Страшно и сложно

Всё начиналось так сахарно хорошо, что на зубах скрипело. Морти, вышедший из Дыры, был приятно расслаблен и слегка задумчив. Жизнь была похожа на сказку. Морти не выёбывался по пустякам, послушно просидел все выходные в гараже, подавал нужную отвёртку раньше, чем Рик успевал попросить, уговорил Бет два утра подряд готовить оладушки и даже не был сильно против подержать живую мышь, пока Рик вкалывал в неё одну из разновидностей космического СПИДа, чтобы потом потестировать противоядие. Санчезу нравилось, но животное нутро чуяло подвох. Морти теперь молодец, хороший и послушный мальчик, прямо дедушкина радость. Хуй там плавал, как обычно. Все воздушные замки растворились как только наступил понедельник. «Морти, ты мне нужен» — от такого не отказываются, но пацан замер у двери с рюкзаком и покачал головой: «Давай в другой раз, мне в школу надо». И съебался. Блять. Морти — пугливый, ссыкливый говнюк, но за два дня Рик успел это забыть и, пожав плечами, правда решил дать пацану отдохнуть. А потом начались две недели сюрреалистичного пиздеца. «Давай потом», «Рик, я занят», «Позови лучше Саммер», «Мне надо уроки делать», а на добивочку спизданул: «Я не хочу в приключение». Никого не интересует чего там хочет спермотоксикозный, ебливый подросток, но как раньше схватить за лодыжку и кинуть в портал нельзя. Потому что Бет нарадоваться не может, что они больше не рискуют жизнями (Рик точно не дал бы им умереть. Он, блять, Морти из вне времени достал). Потому что Джерри наконец-то вспомнил о своём выродке и хвалит его успехи в учёбе (Рик же не шизоид, чтобы для себя бубнить формулы пока работает, а Морти крутиться за спиной). Даже Саммер просит отстать от пацана, чтобы у него личная жизнь была (зачем ему кто-то ещё, когда рядом Рик?). Бесконечно длинная неделя, наполненная показательно громкими хлопками дверью, односложными матерными ответами и куда большим количеством крепкого алкоголя по вечерам. И все просят его отъебаться от Морти. Будто бы он приставал, будто это он капризный ребёнок. Такое отношение казалось возможным терпеть, но под конец следующего воскресенья Рик сорвался. Пизди побольше, Морти, дедушка ведь совсем тупой, не знает нихуя о поведении обиженных детишек. Признаться честно, доходило долго, но ведь Рик и не детский психолог, чтобы в «Я хочу побыть один» услышать «Я мелкое ссыкло, которое после Дыры боится лететь в космос». А Рик же, блять, подозревал, спрашивал почти сюсюкаясь «Так что там, пауки?», «Морти, у той рыжей член оказался?», «Депрессия накрыла от того, что жить больше не страшно?». Пиздюк мог просто ответить «Да, депрессия, сотри мне память и пойдём есть мороженное», а вместо этого пищит что-то о приватности сознания, законах Америки и белках. Дебил. Заспанный и испуганный Морти отбивается от него в лифте, упёртый говнюк, однако. Рика пьяно шатает, но тонкое запястье внука он хуй отпустит. Который раз с подачки деда Морти встречается носом с полом. Обычно неудачно выплевует портал, теперь же Рик собственноручно швыряет его об пол, как только двери лифта разъезжаются. Старому психу где-то в глубине души жаль, но остальная часть хищно, с наслаждением смотрит на чужие заслуженные страдания — нечего испытывать терпение Рика. — Я-я залезу в твою маленькую головку, Морти, я до-эгрх-стану из неё всё то дерьмо, которое в тебе есть, Морти, я… — пацан отползает от надвигающегося на него алкаша, — Послушай, Морти, я сд-эгрх-елаю это быстро и не больно, хотя, ты заслужил другого, ты… Пацан на удивление рано начинается распускать сопли. Он рыдает, захлёбываясь слезами, хотя по началу и пытался что-то мямлить. Трусит мелкого, как стиральную машинку в режиме отжима, но Рик слишком зол, чтобы обращать внимание на что-то кроме ремней, которые затягивает туже обычного на детских нескладных конечностях. Пару раз все же кажется, что Морти вот-вот вырвет от перенапряжения, и придётся отскребать его внутренности от стен, но Санчезу похуй. Матерясь через слово, он даже угрожает усыпить внука прям на этом столе, но тот всё равно брыкается и визжит, как распятая свинья. Мерзость. Наконец шприц легко проскальзывает в Мортину вену без угрозы, что тот сможет как-то себе навредить, неосторожно дёрнувшись. Рик шепчет что-то, по его мнению, успокаивающее, но обессиленный пацан, и без того затихший под действием препарата, просто пялится пустым взглядом куда-то деду в грудь. И стоили сопротивления того? Вопрос однозначно рикторический. Учёный опять чувствует себя вершиной эволюции, непревзойдённым гением, мастером решения задач, да и ёбаным Богом, в конце концов. Опытные руки даже под алкоголем не трясутся, когда он трубками соединяет их с пацаном, подключает капельницы и ставит будильники. Он проделывал такое с Птичем, сложностей не возникнет. Пять минут ему