Обезболивающее имеет свойство заканчиваться

— Ты привёл меня в самый центр своей базы? — Дома. Это дом моей семьи. Годжо не нужно оглядываться по сторонам, чтобы видеть эти толпы, лежащие лбами в пол вокруг них. Он фокусируется лишь на точке затылка человека, идущего перед ним. Монашья одежда Гето пахнет чем-то цветочным. Он совсем не изменил своей привычке использовать мягкий парфюм, чтобы компенсировать мерзкий вкус проклятий. Люди рядом лежат точно в каком-то геометрическом узоре, в идентичных формах и позах. Находиться здесь неприятно, но внезапно объявившийся Сугуру предложил встретиться. — И что это всё означает? — Шестиглазый подпирает косяк ставней в покоях лидера. Грозовая туча с закрытыми повязкой глазами. — М? Ты вроде не был настолько тупым, чтобы не понять происходящее. —  Этот новый Гето, совсем другой, улыбается как-то по-идиотски, щурит взгляд на фигуру мага. — Это культ. Мы готовимся к новому миру, где будут только подобные нам с тобой, Сатору. Пальцы уже дрожат в желании запустить воронку красного в лицо этому самозванцу, вторгнувшемуся в разум его лучшего друга. Сугуру никогда бы не сказал подобной ахинеи, он не желал чужих смертей, он всегда был защитником. А эта гадость, сидящая перед низким столиком и прогоняющая ладонью девочек-прислуг, принёсших чай, явно не знала о главном принципе "спасать слабых". Помещение с высокими потолками, пол застелен соломенными татами, по стенам — статуи Будды и гобелены с этюдами божественной жизни. Раскрытые к пруду ставни пропускают внутрь бутоны камыша вместе с шелестом режущих листьев. Вечер нагоняет прохлады прямо с водной глади, по которой плывут лотосы-фонарики. До чего же приторно, вылизано, мерзко. Сугуру был аскетом, а не напыщенным павлином в золотой, украшенной клетке. Существо напротив смотрит на него одним глазом, прищурив второй и улыбаясь в зубы. — Ничего не случится, если ты присядешь и мы вместе насладимся чаем. О, точно, как я мог забыть! Он щёлкает пальцами, как в каких-то тупых сказках, и на этот звук сразу прибегают всё те же девушки, принёсшие несколько тарелок с моти и другими сладостями, которые Сатору больше всего любил. Забыл, конечно, как же. Эта показушность была с душком, гнусным и помойным душком. Он всё прекрасно помнил и решил подчеркнуть это отдельной фразой и мини-представлением в виде девочек-куколок с покорно опущенными головами.  — Присоединяйся, Сатору, — улыбка ломает интонацию голоса. Манипулятор, кажется, пытается воспроизвести его имя как в старые года, но не получается от слова совсем. Фальшиво и наигранно. Медленной походкой он приближается к столу, чтобы встать на него ногами, топча сладости и с хрустом давя посуду. Моти оказываются раздавленными под подошвой обуви Годжо. Всё это время он молчит и лишь всматривается в лидера культа, в его длинные волосы, крепкие руки, обнажаемые из-под свободных рукавов. Девочки-помощницы исчезли в темноте такими же маленькими шажочками. Монах даже не шелохнулся, когда шестиглазый упёрся ногой в его плечо. Лишь снова зыркнул одним приоткрытым глазом на повязку, зная, что его взгляд считывают. Вместо какого-то сопротивления, Сугуру прижимается щекой к лодыжке, сменяя на лице улыбку с акульего оскала на длинную хитрую полоску губ. На ключице оказывается давление ступни, и тело послушно опускается назад, пока ещё опираясь на локти. Полотно волос стекает на пол с плеч, тёмные одежды шуршат в такт шёпоту камыша. Годжо носком острой обуви задирает чужой подбородок, поднимает на себя уставшее и похудевшее лицо некогда товарища. Он, точно под какой-то притворной липкой маской, улыбается на мага, зачем-то поддается и совершенно не сопротивляется; обнажает белую шею с бьющей на ней жилкой, на груди ткань приоткрывает впадину мышц. Сейчас. Он может прикончить его сейчас. Синий, красный да хоть пурпурный, чтобы снести всё под чистую. — Вернись со мной. Даже чёрствое ядро души удивляется