Вина, море и чернила

      «Повелитель Вод мëртв», – эти слова, сказанные напряжённым сбивающимся голосом Се Ляня звучали в ушах Линвэнь, как когда-то приговор к её собственному тюремному заключению. И чувства были те же, как будто её насильно вытягивают из тела, каждую клеточку одновременно стягивает до точки и распирает изнутри, словно только что не наследный принц, а она применяла заклинание перемещения души. Это заставило её оттолкнуть себя от свитков, пока иероглифы не поплыли перед глазами, и бессильно откинуться на спинку стула. Закрыв руками глаза, она продолжала слушать рассказ принца и пыталась при этом сохранять спокойствие. Кто, если не она, раздаст новые указания и скоординирует действия? Именно поэтому её разум всегда должен быть холоден и предельно точен.        Никому не стоит знать, что у неё на душе, тем более теперь, когда она потеряла друга. Это не их дело. Пускай думают, что хотят, пускай злые языки говорят, что Линвэнь настолько черства и бессердечна, что даже смерть друга для неё – ничто. Впрочем, вряд ли хоть кто-то верил в то, что их дружба не игра на публику, и что они втайне не ненавидят друг друга.        Чувствовала ли она вину? Возможно. За что? А важно ли? Когда уходит близкий человек, ты чувствуешь себя виноватым, даже если чист, как ангел (впрочем, ей самой до этого далеко). Она ненавидит рефлексию, эту медленную пытку, выдуманную человеческой природой, настоящий огромный ад, который, как ни странно, умещается в одном лишь сердце. Быть может, Линвэнь обменяла бы своё сердце на что-то, способное сделать её более стойкой, будь такая сделка реальна. Что угодно, лишь бы не чувствовать и не думать.        Линвэнь остаётся во дворце до злополучной третьей стражи, да и после тоже никуда не уходит. С каждым часом лишь с новым усердием ныряет в горы свитков. Прикрывает глаза на жалкое мгновение и тут же видит всё, о чем рассказывал принц. Фантазия у неё богатая, так что сцена в считанные секунды обрастает деталями, страшными звуками раздираемой плоти, хлюпанья, надрывных криков и плача и навязчивого «кап-кап» откуда-то сверху; и неприятным ощущением прикосновений чего-то влажного, скользкого и холодного.  Она резко просыпается, обнаружив себя на своём же месте. Всё как и было всегда. На кончике кисти в руке Линвэнь собралась чёрная капля, сорвалась вниз и после недолгого полёта разбилась о бумагу, растекаясь бесформенной кляксой. В тусклом освещении тушь не сильно отличалась от крови. Линвэнь откинула кисть, подавив внезапный приступ тошноты. В памяти снова всплыли приглушённые звуки из сна. Мираж слишком реалистичен, для того чтобы снова случайно погрузиться в него.        На похоронах почти никого не было: они с Пэй Мином да Се Лянь – вот что значит статус «опухоли». В гробу тело Ши Уду в белых погребальных одеждах. Без головы, что впрочем было ожидаемо, ведь головы так и не нашли. Зрелище ужасающее и по-своему гипнотизирующее. Смотреть на это отнюдь не хотелось – тут же пробуждались образы из кошмарного сна, что уже который день не даёт ни малейшего шанса на расслабление или отдых – но в то же время и глаз отвести не получалось. Линвэнь так и смотрела, не моргая, в одну точку – повыше шеи, а сознание само дорисовывало облик друга. Лицо бледное, без единой кровинки, но даже на смертном одре, самодовольное как и всегда.        Она не думала о том, сколько времени стояла, как заколдованная. Из оцепенения вывел Пэй Мин, потянувший за рукав. Они собирались отправиться на побережье Восточного моря, чтобы почтить память друга.        Они устроились на камнях, достаточно высоко, чтобы не бояться быть сбитыми волнами, но и достаточно для того, чтобы брызги долетали до их лиц и, разбиваясь о скалы, окропляли двоих гостей. Пэй Мин раздобыл бутылку вина, того что больше всего любил Водный Самодур. Впрочем, большая часть её содержимого была вылита в море – в рот не лезло ни капли.        Пэй поднял с земли какой-то камешек и запустил его в воду. Линвэнь не знала, куда ей смотреть, так что после полёта камушка в море, устремила взгляд туда, где пару мгновений по воде расходились круги. День был пасмурным, и море под ними казалось совсем серым.        Линвэнь потеряла равновесие и, заваливпясь на бок, подставила руку, чтоб не упасть совсем. Она уселась чуть поудобнее и взглянула на Пэй Мина. Тот был неколебим, словно статуя и неотрывно смотрел в одну точку, куда-то на линию горизонта, словно ожидал, что вот-вот оттуда появится нечто значительно важное для него. По щеке Бога войны катилась слеза, но ему кажется, было всё равно, а может он и вовсе этого не замечал. Пэй Мин выглядел несчастным и каким-то разбитым. На своей памяти Линвэнь впервые видела его таким. Глядя на друга, она и сама чувствовала, как глаза начинают наполняться влагой. Она часто заморгала и обратилась к Пэй Мину: — Не плачь, пожалуйста, – и не узнала свой голос. Он показался ей далёким и незнакомым, надломленным, – Иначе я тоже... буду.        Пэй Мин вытер слезу рукавом и как ни в чëм не бывало повернулся к подруге: — Кто ж тебе запретит? – он спросил в своей обычной манере, будто пытался отшутиться, но в то же время, в его голосе слышалась и доля интереса. И вправду, кому взбредёт в голову запрещать что-то первому Богу Литературы, кто ж осмелится?  — Неважно, – Линвэнь не нашла ответа лучше. Не скажет же она, что сама и запретила себе всё это. Прозвучит глупо и даже по-детски, – Просто, не стоит.       Она поëжилась на холодном ветру, подтянула ноги к себе, опëрлась подбородком в колени и как будто вся сжалась. Пэй Мин не мог отделаться от мысли, что так она похожа на нахохлившегося зяблика. Ему вообще казалось, что Линвэнь похожа на птицу: когда на большую и гордую, когда на маленькую и беззащитную, всем своим тельцем помещающуюся в ладони.       Пэй Мин придвинулся к ней ближе и обнял за плечи.  — Если это неважно, то тем более можно и нарушить запрет.        Линвэнь не нашлась, что ответить. Да и не искала. Просто припала к плечу друга и на пару мгновений прикрыла глаза. Вдруг в её голове появилась странная мысль, которую она высказала, быстрее, чем успела обдумать: — Если бы он сейчас нас видел, точно не упустил бы момента подшутить.