хватит, чтобы похозяйничать в сознании малолетки, в очередной раз показав, кто тут папочка, и решить проблему по-риковски — с боем, матюками, кровопролитием, но достойным финалом. Пиздец, пиздец, блять, пиздец. Рик не знает к чьей голове приставить бластер будет лучшей идеей и поэтому просто размахивает им во все стороны. Морти, сжавшийся и скрючившийся, просто испуганно смотрит из-под кудрявой чёлки. Старого наркомана можно удивить порнухой с планетами, поездом историй или, на крайний случай, сычуанским соусом, опять появившемся в продаже. И, честное слово, бешеное количество пошлых фантазий с ним в главной роли не должно было входить в этот список. Фантазий его внука. Внука, который боится его потерять до такой степени, что Дыра альтернативными годами питалась этим ужасом, наверняка поймав ожирение. И не доела, сволочь, сверху насрав парочкой новых фобий. Пиздец и снова пиздец. В тот вечер единственное, что может сделать Рик — это стереть Морти память, бросить его безвольное тело в кровать и съебаться далеко. Настолько далеко и надолго, что осознает он себя только спустя полгода после произошедшего. У него двадцать новых шрамов, три из которых оставили космические черви и не поддающиеся вообще никакому способу лечения. Остальные слишком сложны в маскировке. Сколько травм было бесследно восстановлено и пережито, считать он не планирует. Санчез, в принципе, не рад, что выжил. Все приборы сходят с ума от перегрузки и пропущенных уведомлений, большая часть которых штрафы и угрозы расправы. Каждая клетка тела болит так, будто они разом постарели ещё на двадцать лет. Пора что-то решать, и уже совсем не в стиле Рика Санчеза. Пробовать приходится разное. Крайняя степень отчаяния приходит в обличии добровольного посещения доктора Вонг. Не их земной, конечно, а противно синей, с одним глазом, но такой же отвратительной привычкой складывал пальцы домиком. Она говорила что-то про честность, откровенность, целостность, чистоту разума, мир, добро, принятие. Ебаная хиппи-психолог была застрелена спустя шесть минут сеанса и только из-за того, что похмельный мозг не мог попасть с первого раза. Он не ребенок чтоб верить в сказки. Он учёный доверяющий фактам. Факт: Рик ненавидит себя. Ненавидит зятя, сующего свой член в его дочь уже после рождения первеницы. Ненавидит чувства и всё, что с ними связано. Ненавидит слабость, терпеть не может решительность, уничтожить готов оставшиеся, плохо функционирующие извилины и сопутствующее им решение вернуться. Взорвавший крыльцо старый психопат — лучший рождественский подарок для его семьи. Праздник, пускайте салюты. Встречают его, правда, фонтаны слёз дочери, едкие попискивания зятя, тяжёлые вздохи внучки и испуганный, неверящий взгляд Морти. Проходит неделя, больше похожая на странный затянувшийся сон. Все по возможности молчат, обходя его словно бомбу без понятного таймера. Он чувствует себя чужеродной текстурой застаявщей в стенах этого дома, но алкогольное забвение точно дало понять одно: его место там где Морти. По-настоящему страшно Рику было только после первой дозы, во время первого секса и вот этого, грубо брошенного: «Надо поговорить». Пацан и сам кажется обосраться готов, когда дед хмуро кивает в сторону гаража. Санчез ещё успеет пожалеть об этом, но пока хочется мирной передышки и банального человеческого рассговора. Внутри чертовски холодно. За окном мелькают редкие снежинки и блестят гирляндами дома. У Морти забавная пижама с оленями, у Рика на столе дешёвая праздничная ёлочка, за стеной приглушенно гудит телевизор. Пиздюк смотрит обиженно и настороженно, когда слышит выдавленное из последних сил злосчастное «прости». Маразм берёт своё, и впервые за долгие годы говорить о своих чувствах не похоже на БДСМ без стоп-слова. Терпимо. Ребёнок, буквально рождённый для принятия и прощения, быстро сменяет гнев на заботу, ластится к нему, обнимает за плечи, понимающе кивает. Рик же из собственного словесного поноса может разобрать только маты, но Морти достаточно и того, что в начале прозвучало «боюсь тебя потерять». Невинные прикосновения обжигают сильнее вулканической лавы, обволакивая раздёртую старческую душу. Время теряется в коробке гаража, откровение болезненно выводит эмоции из организма оставляя убаюкивающий вакуум. Рик так долго боролся за тишину внутри, что теперь даже может понять вечно ревущего внука – слезы удивительный опиум. Всё неожиданно обрывается влажным, ребяческим поцелуем в губы. Момент потерян. Он грубо отправляет Морти спать, а сам открывает бутылку водки. Отстаньте, у него первая стадия принятия — потребность нажраться. Существует надежда потерять сознание раньше, чем он примет решение снова съебаться. Оставшееся без ответа «Я люблю тебя, Рик» до сих пор висит в густом сумраке холодного гаража. Чувства — это пиздец сложно.