Свидетельство неравнодушия

Когда Саймон впервые оказался в оранжерее, то не смог сдержать смеха: вот уж нелепица — буйство цветов глубоко во чреве скованного вечной скорбью Эфирного Замка. Король Пик привел его будто случайно, будто позабыл о его существовании подле, и только тихий, немного нервный смешок вывел его из странно-меланхоличного забытья. На мгновение Саймон даже подумал, что совершил роковую ошибку, но Айртон лишь смерил его нечитаемым взглядом и промолчал. Его окутанная черным фигура высилась посреди зелени как древний рукотворный монолит, как разбитое грозой дерево. Свидетель погибели в самом сердце нарождающейся жизни. Король замер под приземистой акацией, с отяжелевших веток которой тянулись к земле гроздьями мелкие белые соцветия, а Саймон всё не решался переступить порог. Ему казалось, что он стал невольным свидетелем запретного таинства, и расплата за необузданное любопытство будет слишком велика. Юноша не мог смотреть на Короля Пик — такого по-неправильному тихого, почти человечного, словно покрытого невидимым саваном, — но и сердце его не могло не воспылать губительным сочувствием. Этого позволять себе было категорически нельзя. О мрачном властителе Эфирного Замка всегда ходили безумные слухи, но Саймон достаточно рано научился не воспринимать их всерьез, а теперь они лезли в голову с новой силой. Он был единственным королем без семьи. Без наследников, но зато с удивительной колдовской оранжереей, запрятанной в хитросплетении холодных галерей. Не хотелось знать, как эти вещи связаны. Не хотелось вместо предателя, цареубийцы и отступника видеть добровольного изгнанника в вечном трауре. В конце концов, человека. — Ты можешь приходить сюда, когда захочешь, — сказал ему Айртон, отмирая лишь на короткое мгновение, чтобы увидеть, как его ученик намеревается сбежать. — Здесь тихо, в самый раз для тренировки духа и дыхания. Саймон не помнил, что ответил тогда. Похоже, раз ему доверили ключ к сердцу замка, у них наконец установился пусть и шаткий, но уже какой-никакой мир. В пору радоваться, да только в сердце Саймона расцветали тернии. Кто разбил оранжерею? Кто ухаживал за цветами? Почему ему даровали допуск? Сплетнями земля полнится. Он знал ответы задолго до того, как появился в Замке, и это натурально пугало. Впервые за несколько недель после возвращения Саймон чувствовал этот животный страх. Хуже сочувствия может быть только понимание, а там и до доверия рукой подать. Тогда ему снова снился дом — укутанная горным массивом Долина Ветров, яркая, будто вышедшая из сказки Академия, даже старенькая каюта волшебного судна. Ему снилась матушка, дворовые, друзья старые и новые… Об одном только Саймон запрещал себе мечтать. Бесконтрольная радость и жгучий восторг, нежная дружба и тайна, восхищение, триумф, зависть, трепет, жадность и, в конце концов, боль. А еще — едва расцветающая красота, росчерк чернильных кудрей, застывающее в голубых глазах разочарование и отчаянный крик. Рекомендация Айртона, между тем, оказалась дельной, и в оранжерею — сначала с малодушной боязливостью, потом с нелепым стыдом — Саймон наведывался стабильно через день, когда его отпускали с боевых тренировок. Руки и ноги натружено гудели, пока юноша по памяти обходил бесконечный лабиринт одноликих коридоров. Тем сладостнее было упасть прямиком в россыпь мягких трав. Выглядывающие сквозь нежные стебли цветы расступались перед ним, а после аккуратно обрастали по контуру тела, нежно баюкая гостя в коконе ненавязчивых ароматов. Иногда это были ромашки, иногда незабудки или подсолнухи, но чаще всего лилии. Саймон забывался некрепкой дремой, сквозь которую до него едва живыми фантомами долетали отзвуки разговоров и шелест травы под подошвами ботинок. Кто-то навещал его во снах, кто-то бесконечно далекий и желанный, укладывался рядом и разделял на двоих редкую мирную тишину. Но стоило лишь немного приподнять веки, как наваждение спадало, разрушалась магия, и плескавшееся в сердце тепло обращалось ледяным ливнем. Для человека, решившего обрубить все связи с прошлым, он слишком уж часто мыслями устремлялся назад. Сначала