.  ⠀Рядом со входом в Муравейник хлипкая лавочка могла удержать лишь горшочек с розовым барвинком, купающимся в редких солнечных лучах, пробивающихся сквозь плотный слой зелёных листьев высоких и могучих орешников, величаво глазеющих на обитателей скромной заросшей поляны. Они мельтешат букашками, вполне оправдывая название своего убежища, и за это деревья одобрительно скрывают от палящего солнца груду сколоченных досок, в которых скомканные жизни распевали песнопения, словно шесть миллиардов едва родившихся младенцев.  ⠀На стволах естественных японских зонтов выскобленное мультитулом Птолемея загадочное хайку хранило всё естество, спрятанное в подкорках людей, животных, растений и воспоминаний, обрамлённое резким ромашковым нимбом и ароматной смолой. ⠀«Толь по швам трещит Толь по ним срастается Кричит и кричит.» ⠀Вглядываясь издали в светлую неоднородную плешь на стволе, Садовник расковыривает короткими пальцами сетчатую ткань с мелкими занозами, в попытках подцепить хотя бы одну. Но терпит привычное поражение, цокая языком, словно здешние змеи, подкрадывающиеся в высокой траве, дабы вкусить молодую плоть и кровь, лишь натыкаются на резкие валуны и колючие сорняки.  ⠀Ласкают мягкие травинки хрящики ушей, прокрадываясь шелестом в самую глубь. Белый шум живых организмов не нужно замедлять и переворачивать, чтобы услышать послания скрытых от здоровых глаз, хватит лишь проданной земле души и затаившегося дыхания, застрявшего в сжатых лёгких. Молитвы журчат непрерывном потоком, утекающим в безоблачное небо, превращаясь в те самые пушистые клубы китообразной и пончиковидной формы, что с каждой секундой уносят прищуренный взгляд по ветру, в то место, где они превратятся в прохладный летний дождь. Капли чистых мольб раздвигают в асфальте огромные трещины, сквозь которые пробивается трава, вновь раздающаяся в еле слышном шёпоте.  ⠀Круговорот молитв в низменной природе низших существ.  ⠀где сорняки Гониля – были шепчущиеся с небом бесконечные былки Садовника.  ⠀Муравейник потрескивал неутихающей жизнью и тяжестью кусочков жилищ его обитателей. Они сносили всё то, что не имело смысла в гниющих квартирах, разразившихся пыльной грозой чердаках, общественных инквизициях полезного досуга. Развешивали на многочисленных крючках, гвоздиках и углах пластиковые пакеты, набитые пустыми кофейными банками, авоськи с книжными трупами, рваные безразмерные ремни и куски хлипких шлангов. Гитарные руины, детский синтезатор на батарейках, деревянная вывеска об укладке асфальта, решётка ретро автомобиля, сверкающий самовар с погнутым носиком ютились бок о бок с преогромными лентами под гипсокартонной крепостью.  ⠀Поглаживая ленточки на макушке Птолемея, Циклоп всматривается в бесконечные отблески кисейных штор, что пропускали сквозь сверкающие пронизи солнечных отпрысков, вольно разгуливающих по меткам Микробога. Несколько настойчивых лучей пытались выжечь сломанное глазное яблоко, но лишь впечатывались безнадёжно в мутный хрусталик, отражаясь солнечными зайчиками на кусочек оголённой поясницы Анималиста. Бегали, играя в догонялки с мурашками от прохладного ветра и встрепенувшимися светлыми волосками. Почёсывая место игр, пачкает нежную кожу полосочками красок из-под ногтей, расчерчивая поле для крестиков ноликов, в которой численное превосходство одерживают еле заметные гематомы.  ⠀Постукивает отросшим ногтем по банке с цикадами Плюшкин, вытягивая крохотный букет закрывшихся нивяников, утаскивая их на улицу. Маячит перед глазами Садовника, безмолвно восклицая и неистово размахивая руками, очерчивая ромашковый силуэт и светится от счастья, когда, тот, приподнявшийся на локтях, указывает пальцем в кушери. Бежит, выпадая из расслабленных сандалий, ныряя в глубь зарослей. Дальше Циклоп только слышит шуршание кустов, поворачивая голову вниз.  ⠀На лицо ползёт расслабленная улыбка, расходящаяся по сросшимся корочкам, когда на нос Птолемея садится одуванчиковый парашютик, который со старанием в дверном проёме сдувал расцарапанный и покрасневший Плюшкин, с безобразием на голове и хаосом в душе. Присаживаясь на пол, Циклоп переплетает припухлую детскую пятерню со своим скелетом, обтянутым кожей, и томно вздыхает, пытаясь выпустить сердечный ритм в чужие уши. Но лишь слегка беспокоит пушинку, летящую за шиворот, разворачивая её маршрут на сто восемьдесят градусов, от чего она приземляется в щель досок.  ⠀Циклоп не забудет полить.