Забытые в топях

Он больше не ощущал себя отвергнутым. Озаренный лучами добродетели, самопровозглашенный праведник боролся с мраком и злом. Когда духовная фанатичная хворь поразила маломыслящих, подставила его под удар, он оправился. Однако внутренний голос, знакомый и до боли в ушах нежный, постоянно твердил ему о несовершенстве и безнравственности этого мира. Годы его сменялись десятилетиями, но неприязнь к грешникам, чьи слабости и себялюбие ускоряли завершение времен и существенно изменили направление его существования, не ослабевала. И кара та, что он нес, превосходила силу вины участников случившегося. Ему не приходилось утешать себя, потому как именно он был жертвой, и он перекладывал ответственность за царящий вокруг хаос на других. Как не приходилось оправдывать себя. И его душа, если таковая имелась, оставалась замаранной.

____________________

Джисон — тот самый представитель золотой молодежи. Он блаженный настолько, насколько вообще может быть человек. С абсолютной верой в людей, себя и деньги, Джисон шел по жизни с высоко поднятой головой. Его жизнь была легка и безмятежна. Ему удалось поступить в хороший университет в штате Луизиана своими силами, найти друзей и понадеяться на лучшее будущее, которое светило ему так же ярко, как солнце. Но все началось одним весенним днем. Или закончилось. Спустя десятки лет Джисон не смог точно определиться, пришел к тому, что закончилась его райская безоблачная жизнь и началось многолетнее скитание в познании себя, поиске цели и смысла своего существования. Началась его жизнь отверженного. Дождь в первой половине дня лил как из ведра, по улицам текли потоки мутной воды, наружные канализации не справлялись, отчего вода создавала лужи, в которых плавал мусор и тонули мелкие грызуны. Джисон помнил, как дребезжало пламя свечей, как кружили пылинки в плотном тяжелом воздухе, как больно было где-то в районе груди. Последовавший за ней скребущий звук ножа по собственным костям напугал так сильно, что легкие замерли, отказались работать, а сердце будто покинуло грудь. А потом темнота. Возвращаясь к началу конца, Джисон счастливо улыбался. В тот дождливый весенний день он возвращался в свою небольшую квартирку из университета. Его настроение было на высоте, улыбка не покидала холеное личико. Где-то на спине бренчали многочисленные брелоки на рюкзаке, а на ногах отвратно хлюпали кеды. Этим вечером он наконец-то станет полноправным членом студенческого братства, о котором грезил долгие месяцы, пока проходил адаптацию. Секрет его неистового желания заключался в огромном количестве горячих парней на квадратный метр. И Джисон, будучи хорошо воспитанным, но не получающим отказы вообще никогда, во что бы то ни стало решил, что стать членом братства из представителей стран Восточной Азии для него является верхом желаний. Долгие хождения вокруг да около привели к этому дню. Джисон не напрашивался на членство сам, ждал, пока его оценят по достоинству и примут, как положено, а когда лидер братства собрал некоторых первокурсников и предложил пройти обряд посвящения. Из троих собравшихся на авантюру согласился лишь Джисон, и этого стало достаточно, чтобы у того загорелись азартным блеском глаза. Парень назначил время и место и попросил не опаздывать. А Джисон и не смог бы. Он никогда не смог бы припоздниться на мероприятие, которое значило для него достижение долгожданной цели. Поэтому ровно в восемь часов вечера стоял у двери одного из старшекурсников, размышляя, почему обряд посвящения проводят здесь, а не в доме братства. Но когда дверь открылась, а перед ним появился высокий длинноволосый парень азиатской наружности, Джисон поплыл, потек и растаял. Он покраснел щеками от одного лишь взгляда. Джисон, тот самый представитель золотой молодежи, до одури любил мужчин. Особенно ухоженных и знающих себе цену. Как… — Хенджин, — протянул тот руку, дождавшись, пока Джисон сделает шаг за порог его квартиры. Хенджин в глазах Джисона был райским пением, взмахом крыла самой редкой птицы, цветением стеклянных лепестков — редким и