Искупление

Гнетущая тишина возникла вокруг него с последним вздохом, слетевшим изо рта. Она заполнила его с головы до ног, стала миром вокруг, обрела форму, проникла в саму суть, будто перекрывая мнимые дыхательные пути. Это было больше, чем что-то — это было столь оглушающее ничто, что всякая возможная боль скрылась в его недрах. Душа, проткнутая насквозь, беззвучно дребезжала и сокращалась, как кальмар, борясь против холодных незримых рук Смерти, против неизбежности, страшной, как вечность. Она кричала от боли, безуспешно исторгая нож из своих недр, она вилась змеёй, её жгучие слёзы были ощутимы и они скапливались каплями дрожащей решимости. Наступила темнота, но в ней скелет, безвольно осевший на земь — если это можно было так назвать в отсутствии ориентиров —, бывал не раз и знал, что его ждёт. Гулко аукнул и эхо разошлось по бескрайнему пространству, отдаляясь. Сзади трепетнули крылья. — Жнец. — ЗДРАВСТВУЙ, КИЛЛЕР. — Жнец, позволь, — Киллер подавился отсутствием воздуха здесь. Его сущность пылала от боли, которую он не мог чувствовать при жизни. — Позволь мне умереть... — ВРЕМЯ ЕЩЁ НЕ ПРИШЛО. — Но я убил себя. Я должен умереть, хотя бы в этот раз... — осёкся Киллер, разворачиваясь. Его душа более не парила у грудной клетки, она, всё ещё будучи проткнутой, находилась в руке Смерти, который смерял Санса бездонным взглядом. Ничто смотрело из одних пустых глазниц в другие, смотрело друг на друга, смотрело на себя самого. — ЕСЛИ ТЫ УМРЁШЬ СЕЙЧАС, ТЫ НЕ СТАНЕШЬ СЧАСТЛИВ. ТВОЯ ДУША НЕ НАЙДЁТ ПОКОЯ ДАЖЕ ТАМ, ГДЕ ВСЕ ЕГО ОБРЕТАЮТ. — Я знаю, чего я хочу... Глубоко в душе мы все этого хотим, я сейчас уже по ту сторону и последний барьер — это ты. Просто у меня есть смелость переступить черту, я всегда её переступаю. Я хочу что-то новое,  — Киллер поднялся с колен, пусто глядя в лицо Неизбежности. — СТРЕМИТЬСЯ К МОИМ ОБЪЯТИЯМ — НЕ СМЕЛОСТЬ, А ОТЧАЯНИЕ. ТЫ ГОЛОДЕН И ДУМАЕШЬ, ЧТО УТОЛЯЕШЬ СВОЮ ЖАЖДУ, НО НА САМОМ ДЕЛЕ ВСЁ, ЧТО ТЫ ПРОБОВАЛ, ПРИВОДИЛО К ОДНОМУ ИСХОДУ — ТЕБЕ СТАНОВИЛОСЬ ЭТОГО МАЛО. ТЫ ИЩЕШЬ БОЛЬШЕГО, НО ЭТО НЕ ПРИНОСИТ ТЕБЕ СЫТОСТИ. ТЫ НЕ ЗНАЕШЬ, ЧЕГО НА САМОМ ДЕЛЕ ЖЕЛАЕШЬ, ПОТОМУ ЧТО НЕ ПОНИМАЕШЬ СУТИ СВОЕГО ЖЕЛАНИЯ. — Вы, эгоцентричные божки, вечно думаете, что знаете, что происходит в голове муравьёв под вашими ногами, но это лишь ваша собственная гордыня. Я живу в своём теле и разуме, я знаю, что не всегда в ладах с собой, но это желание осознанно. Так скажи, почему ты так цепляешься за меня и мою душу? Почему ты забираешь жизнь у тех, кто достоин её больше, но морочишь голову обычному зависимому от собственной скуки и слабости скелету так долго, в конце концов оставляя вживых? Смерть молча смотрел на него. Ничто тоже молчало. Затем он подошёл ближе к мертвецу. — ПОТОМУ ЧТО Я ЛУЧШЕ ВСЕХ ЗНАЮ, КОГДА ЧТО-ТО ДОЛЖНО БЫТЬ ЗАКОНЧЕНО. А КОГДА НЕТ. Костлявая рука приблизилась к груди в чёрной водолазке и толкнула внутрь трепещущую душу. Киллер резко ахнул и очнулся. Голова слегка покалывала, как это обычно и бывает. В его руках был чистый нож. Круглая душа, целая, переливалась смесью алого и белого. — Грёбаная сволочь ты, Рипер... Ты знаешь, что мы встретимся снова очень скоро, и когда я умру окончательно больше некому будет тешить твоё самолюбие.

