i know it's hard

Comment soigner nos cœurs qui éclatent?

      По катку внезапно разнёсся звук аплодисментов и одобрительного улюлюканья, прорвавшись через музыку из наушников. Настраивавшийся на прогон Минги резко поднялся со скамьи за бортиком и крикнул младшему неподалеку:       — Эй, что случилось?       — Юнхо-хён выехал флип!       — Флип? — Минги вынул оба наушника, на всякий случай.       — Без удочки! — в голосе младшего звучал неподдельный восторг. Конечно, у него ведь ещё тройной нестабильный.       Едкая боль подбиралась к району солнечного сплетения, но Минги всё равно поднял глаза в сторону противоположного борта, где тренеры, улыбаясь, обсуждали что-то с Юнхо. Он не мог этого увидеть, но готов был поклясться: любимые, румяные от холода, щёки сейчас украшали ямочки. Блять. Младший тренер свободной от удочки рукой потрепал Юнхо по плечу, а тот в ответ благодарно поклонился. Обида отдавала ноющей болью в затылке и начала застилать глаза, но, когда хён ищущим взглядом наконец встретился с Минги, тот поднял кулак и губами усиленно проартикулировал: «Файтин». Юнхо сахарно улыбнулся в ответ. Блять.       Фоновая музыка некстати затихла, а это значит, что Минги пора на лёд. Первой мыслью было пожаловаться тренерам на лодыжки (которые действительно его беспокоили время от времени, и сейчас были затейпированы) и свалить отсюда нахер. Спортивная злость не была чужда Минги, но у него её не было для Юнхо. Кто угодно мог прыгнуть что угодно прямо перед его носом, и он, лишь немного сведя брови, вышел бы раззадоренный, пылая и пузырясь соревновательным адреналином. Его наличие не всегда оказывало положительный эффект, но было полезно учиться с ним работать. Однако, это не сегодняшний случай. А он даже не видел этот сраный флип! Юнхо, вероятно, расстроится, что Минги всё просрал — им осталось совсем немного первых в жизни прыжков — а вот он даже рад. Даже если тот был вусмерть недокручен, Юнхо его выехал. Минги не мог и так, сколько бы не пытался. А пытался он давно.       Особенной горечи добавляло то, что у него уже был в кармане лутц и в целом достойная зубцовая техника. Не в пример часто хулиганившему любителю рёберных Чону Юнхо. Нахера он вообще полез на флип? Кто его первым учит из старших квадов? Ломал бы себе ноги о ритт, но нет. Очень тупо было влюбиться в своего соперника, но влюбиться в соперника-одногруппника — это прямо-таки образцовый мазохизм. Никто из них, часами тренируясь день за днём, не думает о том, как сокрушить другого, они оба это знают. Но иногда это бывает перебором для юного сердца — к этому непостижимо сложно подойти мудро в девятнадцать. Любовь помогает во многом, но не сейчас.       Старший тренер Шин бросает Минги из-за борта, как обычно сухо и громко:       — Хочу, чтобы ты помнил о дорожке сегодня.       — Да, тренер-ним.       Он будет помнить о дорожке. Вдавит каждый выкрюк в этот чёртов лёд. Он начнёт с четверного и дотащит каскад до конца, пускай и натрёт жопой лед. Что угодно, лишь бы боль в ногах и спине пересилила ту, что владеет его телом сейчас.       Минги занимает стартовую позу, и в ожидании музыки оценивает тех, кто остался кататься по кругу. Он очень хотел бы, чтобы Юно на радостях ушёл за бортик. Но едва ли этот хренов отличник даст мышцам остыть вот так. Его глаза всё ещё горели радостным, щенячьим восторгом, а румяные щёки не покинула теплая улыбка. «Ладно, — чуть ли не рычит про себя Минги, — так даже лучше. Справлюсь с этим — справлюсь с чем угодно». Труба резко и встревоженно взвывает и утягивает Минги за собой.       Опаздывает с финальным акцентом, даже пропустив вращение. Не привык ещё. Музыка его программы не была агрессивной, скорее отчаянной, но сегодня он сделал её своей. Какая-то там симфония кого-то там наверняка не замышлялась такой яростной и мощной, но у неё просто не было выбора, когда Минги пригвоздил каждую ноту так, как было нужно ему. Быть может, он не был пластилиновым в своем артистизме, но то, что действительно чувствовал, доносил мастерски. Осанкой, уместно жесткими руками, волевыми дугами, резкими заходами, прыжками, полными взрывной мощи. Квинтэссенциальный Минги на льду.       Старший тренер Шин смотрит на него пугающе безразлично, но она точно понимает, в чём дело. Тренер Ли, кажется, всем доволен — ещё неделю будет ставить сегодняшних хёнов в пример младшей группе. Что касается Юнхо… он не стал смотреть на Юнхо.       — Не торопи больше так события, Минги, — тот явно повел себя сумасбродно, но старший тренер знает, что его крайне важно хвалить, — но ты молодец, дорожка почти без грязи.       — Работай над ней усерднее, и получишь четвертый уровень, — добавляет тренер Ли.       — На сегодня всё, заминайся.       Минги закрывает дверь раздевалки плотно, но всё равно слышит, как хлестко изливается скрипка в знакомой мелодии. Программа чёртового Чона. Он мог с лёгкостью представить, какой пьянящей чернью зальются глаза Юнхо, когда он выйдет с этим танго на соревнования. Быть может, в этом будет частичка Минги. В конце концов, с какими ещё мыслями ему катать общепризнанный танец страсти. Перенести эту зрелую, полудозволенную эмоцию на лёд, в одиночку убеждать в её подлинности три долгих минуты, пропитать ей каждый шаг, но позволить себя увлечь — задача не из простых. Но если кто с ней и справится на их катке, то это будет Чон Юнхо. Он был бесконечно и неоспоримо красив на льду, являя собой живое воплощение безусильного контроля над своим телом. Иногда, когда он уставал или отвлекался, его движения бывали обездушено механическими, но по части компонентов он всё равно был на немыслимое количество шагов впереди. А теперь ещё и нагонял по технике… Тупо, как же тупо.       Заминался Минги на абсолютном автопилоте. Так, что, стоя в душе, он на секунду усомнился в том, что сегодня вообще выполнял эти упражнения. В голове зудела пустота, и лишь иногда в ней проносились привязчивые ноты сраного танго с истеричной скрипкой.       Вернувшись в комнату, он сразу же скинул кроссовки с мозолистых ног и с усталым выдохом плюхнулся на кровать. Есть не хотелось. Вернее, голод ощущался приятно. Что ж, будет проще на контрольном взвешивании. Наверное, стоило бы чем-то заняться, но Минги просто продолжил лежать с абсолютно пустой головой. Сегодня он действительно оставил всего себя на льду, как бы пошло это не звучало. Незаметно для самого себя задремал.       Просыпается и видит перед собой ссутуленную спину Юнхо. Тот насыпает в шейкер протеин, но в полутьме — горит лишь свет в ванной — ему наверняка затруднительно. Заботится. Так хотел не разбудить… жаль, что не вышло. Разводит порошок водой, а не молоком, — худеет. «Какая же бурда на вкус получится», — думает Минги, хотя сам поступил бы так же.       Момент волшебный, но хрупкий, как мыльный пузырь: что бы он ни сделал дальше, он сейчас всё испортит. Дремота не сбросила нервного перегруза, только вернула силы злиться. Тупо. Надо что-то сказать. Не в характере Минги копать вглубь своих сложных чувств и озвучивать их, но он старался для Юнхо. Хён не заслуживает разбираться с тем, с чем смалодушничал разобраться он сам.       — Извини, хён, — голос кроткий и тихий, — я переночую на полу у Чхве сегодня.       Юнхо вздрагивает от неожиданного звука и поворачивается с самым очаровательным недоуменным лицом из своей коллекции недоуменных лиц.       — Чего? Почему? — он торопливо отставляет шейкер и садится на свою кровать со стороны Минги, стараясь поймать его взгляд.       Тот игнорирует сей доброжелательный жест, спиной к Юнхо достает пижаму из-под подушки и подскакивает с кровати. Идёт к двери и говорит всё так же из-за спины:       — Если я не уйду, я тебе нагрублю. Я этого не хочу.       — Груби.       Минги не сдержался и обернулся. Он не хотел лишний раз смотреть на Юно, но тот его вынудил. Опираясь на руки за спиной, он сидел на краю кровати со скрещенными вытянутыми ногами, и его лицо, слабо освещённое, выражало абсолютную невинность. Айщ.       — Достаточно с тебя сегодня радостей, — Минги удержал дверь от хлопка, хоть и очень хотел этого не делать. Он всё-таки нагрубил ему. Предупреждали.       — А ну вернулся, — со змеиным шепотом выглядывает в коридор Юнхо, не успел Минги сделать и десятка шагов. Тот с неохотой повинуется.       — Блять, — едва дверь снова закрывается, сдавленно рычит он, — чего ты от меня хочешь?       — А ты от меня? Мне извиниться?       — Ты меня идиотом считаешь? Мне просто нужно время это переварить. Я не знаю, почему с тобой это так тяжело… — начинает метаться. — Я люблю тебя. Дай мне хотя бы пару дней. Хотя бы один.       — Чтобы у тебя от лодыжек вообще ничего не осталось? — Юнхо аккуратно кладет руки на плечи Минги и притягивает его к себе в объятие. — И я тебя люблю, — шепчет на ухо, — давай придумаем, как это решить. Вместе, — сухие губы касаются щеки, — не уходи.       