milk & black bats

даниэль наблюдает медь из опавшей листвы во дворе родного дома и невзначай касается указательным пальцем чужих плеч под красным вязаным свитером; улыбается краешком губ, когда чувствует чужие пальцы, заправляющие волосы ей за ухо. и нисколечко не холодно на самом-то деле. конец октября оказывается некой отдушиной в нескончаемом потоке жизненных картин и сюжетов — прохладой целует босые ноги, с нежностью обнимает до хруста костей. грязь под ногами почти всегда неприятно мылит глаза, оттого остаётся радоваться медным кучам из старых листьев. — говорю же тебе — нет, — отвечает хриплым голосом. — ну почему? — тебе не понравится. деревянный мостик, под которым река давным-давно свела концы с концами, служит местным австралийцам чем-то жизненнонеобходимым, пусть и вовсе безжизненным, — потому и берётся за ограждения обеими руками ханни, тяжело, но совсем не громко выдыхает и заглядывает в горящие глаза напротив. в десяти метрах от моста свежей тыквы в старых телегах завались: в этом году сезон на славу. мёртвый праздник дышит в спину; и хочется неустанно проводить будни у телевизора, попивая тёплое какао и вырезая из тыквы то да сё. не в одиночестве, разумеется. даниэль изо всех сил старается игнорировать вот-вот услышанное, вновь касаясь волос, беспорядочно вздымающихся октябрьским ветром. — тем более вампиры не делятся секретами, — добавляет ханни с грустинкой на языке. — почему? — и получается выдать только кривую улыбку. лепестки садовых роз опали с месяц назад, когда в воздух стали подниматься первые отряды птиц, вынужденных покинуть излюбленное место своего бытия. прямая дорога — юг, тёплое море. и потому к великому сожалению цветов красивее не подарить… вдох-выдох; и холодные пальцы тянутся к чужим покусанным губам. даниэль в ожидании прикрывает глаза, ощущая на лице касания рук, и сама волей не волей сжимает ладонью белоснежную свою рубашку только-только выстиранную, только-только выглаженную. — эх, почемучка ты! — никаких улыбок; смотрит на горизонт. свежий след зубов на губах, застывшее дыхание. — а если отвечу, что хранят до собственной кончины… — ханни вновь заглядывает в чужие глаза. — что делать станешь? — попрошу сделать меня исключением. ответ — короткая ухмылка, и взгляд падает вниз, на реку, которой вовсе нет. — то же самое, что с поцелуями. — а как с поцелуями? восток проглатывает солнце, и хочется ухватить холодные руки, прижав к горячему сердцу. вампиры не рассказывают секретов, а ещё — не целуются. — меня ждут книги, а тебя твоё любимое шоу по телевизору, — только отрезает и удаляется в неизвестном направлении. чёрный чай — вкусно, особенно с долькой переспелого апельсина и малой щепоткой свежей корицы. почти осенняя идиллия: из духовки раздаётся запах домашних синнабонов, на столешнице догорают очередные свечи с кокосовым воском, и даниэль, стоя в центре кухни в коричневых носках, набирает в лёгкие побольше восхитительного аромата тепла и уюта. октябрь несравним ни с одним другим месяцем по очень простой причине. и на губах застывает улыбка, пока держит она в руках кружку, которую самостоятельно (чем гордится, ведь любуется) слепила в гончарной мастерской в прошлый четверг. осень две тысячи пятого — лучшая осень; библиотека дышит сладковатой прохладой, и страницы одна за другой сменяются, и глаза ясные сверху вниз бегают, и оконные ставни ловят капли дождя. тепло там, где есть огонь в камине и даниэль, завернувшаяся в клетчатый плед. ханни роняет голову на стол, и короткие волосы вновь небрежно падают к старому дереву; на плечах плащ тёмных оттенков — лесной орех, — и порог каменных стен любезно провожает свою хозяйку. в домишке даниэль пахнет пряной любовью, беспечным доверием, и ханни едва ли не плачет, в абсолютной неловкости мечась из стороны в сторону в чужой спальне. до нитки промокший плащ под собой