сказанному и задирает одну бровь, теряя ухмылку. Годжо не знает, зачем это говорит, но сам слепо верит в свои слова. — Ты себя вообще слышишь? — Я предлагаю тебе вернуться со мной в техникум. С казнью я что-нибудь придумаю — её не будет. Гогот совсем не характерен для голоса Гето, он никогда не издавал такие звуки, и для Сатору это было чем-то чужеродным, каким-то трещанием пришельца. А этот чёрт изводится на смех, запрокидывая голову, точно ему сказали шутку дня из популярного ТВ-шоу. — Ты безумен, Сатору. Моё появление в техникуме будет означать вашу смерть или подчинение. Что выберешь? Сатору хочет вдарить каблуком обуви ему в нос, размозжить то, что больше не принадлежит ему и захвачено кем-то другим. Это тело ныне просто кусок мяса и костей без всего очарования угрюмости предыдущего хозяина. Ему хочется выбить последнее дерьмо из него, чтобы вставить мозги на место и напомнить ему, что они вдвоём сильнейшие, что это просто какая-то дурость и полный абсурд — все эти секты, идеальные миры. Чем его не устраивал их мир? Их общий, маленький, личный мир, где есть только они и их связь; без чужих глаз, рук и слов; их мир с локацией в спальне Сугуру и липкими от сладостей обёртками. Нога вталкивает гогочущее скрипом тело в пол. Сатору садится на край чайного столика, хватает монаха под челюстями, притягивая к себе совсем легко, как послушную собачонку. Он смотрит ему в глаза, пытается наткнуться в глубине на запертого лучшего друга, но понимает, что там никого нет: это и есть Гето, весь, до самых кончиков торчащих волос. А тот снова тянет губы как занавесы, оголяя оскал зубов. — Здравствуй, старый друг... — фраза звучит неожиданно тихо, в голосе чувствуется мягкий изгиб голоса старого Сугуру, и лицо шестиглазого мелко, на секунду, вздрагивает в болезненной эмоции. Теперь его не терзают никакие сомнения: перед ним — Сугуру Гето, тот, с кем он жил, с кем делил воспоминания, кем дорожил и кого любил; тот, кто осуждён на казнь, и тот, кто ушёл. Монах успевает подняться, опираясь на ноги сидящего, встать на колени, выравнивая линию взгляда. Рука на белой шее сжимается, давит на человеческую плоть, провоцируя асфиксию, но манипулятору будто бы и нет дело до кислорода. Весь его интерес был прикован к изломанным губам Годжо, к которым он прикасается своими: так вязко, медленно, даже осторожно. А Сатору не оказывает никакого сопротивления. Губы впускают мокрый язык внутрь, раскрываются в поражении и полном проигрыше, оставляя лишь сдавленный выдох шестиглазого. Так его целовал Сугуру. Это был его почерк с широкой росписью в мазке языка по уголку губ. И перед этим был бессилен даже сильнейший. Желание пережить это вновь берёт верх над его чувством долга, что вырабатывалось годами в муках одиночества. Сейчас ему запрещено себя так вести, так слепо и сладко отвечать на эти поцелуи, позволять чужим рукам вести вдоль его плеч и касаться его лица. Но Годжо всё равно это делает. Хвалёная бесконечность внезапно обретает свой лимит и растворяется под этими жестами, которых не хватало во время их разлуки. ~~ Шебуршание слетающих с тел тканей затихает в одну секунду, едва ли успев начаться, перетекая мелкими позвякиваниями пуговиц и звуком расстегивающейся ширинки в мягкий стук камыша по деревянным перилам изгороди. Гето тянет к нему руки, со всей притаённой нежностью повторяя контур острой скулы лица Годжо, который выцеловывал своё присутствие на груди этого тела. Наглость его действий могла бы посоперничать с природной упёртостью шестиглазого: он даже снял повязку с глаз, мешающую ему видеть монаха под собой. А лидер культа, казалось, запланировал их свидание, всё подготовил, даже эту огромную кровать с балдахином за высокими гобеленовыми ширмами. Он податлив и открыт, преподносит себя точно изысканное блюдо в дар дорогому гостю и потенциальному спонсору либо же союзнику. Но самое страшное, что сейчас он был самим собой: тем самым Гето Сугуру, который когда-то смеялся с отвратительных шуток Сатору и который делил с ним свою жизнь и своё сердце. Это был он. Руки Годжо ложатся на чужую талию — и это чувство, словно взял в руки свою самую первую кисть для каллиграфии, где древко уже изношено под твои пальцы и точно является их продолжением. Как что-то, что точно создано исключительно под тебя с ортопедической точностью, как литое.  