Изломанные грёзы

Сэр Джон осознавал, что видит сон: он совершенно оцепенел, пока перемещался по замороженному лабиринту. Да, холод вызывал у него оцепенение, когда он бодрствовал, но во сне оно, как правило, было приятным, освобождающим. Это не имело ничего общего с таким лютым морозом, что впивался зубами в самый костный мозг. Во сне не было ни ветра, ни стужи, даже шинель не могла и будто не должна была согревать; были лишь ледяные туннели, освещенные серым небом, да серебристый блеск солнца где-то за пасмурной пеленой. Он не знал, куда направляется, знал только, кого ищет. Лишь ранее вечером Медведица привела его в ещё более разрушенное состояние у него в каюте. А может, это было на днях? На прошлой неделе? А может, всего несколько секунд назад, и он каким-то образом умудрился заснуть в своем кресле, взъерошенный и пропахший миазмами соития? Он не знал. Всё слилось в туманное пятно. Преследования Медведицы превращали время в иллюзию, которая насмехалась над ним тем дольше, чем дольше корабли были заперты во льдах. Возможно, когда корабли освободятся, он наконец избавится от неё. Это докажет ему, что она не какая-то насмешливая сущность, придуманная его собственным разумом, чтобы поиздеваться над его чувствами, а лишь какой-то призрак из кошмаров, пробравшийся в его подсознание, чтобы играть с ним в игры, которые забавляют честной народ, обитающий в великом белом небытии. Он не знал, какая возможность пугала его больше. Ужас можно было найти и в слабости человеческого духа, и в сказках. Франклин продолжал идти по лабиринту. По обе стороны от него возвышались ледяные стены, окрашенные в белые и голубые тона, и каждый шаг отдавался в бездне оглушительным эхом. Так же громко, как отдаленное, громоподобное эхо биения его сердца. Этот жалкий орган гулко стучал в груди, нагоняя жуть. Он мог бы как-нибудь прийти в себя. Он всегда мог ждать, пока она вернется к нему, как браконьер, терпеливо следящий за своей ловушкой... Нет. Он должен был искать её. Охотиться на неё. Он должен был стать настоящим мужчиной, капитаном Королевского флота Её Величества. Человеком веры и Бога, ищущим покаяния, не позволяющим подчинить себя твари, которой не хватает плоти на костях и горячей крови в жилах - недостаёт души. Франклин уже почти сделал это: встал перед ней и напомнил ей, что должен властвовать над ней. Он был так близок... На этот раз он точно справится. Углубляясь в толщу ледяного потока и не следуя никаким особым путём, он жалел, что не может наколдовать кошку-девятихвостку в своей руке и, возможно, кусок верёвки. Прошли десятилетия с тех пор, как его руки завязали правильный узел, но он был уверен, что мышцы его пальцев вспомнят былые обязанности молодого морского офицера и найдут способ усмирить зверя. А потом (при этой мысли у него задрожали руки, а колени внезапно ослабли) он отхлещет её плетью. В наказание. Двадцать ударов или около того, а может, и больше. Пока раны не зальются кровавыми слезами, а она не взмолится о пощаде и не попросит прощения за свои преступления, связанные с совращением. Но шаги его сбились, и ему пришлось опереться о ледяную стену, и он с горечью осознал, как волновало его это чудовище, несмотря на её порочность. Он не мог найти в себе силы даже подумать о том, чтобы применить силу к женщине (или кому бы то ни было, если уж на то пошло), даже если бы у неё была голова кровожадного медведя. Она была кошмаром, но она принадлежала ему. Испытывая тошноту, Франклин прогнал эту ужасную фантазию и зашагал дальше. Он найдёт другой способ быть более решительным. Через некоторое время пропасть уступила место небольшой площадке, круглой по форме и простирающейся под серым небом. А в центре стояла она. На коленях, в луже крови. Голова её склонилась при его появлении, глаза блестели, а из горла вырывалось возбуждённое щебетание. Она, несомненно, ждала его, и он заколебался. Франклин расправил плечи и сделал последний вдох, прежде чем наконец ступить на холодную прогалину. Не бояться. Только мужество. Ему нужна была смелость. Он продолжал приближаться к ней, не сбавляя шага, с высоко поднятым подбородком и расправленными плечами, пока не подошёл к краю кровавой лужи. Даже когда она стояла на коленях, её звериная голова поднялась к его груди, а взгляд оказался ещё выше и встретился с его взглядом. Рука потянулась погладить его бедро, но он пресёк прикосновение, оттолкнув коленом. Её пальцы, всё ещё висевшие в воздухе, сомкнулись в слабый кулак и опустились на снег. В её стоне прозвучало глубокое недовольство, и это всколыхнуло во Франклине нечто такое, что едва не заставило его