***

Солнце нежно согревало своим теплом летнюю землю, особо плодородную в этом году — в этот раз были высажены новые сорта, совсем недавно прошедшие испытания, и они показали большие результаты. К сожалению, слишком большие для обитателей небольшого фермерского посёлка. Под ногами скелетов мягкая, пушистая трава шептала, приминаясь от их веса. Они шли работать, и вокруг погода только благоприятствовала такого рода занятиям, так как солнце было добрым и не превращало поля с множеством высаженных на них побегов в нещадно знойные боевые арены, где бедные монстры сражались за каждый клочок обработанной земли и работали вдвое больше, чтобы успеть всё, пока не наступило сильное пекло, сократив рабочий день вдвое, но никак не сократив работу(если, конечно, вдруг кто-нибудь не подожжёт пшеничное поле по оплошности или шалости, чего, как ни странно, в этих краях никогда не случалось, но таблички "Берегите хлеб от огня!" всё ещё были качественно зарыты в землю там, где заканчивалась посевная культура и начиналась гравийная дорога). Впрочем, даже со знанием того, что ему придётся довольно много работать всем, что после этого будет неподетски ломить, болеть и ныть, Хоррор выражал некоторый смущённый энтузиазм, в обычной для него обстановке — тёмном замке с запахом сырости и плесенью на стенах, где вокруг все, включая его самого, чокнутые — не свойственный. Хоррор по-настоящему был рад поработать. Это было странно для всего его лениво-сансового до мозга костей «Я», но это было так. Когда с самого рождения до своих тридцати с кепкой лет ты грезишь о лазурном небе и ясном Солнце, и вдруг твоя мечта сбывается тогда, когда ты, погрязший во взрослых сложных проблемах, уже успел её позабыть и закинуть в дальний угол сознания, логично, что первое время будешь чувствовать себя как напружиненный. Вот и сейчас, в чужой плетёной шляпе(немного грязноватой и потёртой изнутри от старости, но это не было проблемой), которую ему временно вручили, пока не найдётся получше и поудобнее, Эйч неотрывно смотрел вверх, на солнце, отчего перед глазом замелькали разноцветные пятна. Он замедлился и, затем, вовсе остановился, забывшись, как это иногда с ним случается. — Хоррор, смотреть на солнце так долго вредно для здоровья, — послышался вежливый комментарий спереди. Названный тут же опомнился и взглянул на собеседника, затем немного отводя алый глаз. — Мне жаль, я больше не буду нас задерживать, — учтиво ответил одноглазый, про себя хмурясь в непонятках. С чего бы куратору беспокоиться о его здоровье или говорить так мило? Если Фарм хочет быть "хорошим копом" и внушать доверие, то Хоррор будет вынужден его разочаровать — он не видит причин ему доверять. Прошло много времени с тех пор, как он верил кому-то, и это обернулось сначала болезненной травмой головы, а после — смертью всего, чем он дорожил и мучительным рабством. Если большой парень хочет, чтобы скелет не доставлял проблем ему и его дому, то он не будет этого делать. Но это глупое притворство во имя безопасности было ни к чему. — Не извиняйся, я знаю, шо во многих вселенных вы не видели ни лучика... Но такой яркий свет может навредить твоему глазу, будь осторожнее, — Фарм тепло улыбнулся. Эйч не выразил на лице никаких эмоций в ответ, просто чуть глубже натягивая шляпу и продолжая следовать за куратором вдоль неизвестной тропки к дороге. Чем дольше он оставался здесь, тем больше неразрешимых вопросов возникало в его слишком больной для таких тяжёлых мыслей голове. А зачем вообще такому сильному, хорошо