скрывает помятую футболку цвета венозной крови: наряжаться бессмысленно. даниэль с широкой улыбкой на лице просит прикрыть глаза, в соседней комнате спешно облачаясь в аккуратное белое платье. язык мельком проходится по успевшим высохнуть губам, и не получается не поймать носом аромат спелого манго и молока с мёдом. мысли гонит к чертям, изо всех сил стараясь наслаждаться процессом чего-то непонятного, незнакомого, но критически необходимого. они обоюдно решают покинуть жаркие стены и убежать к тропе безмолвия, дабы укрыться под голыми деревьями, в очередной раз насквозь вымокнув. ханни, быть может, и всё равно на оголенные нежные плечи, но всё же настоятельно просит даниэль накинуть поверх наряда прозрачный дождевик. спустя четверть часа прогулок в тёмных лесах становится холодно; огоньки в глазах остаются в прошлом, и губы слегка подрагивают. ханни разрешает себе потерять пальцы в чужих кудрявых волосах, с каждой долей секунды приближаясь к шее даниэль ближе — аромат свежего манго и молока с мёдом вливается в лёгкие подобно желанной крови прямиком в пустой желудок. поцелуй — вещь замечательная, но чертовски недостаточная. а ещё — под строжайшим запретом. так и норовит оголить белоснежные клыки под дождём, что без конца моросит и заставляет ёжиться от холода; вероятно, в доме ханни совсем нет тепла и света, невзначай думается даниэль, пока чувствует она ледяные касания в области шеи, потому и невольно вздрагивает. в голове лишь пара желаний: согреться тяжёлым одеялом и ощутить кожей мокрые поцелуи. лунные блики в глубоком взгляде — невероятно; и пусть ханни никогда и не озвучит вслух ряд негодований в сторону самой себя за то, что тело её по температуре своей подобно мартовскому снегу, делает два шага назад, в отчаянии она смотрит на дрожащую от холода юную красавицу перед собой и вновь тяжело выдыхает. тёплые ладони на бледных щеках несколько странно и несуразно, но искренне влюблённым взглядам точно быть. даниэль в томительном ожидании хочется оставить укус на собственной губе, потому что не тонуть и не желать невозможно. так и зарождается настоящая нежность под голыми деревьями: ханни, прикрыв глаза и затаив дыхание, ловит холодными губами капельку дождя с чужого лица, слабо улыбается в неизвестность и некрепко обнимает. на щеке остаётся чуть заметный след от бордовой помады — результатом ханни вполне довольна, оттого и выпускает улыбку прямиком в кудрявые волосы. запах человека сродни запаху любви, но таково работает лишь в сторону даниэль, дивной и нежной; чувствуется тепло чужих касаний в области рёбер, незнакомые ощущения — почти жарко, и губы, что напротив, приоткрываются. и совершенно всё равно, что меж ними разница в три сотни лет. — пытаешься понять, есть ли у вампиров сердце? — ханни улыбается, прикрывая глаза. — я ведь знаю, что есть, — спокойно отвечает даниэль, тыльной стороной ладони проходясь по бледной коже на чужой шее. красота лица вампира под лунным светом — вечное сияние безликих звёзд. дом на холме въедается иглой в память: на массивном дубовом столе огни свечей плавят воск, и даниэль, озираясь вокруг, ловит на себе беглые взгляды; эти книжные полки — те самые, к которым каждодневно спешит хозяйка холодных стен — хранят в себе нескончаемую массу историй на самых разных языках мира: в голове всплывает непрошенный вопрос о том, сколькими знаниями может владеть вампирская голова. вокруг вовсе не пыльно и ничуть не страшно, потому и невольно улыбаются губы. горшковые растения там и сям преображаются под светом ночного неба — уют по-новому. возможно, самое необдуманное решение из всех — ночевать в вампирском логово. но сдавать назад бессмысленно, когда ханни берётся рушить два главных правила своего семейства: под треск горящего дерева рассказывает собственные секреты и, конечно же, в первый и в последний раз целует человека.