сделать шаг ближе. Но он взял себя в руки и окинул её взглядом. «Хватит, дорогая тварь», - сказал он. «Неужели ты не можешь удовлетвориться своей пыткой? Разве ты не достаточно натворила?» Она ответила очередным низким хрипом и перенесла свой вес. Когда она расставила ноги, чтобы приподняться повыше на колени, Франклин увидел её блестящую и рубиново-красную пизду, из которой продолжала сочиться кровь; кровь её возбуждения пробивалась сквозь снег и тянулась к нему предательскими ручейками. Он отступил на полшага назад, подняв руку, чтобы остановить враждебного зверя. Но Медведица лишь продолжала наблюдать за ним с невозмутимым молчанием, которое его нервировало. Только сейчас до него дошло: как же ещё, без верёвки и кнута, ему удастся её усмирить? Казалось, его слова не действуют на неё, её воля намного сильнее его собственной. С ворчанием он подался вперед, вздрагивая от липкого скрежета сапог по пропитанному кровью снегу, и протянул руку, чтобы крепко ухватить её за загривок. Она зарычала, и её рука так же резко схватила его за бедро, но он не желал отступать. С ней нужно было обращаться так, как обращаются со зверями, даже если его сердце сжималось от её гортанного воя. «Я не знаю, что ты считаешь своей целью в этой... тирании, но...» - Он сглотнул, преодолевая нарастающий ком в горле, когда Медведица обхватила его руками, чтобы сжать ягодицы, а затем скользнула вверх, так что её когти упёрлись в его поясницу. Он крепче вцепился в её мех и встряхнул её. «Этому нужно положить конец, зверь. Ты больше не можешь...» Земля внезапно ушла из-под ног, и Медведица прижалась к его ногам, а он потащил её за собой, заваливаясь назад. Он почувствовал, как ударяется плечами и головой о лёд, и, если бы он бодрствовал, возможно, это было бы больно, если вообще не полностью лишило его сознания. Но он с болью осознавал, что груди Медведицы прижаты к его груди, а ее сочащаяся пизда скользит по его бедру, и мир вокруг него оставался жестким и четким. Смех Медведицы был беззлобным хихиканьем, отдававшимся эхом, подобно треску льда. «Ты осуждаешь меня за мои игры, но не признаешь глупости своих собственных, думая, что можешь обуздать свои желания...» - пробурчала зверюга ему в ухо, и его сердце сжалось от звука её голоса. У неё всегда был голос. Хотя Франклин никогда не смог бы описать его тембр, интонации или оттенки, он скорее чувствовал его. Ощущение ледяного ветра, скрежета двух айсбергов друг о друга, скрипа снега на палубе «Эребуса». Ни один звук не мог бы послужить верным сравнением. Но теперь, когда она заговорила с ним, когда её дыхание ласкало плоть, которую она потом поцеловала языком, он узнал, что это был за голос. Голос леди Джейн. Франклин с трудом подавил резкий вздох. Как мог голос леди Джейн прозвучать из пасти этого... существа? Медведица снова ворковала, нежно, подражая мурлыканью леди Джейн, и ласкала его шею. Странно, но он не мог не радоваться этим прикосновениям, даже когда она начала расстёгивать его брюки. Он снова задыхался, когда она взяла в одну руку его твердый член. Её смех был хриплым, задорным, щекочущим кожу. Медленно она начала поглаживать его, шепча ласковые слова, чтобы доставить ему удовольствие, пока он стискивал зубы от нарастающего возбуждения. «Я была бы тронута твоей попыткой овладеть мной, если бы эта попытка не была такой короткой», - сказала она и провела языком по его губам. «Конечно, доблестная попытка противостоять таким плотским желаниям». «Н-не... плотским...» попытался прохрипеть Франклин, но потерял дар речи из-за сильной заминки в дыхании, когда она прижала его член к своему залитому кровью входу и бутону своего естества, холодному и щекочущему. Его сознание онемело, и он больше не мог уловить ни одной мысли. Дыхание снова коснулось его уха, и она вздохнула, погладив нежную кожу за ним. «Тогда кто ты? Что это?» Прежде чем он успел придумать ответ, она ввела его в себя, и всё, что он смог вымолвить, - это придушенный звук, похожий на мычание с заткнутым кляпом ртом. Его член словно проскользнул сквозь пульсирующий кровяной сгусток, плотный, холодный, влажный и пахнущий металлом. Ему захотелось проблеваться, и ему стало мерзко от предательского стона, вырвавшегося изо рта, когда она обхватила его. Словно тиски из плоти, она зажала его в себе, и её бедра начали медленно двигаться вверх-вниз, создавая мучительно томный ритм. Франклин оказался заперт в холоде, в ловушке и стал добычей Арктики и её зверей, так же, как его корабли. В западне. Он оказался в блаженной ловушке, и в его сознании начал нарастать туман, а воспоминания об Арктике улетучились под