сбитому монстру, который мог бы заломать его без магии в два счёта, становиться "хорошим копом"? Путь их закончился, когда по местами высохшей на солнце траве скелеты дошли до широкой, усыпанной камнями дороги. Всё это время, очень старательно подбирая темы и слова, Фарм пытался завязать разговор, но диалог не клеился, и ему приходилось разговаривать с самим собой, выруливая неловкость из-за задумчивого молчания витающего в облаках или незнающего как ответить Хоррора. Мужчины вышли на дорогу, и камни зашелестели под калошами, но сейчас всё внимание было направлено не на их несчастные стоны, а на расстелающееся перед ними пшеничное море. На слабом ветру оно шло волнами, заканчиваясь где-то на горизонте и там, где стеной росли деревья ровно по линии, образуя бегущий вдаль прямоугольник. — Это пшеничное поле. Здесь растёт Юбилейная 25 — это название сорта такое. Она очень хорошо годится для макарон... — стал рассказывать Фарм, указывая на всеобъемлющий простор сельскохозяйственного чуда, но был перебит тихим вопросом. — Так эти стебли — это сухая паста? — с совершенно сосредоточенным лицом поинтересовался Хоррор, опускаясь на колени и трогая небольшой стебелёк. Он не спешил его срывать, так как это не было разрешено, а последствий он знать не мог, но вся серьёзность тут же испарилась и сменилась на стыд и недоумение. Куратор засмеялся, приятно и звонко. Это был добрый смех, без доли насмешки. И даже так Эйч почувствовал себя глупо. — Не совсем так, — скоро отсмеявшись, фермер, обрадованный тем, что гость заинтересован, принялся объяснять подробнее, присаживаясь рядом. Он оторвал один стебелёк, за который держался Хоррор, позволяя тому взглянуть поближе. — Всё дело в зёрнах, которые растут на вершине стебелька. Вишь, сколько их? Всех их, когда пшеница созревает, собирают специальными машинами, а затем отправляют на мельницы. Там зёрнышки перемалывают и делают из них муку. Муку отправляют в пекарни, а в пекарнях готовят тесто и выпекают из него вкусный душистый хлебушек. А в твоём подземелье не было хлеба? — Надо же... У нас всё было по-другому... Там, откуда я родом, Ядро — это такая большая машина — питало всё подземелье электричеством, фильтровало воздух и, так как это был безграничный источник магии и энергии, оно так же питало растения на фермах где-то в Вотерфолле, но я никогда не вникал в этот процесс, — Хоррор осёкся, поняв, что говорит слишком много и со слишком слышимой в голосе тоской, отчего резко сжал в своих руках стебелёк, немного его сминая. Резкие жёсткие руки. Руки убийцы. — В любом случае, это было давно и не имеет значения. Так я буду работать на этом поле? Фарм, почувствовав, что сейчас случайно коснулся чего-то сокровенного, пускай и самую малость, тактично не стал комментировать и допытываться до чужого прошлого(это было бы совсем неприлично), в который раз напоминая себе убрать сочувствие и вспомнить, с кем разговаривает. Вспомнить, кто сейчас перед ним... в таком уязвимом, чёрт возьми, положении. Всё, что происходило в этой мультивселенной, было слишком чудовищным для его души, и он даже не пытался представить, какой ситуация могла бы быть на самом деле, пока он не выслушал вторую сторону конфликта, чтобы сделать выводы. Он всё ещё не мог понять, виновата ли лишь одна из сторон, и насколько всё плохо, хотя, в прочем, ему и без того хватало забот в своём маленьком мире. — Нет, здесь ты пока не сможешь помочь. Мы с тобой пойдём займёмся луком. Не стесняйся задавать вопросы, если тебя что-то интересует.