Минги не может в это поверить, но он сдаётся. Снимает руку со своего плеча, недолго рассматривает обветренную кожу кисти, из-под которой проступают ярко выраженные вены, и проводит по одной из них носом в порыве необъятной нежности. Что с ним делает Юнхо.       Они тихо, стараясь не произвести и шороха, сдвигают кровати. Минги переставляет тумбочки поближе, а Юнхо затыкает чем попало щель между матрасами. Всё привычными движениями, такая же рутина, как утренняя разминка, ОФП и лёд.       Он держится на последнем усилии, чтобы не заласкать Юнхо до беспамятства. До такого исступления доводит то ли раскачанный им же маятник эмоций, то ли он был настолько покорён нежной дипломатией Юно. Однако чувство вины скребётся и умоляет поговорить, что он и делает, переодеваясь в пижаму. На этот раз не отворачивается.       — Меня нужно было за тебя порадоваться. Но я не смог. И ты тратишь своё время на это. Прости.       Юнхо шумно выдыхает и слегка качает головой:       — Я понимаю, какого тебе, правда. Мне тоже иногда тяжело, когда границы… расплываются.       Его взгляд падает на шейкер на тумбочке. Чёрт. Начинает пить и поднятым вверх указательным пальцем показывает, что не договорил. Проходит минута, две. Прилив фейерверков в голове Минги немного стихает, но сердце всё ещё трепещет на разрыв, а тело ноюще жаждет тактильного высвобождения. Засранец тем временем уходит мыть шейкер. Почему он никогда не говорил об этом раньше?       — Мне в такие моменты нужно особенно хорошо почувствовать, что ты мне не враг, — наконец вернувшись, продолжает он, — Что с тобой я могу быть слабым. Повернись, пожалуйста, на живот.       В очередной раз Минги повинуется, не задавая вопросов. Быстро пытается припомнить все разы, когда Юнхо ластился сильнее, ощущался ранимее, чем обычно. Ему было невдомек, что тогда он существовал на пределе своей хрупкости. Один и тот же стресс-фактор заставал их врасплох по-разному: Минги кипел яростью, а Юнхо раскалывался изнутри. Задней мыслью было обидно за свою недогадливость, но одно грело душу: может Минги и не знал, для чего, но в такие моменты он отдавал Юнхо всё, что мог отдать.       Незаметно перебравшись к изножью кровати, хён проводит холодной ладонью по шершавой поверхности эластичного бинта. Минги рефлекторно дергается и тихонько смеётся.       — Болят?       — Нет.       — Врёшь…       — Не больше обычного. Не надо меня жалеть.       — Буду, — еле слышно шепчет Юнхо и целует там, где кожа не покрыта бинтами.       У Минги ожидаемо спирает дыхание, а тело снизу вверх пробирает волна мурашек. Его Юнхо… такой сильный, абсолютно несокрушимый, но гибкий и проворный, как могучая река. Когда у хёна получалось понять его душу лучше его самого, у Минги будто отнималась часть сознания, и он слеп от бесконечной признательности и восхищения. В такие мгновения он не просто любил — он ощущал Юнхо своей частью. Той частью, без которой он обречён существовать как подмалёвок самого себя. И сейчас ему был подарен именно такой момент.       В гортани застревает выдох облегчения — Юнхо перебрался выше и разминал своими тонкими пальцами его поясницу. В этом было мало нежности, но забитым мышцам она и не требовалась. Он не оставил за собой следов, не посмел бы, им обоим ещё смотреть в глаза массажисту. Лишь несколько невесомых бабочек поцелуев.       — Зря ты так сегодня, — ещё один поцелуй в окаменевшую мышцу, — ты пока не набрал форму. Я волновался, — и ещё один, — Тебе очень повезло, что ты не упал.       — Замолчи, — в голосе нескрываемая вина, — если хочешь, я продолжу.       — Нет, — отстраняется в ответ Юнхо, — нужно потерпеть до полувыходного. Прости меня, принцесса, — он накрывает Минги одеялом и пристраивается рядом.       Кто-то должен думать об их телах, только вышедших с отпуска и ещё не адаптировавшихся к нагрузке. Дорого каждое мгновение покоя, и всё равно будет мало. Минги поворачивается на бок и аккуратно закапывается спиной в грудь Юнхо, в ответ на что получает поцелуй в макушку. На ней остается ладонь и путанно устало поглаживает короткие волосы. Усталость берет своё быстро, на то они и сборы.       Последнее, что слышит Юнхо, перед тем как провалиться в сон:       — В следующий раз позови меня, хён, засниму хоть.