Любовь в аду

Он хочет умереть. Какая-то часть его — тот кусок его рваной, проклятой души, что еще не сгнил до конца, и способен чувствовать боль — почти хочет рассмеяться. Как далеко он зашел. Столько миль, столько лет, столько напрасно оборванных жизней. Все, что у него когда-либо было — семья, друзья, статус, цель — все безвозвратно утеряно. Он проиграл. Мужчина, что раньше звался… А, впрочем, и не важно, как. Ведь лучше забыть навсегда свое имя, чем день изо дня слушать, как она сладко шепчет его, вперемешку с пустыми клятвами. Узник, скиталец, убийца, монстр: кем бы он раньше ни был, он больше себя не узнает. Когда-то давно, в другой жизни, он был воином. Он сражался за то, во что верил. За тех, кого любил. Сейчас же… Что вообще от него осталось? Не за что сражаться, не к чему боле стремиться. Единственный путь домой навсегда отрезан непреодолимой, удушающей преградой. Что может жалкий смертный против воли богини? Она не отпустит его. Дни сливаются в бессвязную кашу из отчаяния и апатии. Если поначалу он как-то сопротивлялся, то теперь он сродни беспомощной кукле в ее руках. Променял одного кукловода на другого, и в этот раз ему даже не дозволено умереть. Ее мерзкие, нежные, удушающе-ласковые касания неизбежны, и хватка обманчиво-хрупких рук крепче каната, что привязал он когда-то к своей ноге перед встречей с сиренами. Сколько раз ему снилось, как эта хватка смыкается на его горле, как он хрипит и извивается, пока ее аккуратные ногти врезаются в его кожу? Сколько раз он просыпался в холодном поту и молился отчаянно — нет, нет, пожалуйста, пусть это будет правдой? Это жестокая мысль. Ведь по совести он не заслуживает такой легкой смерти, и за все, что он сотворил, его нынешнее мучительное существование кажется справедливым наказанием. Но он так устал. Устал бороться, устал бежать, устал притворяться, что знает, что делает, перед друзьями, которых сам же ведет к верной гибели. Он просто хочет, чтобы все это наконец закончилось. Она стала улыбаться шире с тех пор, как наконец перестал лить слёзы. Ее голос тем слаще, чем послушнее и безвольнее он становится. В последние — год? два? каждый день в заключении тянется, словно вечность, и он давно потерял счет — он окончательно перестал разговаривать. Она, кажется, особенно этому рада. (Иногда он думает — заметит ли она вообще, если он умрет? Или просто порадуется тому, что он стал наконец ее идеальным мужчиной? И коль так, то почему она до сих пор не проявила милосердие, не прекратила мученья для них обоих?) Он устал. Что странно, ведь в последние… время, он даже не встаёт с кровати. Ведь какой в этом прок? Его бренное тело прекрасно справляется без него. Пусть крепкие мускулы его давно исчезли, пусть кожа истончилась и натянулась плотно на его сухой, выпирающий скелет. Богини мало что понимают в людских нуждах, но иногда она все же вспоминает, что смертные нуждаются в пище, чтобы не покинуть ее, и заставляет его что-нибудь съесть. Она омывает его тело, когда оно становится ей совсем отвратительно — хоть даже и не вполовину настолько, насколько оно отвратительно ему — и мягко журит его за неопрятность. (Он должен выглядеть хорошо ради нее. Она — все, что у него теперь есть. Какой же он беспечный, как мало заботится о чувствах любимой девушки — но это не страшно, она все равно его простит и будет рядом. Всегда.) Оставь меня, хочет кричать он, но не может найти ни голоса, ни воли. Оставь меня, и дай мне испутить дух. Любимая, дай мне наконец отдохнуть. Только ведь она — не его любимая, верно? Его единственная, его драгоценная — где же она? Далека, недостижима, может, даже мертва. Она заслуживает большего. Кто угодно будет лучше него. Он — предатель, трус, братоубийца, изменщик и ничтожество. Она будет счастлива без него. Он должен в это верить. Эта мысль, что, где-то там, на родной земле, что он уже не помнит толком, она — любимая, единственная, драгоценная пе — продолжает жить и озарять мир