И пока Сугуру в своей фирменной манере тянет их поцелуи в этой жаркой темноте, Сатору лезет пальцами вниз, между его ног. Это был прямой, откровенный и пошлый намёк на продолжение их вечера. Вот так пусто и грязно, сразу к сексу. Они могли бы поговорить, выяснить всё; Сатору выслушал бы какие-нибудь откровения Сугуру, тот бы ответил ему тем же. Они бы стали спорить, обсуждать и в итоге бы разошлись с горькой оскоминой на душах, оставшись в дураках. К чему это всё? К чему эти все мясорубочные страдания, когда можно просто принять подобное обезболивающее, которое быстро отправит тебя в рай? Приготовьте ваши билеты. Он лезет пальцами под полы развязанного кимоно, скользит своей мягкой ладонью по прохладной молочной коже бедра Сугуру. У него уже очевидный стояк, который лидер культа не скрывает, как во времена, когда он ещё стеснялся этого. Его грудь обрамлена чёрной тканью годжо-кэса, создавая контраст тонов. Розовые соски твёрдые от возбуждения, и Сатору, как и раньше, без сил сопротивляться своим желаниям, накрывает один из них своим ртом, тут же сжимая его губами. Монах, прижимая мага к себе ногами на пояснице, тяжело и мокро дышит в реакции на это, гладя шестиглазого по волосам. Сатору вспоминает их первый и единственный настоящий секс и понимает, что это было примерно так же: они просто долго тёрлись друг о друга, занимались подростковым петтингом и в итоге осмелели до презервативов, купленных скорее в шутку, чем всерьёз. Ох, точно... В этот раз у них нет ни контрацепции, ни лубрикантов: Годжо не планировал сегодня ничего подобного. Однако это казалось мелочью и совсем не являлось проблемой. Особенно это перестало быть проблемой, когда Гето, перевернувшись, задрал обнаженную задницу вверх, подкладывая себе подушки под живот и раздвигая ноги. Монах выглядывал из-за плеча, всматривался в расфокусированный взгляд Сатору и пытался оценить качество зрения шести глаз. Но глаза – все шесть и ещё пара физических – были зафиксированы лишь на одной точке перед собой: задница ебучего Сугуру Гето.  Пристегните ремни, мы отчаливаем в рай. Жидкая слюна, заполнившая рот Сатору, стекает тонкой прозрачной струёй точно на анус Гето — вот и вся смазка на сегодня. Зрение мага давало некоторые сбои, и казалось, что на тв-экране происходят помехи и шумы, не дающие полноценно рассмотреть картинку. Ах, он испытывал то же самое, когда ещё в колледже, в кладовке спортзала, Гето зажимал его член между бёдер, позволяя надрачивать себе. Они долго практиковали такой способ, пока наконец-то не решились на «по-взрослому». Сатору приставляет головку к влажному от слюны отверстию, толкается осторожно, понимания, что предварительно нужна была растяжка. Он быстро смачивает пальцы и проталкивает их медленными действиями, удивляясь тому, как внутри чужого тела горячо, поочередно сменяя руку членом. Лидер культа издаёт тихое шипение, когда его за бёдра начинают натягивать на эрекцию. Годжо всё так же нетерпелив и быстр, как и 10 лет назад. Он опять подхватывает его под тазовые кости и просто вставляет член без каких-либо смягчающих толчков, тянет до самого основания, несмотря на руку Сугуру, которой он пытается остановить мага. Гето же, как и в те времена, очень покладист и терпелив: шипит и останавливает, но все равно позволяет делать с собой это, старается смягчить боль желанными мелкими толчками, хоть как-то размазать их бюджетную смазку. В послушании сам утыкается лицом в скомканные простыни, мычит в них и зажимает ткань между