сияющей, пьянящей дымкой наслаждения. Медведица приподнялась, продолжая ритмичные толчки, и её когти впились в его плечи, когда она погрузила пальцы в меховую отделку лацканов его шинели. С каждым новым движением она приступала к нему, снимая галстук, затянутый, как ошейник, вокруг его горла; расстегивала его шинель с той же нежностью, с какой леди Джейн освобождалась от слоёв женских одежд; распахивала его рубашку, чтобы провести языком по его животу; её зубы были ужасно нежными, когда она проводила ими по его вздымающейся грудине. Всё это напоминало ему о Джейн, о её мягкой властности. И даже если бы он захотел, он никогда не смог бы подчинить себе дух леди Джейн, а с Медведицей он оказался бы глупцом, если бы решил иначе. В конце концов, кем была Медведица, как не искажённым эхом леди Джейн, воспоминанием, изменённым безумной изоляцией в Арктике? Франклин попытался задержать взгляд на Медведице, её горящих глазах и нитях крови, стекающих с оскаленных челюстей, но, когда серое солнце осветило её силуэт, он готов был поклясться, что видит вместо неё леди Джейн. Более молодая, обнаженная, притом её каштановые волосы теплым покрывалом спадали на плечи, а глаза и губы улыбались ему с весенней нежностью. Однако при следующем толчке он снова увидел Медведицу, её звериное лицо, смертельно бледную плоть, запятнанную кровью и льдом. Когда Франклин моргнул, она снова приняла облик Джейн, потом Медведицы, потом снова Джейн. Образ продолжал колебаться, пока они не стали практически одним целым - женой и зверем, зверем и женой, а за ними - солнце в туманном ореоле; видение было святым и несвятым. Он подавил скулящий стон, когда Медведица (облик которой наконец сохранился) усилила свирепость своих ритмов, приближая его к освобождению. Внезапная вспышка боли пронзила его, когда её зубы впились в мягкую плоть его живота; он застонал от ощущения её сосущей пасти. Этого было недостаточно, чтобы разорвать плоть и пустить кровь, но достаточно, чтобы его тело запульсировало в ответ, и одна из его рук потянулась к её бедрам, так, что он прижался к ней плотнее. - Вскрой меня, чудовище, - простонал он, когда её язык снова прошелся по его груди, а затем укусил, оставив на его плоти красные шрамы от обладания. - Выпотроши меня... пусть мой позор вытечет из меня кровью... пусть всё это закончится. Должно быть, она услышала его мысли, потому что рука схватила его за горло, ладонь выгнулась так, что большой палец прочертил круги по его челюсти, и она простонала: «Никогда, любовь моя». Наконец она с криком кончила, и Франклин достиг кульминации вместе с ней, выгнув спину, чтобы глубже погрузиться в ее холодную влагу, когда нектар половых сношений пропитал воздух между ними. Руки Франклина все ещё сжимали её бедра, и он оцепенело смотрел в небо, пытаясь перевести дыхание и усмирить колотящееся сердце. Медведица удовлетворённо лизнула его горло, а затем принялась мыть их обоих своим языком. Нежно и ласково она очищала его тело, делая его своим, а затем принялась снова одевать его; кровь её возбуждения всё ещё пятнала его тёмно-синие брюки и шинель. Кровь продолжала вытекать из е` сердцевины багряными прядями, когда она присоединилась к нему и легла на лед, обхватив его своим телом и прижавшись мордой к его затылку. Её пальцы запутались в его волосах, а из пасти вырвалось низкое урчание. «Ты так и не ответил на мой вопрос, - сказала она, потянувшись одной рукой вниз, чтобы сжать его пальцы в крепкой хватке, грозящей сломать кости и порвать сухожилия. - Если это не плотские отношения, то что же тогда?» Франклин зажмурил глаза, чтобы прийти в себя, и уста Медведицы прижались к его горлу, пока он сглатывал. Медленно мысли возвращались к нему, и стыд за свой поступок - соитие с чудовищем - нахлынул на него тошнотворной волной; холодный пот прошиб его лоб, ладони стали липкими, а желудок, хотя и по-прежнему пустой, забурлил от рвотных позывов. Он точно знал, что это было. Он ненавидел это, ненавидел её, ненавидел себя за случившееся. Но он не желал говорить об этом. Произнести это слово означало сделать его реальностью, даже если это был всего лишь сон. «Скажи мне это, - попросила Медведица, прижимаясь носом к его губам. «Говори сейчас, и это будет наш секрет...» Наш секрет, пообещала она. Но как долго может продержаться такое обещание? Потребовалось несколько долгих мгновений, чтобы это единственное слово прорвалось через пересохшее горло, а губы Франклина смогли правильно произнести единственный слог. Но наконец он его произнёс, и оно повисло в воздухе над ними, сверкая и кровоточа под серебристым солнцем. «Грех».