своей улыбкой, не дает последней искре надежды погаснуть окончательно. Он цепляется за эту искру, прячет ее так глубоко, что даже сам не до конца осознает ее. Так глубоко, что даже она не сможет ее найти и отобрать. План… Хотя, справедливости ради, планом это и не назвать, скорее лишь полупродуманная идея. Идея теплится на задворках его сознания. Не знает он, что им движет, когда, впервые за много месяцев, он жестом просит ее принести ему фруктов. Не знает, почему, когда она, просияв, убегает выполнять первую его за долгое время просьбу, он с трудом встает на полуотнявшиеся ноги. Когда ковыляет, спешно, хоть и так позорно медленно, в направлении, неизвестном даже ему самому. Пока не оказывается на краю. Утес этот так же жалок, как и он сам — не чета высоким скалам гористой Итаки. Но он подойдет. От Одиссея настолько мало осталось, что убить его должно быть необычайно легко. Пожалуйста, пожалуйста, умоляю, пусть этого хватит. Прошу. Я лишь хочу покоя. Камни внизу презрительно скалятся алыми зубьями — то ли от света закатного солнца, то ли от засохшей крови. Видно не он один искал здесь избавления. К счастью для него, он не бессмертная богиня. Это его шанс навсегда избавиться от боли, ужаса, криков- — Одиссей?! — раздается позади. Он даже не оборачивается. — Слышу только крик… — хрипит он, и горло его режет с непривычки. Он так давно не говорил вслух. — Оди, — в ее голосе проскальзывает тревога. — Отойди от края. Конечно. Она боится остаться одна, снова, навечно. Неспособная даже умереть — действительно незавидная участь. В конце концов, Калипсо — такая же, как он. Поэтому он не может искренне ее ненавидеть. И оттого еще больнее. Думает ли она, что спасает его? Или просто пытается обречь другого на вечные муки, чтобы помочь себе? — Ты не знаешь, через что я прошел. — Правда. Что знает о потерях та, у кого никогда никого не было? — Тебе не понять моих жертв. Все товарищи, все друзья… Я только и слышу, что их крики. Он убил их всех, своими руками. Своим бездействием, глупостью, трусостью, жадностью. Монстры не чувствуют вины за свои преступления, но он и здесь оказался никчемен. — Все будет хорошо. Пойдем обратно в дом. Я подарю тебе наслаждение, любовь моя. Я всегда буду рядом. (Пожалуйста, если ты и правда меня любила, хоть на мгновение, просто позволь мне-) Она не слушает. — Их крики! — стонет он, хватаясь за голову, и пальцы его врезаются вскальп, как часто делали в последние годы, рвут с треском волосы. — Я знаю, тебе тяжело, — она чуть не плачет. — Но я всегда в твоем сердце. ЛОЖЬ ЛОЖЬ ЛОЖЬ В его сердце только боль, только отчаяние, только Пене- К-капитан Капитан! КАПИТАН! — Боги, их крики- Разрывают ему душу, перекрывают даже ее голос, как же БОЛЬНО- Он делает шаг назад. — Я люблю тебя! — мольба — Мы можем быть так счастливы вместе! Что угодно лучше смерти, лишь дай мне позаботиться о тебе! — Дай мне закрыть глаза! Од… тоже плачет? (-просто позволь мне умереть) — Ну же, вернись в мои объятия! Он делает шаг назад Свист ветра в его ушах наконец заглушает все. На одно долгое, прекрасное мгновение он летит. Ничто не властно над ним, их голоса не могут достигнуть его. Он Одиссей больше не чувствует боли. Какой бесславный конец. Зайти так далеко, пожертвовать всеми своими людьми, и все ради чего? Чтобы теперь самому наложить на себя руки? Смешно. Обидно. Столько ошибок, столько сожалений — и теперь Одиссей больше никогда ничего не исправит. Никто не будет скорбеть по нему, кроме Калипсо. Его любимая никогда не узнает, что с ним стало. Его сын давно вырос без отца. Его мать, его братья — все они пали жертвой его самоуверенности. Если бы он только знал!.. Если бы только послушал!.. Последняя мысль, что проносится в его усталой голове — он и забыл, как скучает по ней. Как она там? Вспомнит ли о нем хоть раз? Ему так жаль. (Прости меня, А-) — фина! Чьи-то сильные, когтистые руки подхватывают Одиссея прежде, чем его голова коснется острых скал.