зубами. Руки Сатору сильнее сжимаются на крепких боках лидера и в голове не остаётся ничего, кроме голой спины Сугуру, прикрытой чёрным одеянием,  и его невероятной бледной задницы, в которую до основания входил твёрдый надутый член. Со рта снова начинает капать слюна, точно как у какого-то пса во время вязки. Пальцы на ногах Сугуру сжимаются, когда Сатору делает первый толчок. Глаза Сугуру оказываются закатаны под веки, когда Сатору делает второй тяжёлый толчок, всё ещё стараясь влезть глубже в тело. Последующие ускоряющиеся толчки Сугуру стонет в одеяло, хватаясь за него руками. Между ними становится заметно мокрее, чем было: мошонка смачно шлёпает по бёдрам монаха, движения начинают приносить удовольствие и чувство заполненности внутри. В полутьме за ширмами глаза Годжо светятся двумя голубыми искорками, чей свет не прерывается даже морганием. Шестиглазый одуревше сношает своего бывшего партнёра, точно компенсирует отсутствие физической близости за все эти годы. Сатору подхватывает Сугуру за шею, поднимает к себе, оголяя его грудь и влажный стояк, вылизывает его щеку, висок, будто совсем не понимает концепт поцелуев. А монах поддаётся на все эти грубости, провоцирует своей покорностью и лишь приоткрывает шею для издевательств над ней, убирает волосы в сторону, чтобы они не мешали. — Я… Хмн… Скоро кончу… — шпарит жаром слов по чужому подставленному под язык уху Сатору. Маг крепко жмёт к себе манипулятора, быстро, громко и бесстыдно проникая в его тело. Пальцы рук спускаются ниже по торсу, встречаются с набухшей липкой головкой члена Сугуру, тут же сжимая её и размазывая по ней органическую жидкость. — Хорошо… — только и остаётся ответить Гето, продолжая принимать в себя и скользить вдоль твёрдого ствола. И в итоге первым кончает Сатору: очень глубоко внутрь Сугуру, вталкивая в него свою сперму и пульсируя в горячей сжимающейся от накатывающего оргазма плоти. Гето же пачкает ладонь мага и дорогие простыни, принимает оставленный на загривке укус и страстно мелодично стонет в жару нагретого ими воздуха. Стук камыша был похож на чей-то бубнёж, различимый в шелесте острой листвы. Ночь занимала своё место в зените времени, распускаясь тёмно-синим одеялом. Сугуру молча курил, свесив ноги с помоста, касаясь ступнями тёплой поверхности пруда. Дым тлеющих в трубке трав затягивался ветром вовнутрь помещения, наполняя его запахом резины. Позади монаха послышалась босая поступь, медленно приближающаяся к нему. Прохлада, которая снисходила на летнюю землю только в ночи, осторожно и так нежно скользила по обнажённому торсу Сатору, что сел рядом со своим бывшим партнёром. Его рука коснулась гладкой ткани кимоно Гето, накинутого на нагое и ещё горячее после секса тело. Шестиглазый уткнулся подбородком в чужое плечо и всматривался всеми своими чувствами в лицо рядом с ним. — Ты повзрослел. Сугуру хмыкнул и поднял бровь, переводя взгляд медовых глаз на старого друга. — Ты тоже. Как твои дети? — Говоришь так, как будто я их лично делал. — Ах, значит, это было ещё при мне... — тихо засмеялся Сугуру, подыгрывая фразе Сатору. И от этого хриплого смеха, и от ссылки на то время его сердце сжалось как губка, сдавленная крепкой рукой. Годжо замолчал и прижался щекой к плечу, решая не продолжать их беседу. За эту ночь он успеет "закинуться" ещё одним обезболивающим, если же прекратит свои потуги вернуть прошлое. Точно услышав его мысли, Гето осторожно касается губами белоснежной макушки, давая микро-дозу облегчающего боль лекарства. ~~ Утренние птицы начинают пищать в районе четырёх утра. Их назойливое чириканье будит Годжо ближе к восьми часам, когда солнце уже поднялось и раздражающим лучом пробивалось между плотных чёрных штор. Он огляделся своими чувствами. Он дома. В своей кровати. Совершенно один. Хотя точно помнит, как засыпал, сжав руку Гето в своей. Оказывается, у обезболивающего есть отвратительное свойство заканчиваться...