он даже мысленно боялся произнести его имя, будто оно — заклинание, способное соединять сердца и души, но со временем страх сменился глубокой, как старая рана, тоской, и Саймон позволил себе слабость. Трагедии не произошло, как, впрочем, и чуда. Мир не рухнул, но и не вернулся к хрупкому равновесию. Оставались только ленивые мечты, приправленные горечью цветочного аромата. Кристофер сказал, что никогда его не простит, и, как самое страшное наказание за предательство, Саймон боялся, что ему не соврали. Кристофер ему, в сущности, никогда не врал. Так его однажды застал Айртон, но вновь, к удивлению юноши, не сказал ни слова против. Они в принципе мало говорили для мастера и подмастерья. — Здесь в Замке тише всего, — пророкотал он, взмахнул рукой, и острое лезвие колдовского ветра срезало с акации молодую ветку, увитую белоснежными бутонами. Ни единый лепесток не слетел с них. — Радостно, что это место тебе по душе. Только когда высокая черная фигура удалилась, унося с собой ощущение колючего испуга и ветку акации, Саймон понял, что почти не дышал. Теперь они, похоже, были квиты. О ком лишь мог думать мятежный король под венцом цветов скорби? Посадил ли кто-нибудь акацию вместо надгробного камня там, где навечно сомкнула очи его мечта о мире и любви? Саймон думал о доме. Может быть, если он всё же переживет вечную ночь, то непременно заберет в Долину Ветров несколько саженцев из Эфирного Замка. Матушке бы понравилось. А коль чудо и здесь обойдет его стороной, то стоит непременно оставить соответствующие распоряжения. Сам он думал лишь о том, что после собственной смерти обратится ветром. Так кончилось лето, и только волшебная оранжерея, как и раньше, полнилась светом и теплом. Айртон иногда наведывался, но больше не говорил с Саймоном, кажется, даже не замечал его. Юноша же повадился утопать в густых кустах вечноцветущей азалии. Крепкие ветки и россыпь красно-белых бутонов надежно скрывала его от внешнего мира, полного хлопот и безрадостных новостей. Тишина обволакивала его, словно пелена, и в этой иллюзии свободы у Саймона наконец стали получаться настоящие ветры. Король по обыкновению срезал цветы акации, иногда призраком гулял по узким тропинкам, будто ведя с кем-то бесплотным долгие бессмысленные беседы. Порою сквозь дрему Саймон слышал его невнятное бормотание и шелест скрипучего усталого смеха, но через силу заставлял себя отвлекаться. Он думал о том, как непохож на этот переливчатый, немного срывающийся смех Кристофера, как нелепо он пытался скрыть радость от встречи, пока всё у них еще было хорошо, как растекался по жилам триумфальный пожар, стоило одержать победу в тренировочном поединке и перехватить чужой взгляд, полный смущенного восторга… Если он что и понял за это время, так только то, что отчаянно не хотел становиться таким же, как Король Пик. С каждым днем мыслей о Кристофере становилось больше, но едва ли он был готов признаться, что скучал. Оставалось лишь мечтать, и, когда ритм сердца понемногу ускорялся и магия мешалась с кровью, Саймон чувствовал, как приходит в движение воздух вокруг него. Ветряные потоки скручивались в косы, переплетались между собой, образуя вокруг его импровизированного убежища идеальную сферу. Снаружи оставалось всё горькое и тоскливое, внутри — блаженный покой, но стоило лишь на мгновение потерять бдительность, как ветряной кокон распадался, и ветры, лишенные властной руки, лентами разлетались в разные стороны, тревожа растения и цветы. Особенно доставалось азалии, чьи бутоны нещадно трепало всякий раз, как Саймон сбивался с ритма, поддаваясь наступающему на горло отчаянию. Время для него замедлялось, и он отстраненно, словно не про себя, представлял, как его ветры подхватывают красноватые лепестки, обрамленные рваной белой каймой, и уносят далеко-далеко, прочь от Эфирного замка и его молчаливых пленников, туда, где иной путник заблудится, туда, где заканчивается мир и начинается бесконечное падение. Туда, где вопреки всем обещаниям и страхам его любят и ждут. Туда, где поутру Кристофер найдет поверх вороха писем на окне осколки азалии и чужих сожалений.