эксклюзивным. От того, как он смотрел, внутри Джисона цвели крупные ветви гортензии. — Идем, все уже готово, — улыбнулся Хенджин, указывая кивком головы в направлении одной из комнат. Джисону пришлось сглотнуть вставший в горле ком. Он развязал шнурки, непонятным образом путаясь в куче самодельных браслетов на руке, распрямил плечи и выдохнул. В той самой комнате он встретил еще четверых. Все они были такими же, как Хенджин: безупречно красивыми. — Ребят, это Джисон. Он первокурсник. Сегодня он пройдет обряд. Собравшиеся радостно заулюлюкали и поприветствовали пришедшего. Они любезно пригласили Джисона к себе, налили ему чего-то сладкого, но от того не менее крепкого и всеми силами пытались расслабить. И первым делом, когда алкоголь принялся шалить в его организме, а касания казались все более частыми и раскрепощенными, Джисон подумал, что тот самый обряд посвящения был оргией. Он все чаще замечал плотоядные взгляды собравшихся на себе, случайные касания и все стремительнее сокращающееся расстояние между ним и собравшимися. Джисон чувствовал себя куском мяса, брошенным пятерым голодным псам. От этого было так необычно, что становилось хорошо. Его тело реагировало на каждое прикосновение самым непредсказуемым образом. В какой-то момент он дергался, словно ошпаренный, а в другой сам тянулся, не желая, чтобы рука одного из парней покидала его плечо. Ближе к полуночи Джисон, пьяненький и разморенный, осоловело поддавался поцелую Хенджина. Он позволял двигать себя, проникать в свой рот и едва ли успевал сглатывать слюну, что то и дело наполняла рот в обществе тех, кого он любил слишком сильно — мужчин. В сотый раз сглатывая в момент поцелуя с одним из парней, который представился Кристофером, Джисон почти не заметил, как по горлу прокатилось что-то твердое. Он распахнул глаза, отстраняясь от того, но руки с его грудей не убрал. — Все хорошо? — нежно и ласково спросил тот, словно случайно обидел Джисона, а сейчас пытался загладить вину. — Ты испугался? — Мне не показалось, — ответил Джисон, облизывая губы, на которых еще осталась слюна Кристофера. Он кончиками пальцев коснулся их, потрогал тонкую мокрую кожу, глядя в глаза того, но теперь с испугом. Внезапно из-за спины возник Хенджин. Он, словно змей-искуситель, принялся шептать что-то о том, что Джисон портит веселье и ему стоит расслабиться, целовал плечо, что возвышалось в шею, прикусывал мочку уха. И тогда Джисон сотню раз подтвердил свои мысли об оргии. Не то чтобы руки Хенджина на его животе, а его собственные на груди Кристофера не кричали об этом, но ощущение себя брошенным куском мяса хищникам стекало по внутренней стороне его кожи, покалывая внешнюю. Долгую минуту он позволял ласкать свою шею, выгнув ее в сторону, упивался жадным взглядом Кристофера, что устремлялся на язык Хенджина на нежной коже, а после почувствовал давление воздуха. Словно пылинки собрались в один огромный ком и обрушились на него, образуя облако, что сдавливало, перекрывало весь воздух и щипало глаза. Джисон зажмурился крепко в попытке вернуть ясность зрению, но после этого открыть глаза оказалось слишком сложно, будто веки впитали всю талую воду с улиц. — Мне… Плохо, — схватился он за горло. Под пальцами ощущалась остывшая слюна, а над ухом раздалось гнусавое хихиканье. С огромным усилием Джисон открыл глаза. Его почти ослепил яркий свет. Думать казалось слишком больно, перед глазами стены шевелились, причудливыми калейдоскопами вертелись узоры обоев. Над ним, обессилившим и с лишенным дара речи, стояли пятеро. Все они мерзко улыбались. Боль внутри Джисона была адовой. Он не мог понять, что именно ему болит, но агония в сознании все нарастала, пока вдруг его кожу не обдало холодом. И тогда мучительная боль стихла, тревога унялась, и он смежил веки, проваливаясь во тьму, поглотившую все вокруг. В ней не было боли, не было хищных оскалов и безумных жадных взглядов. Там Джисон был в безопасности. Но тоненький голосок в его голове предрекал опасность, ругал за беспечность. Мурашки по телу бежали от резкого холода, кожа на лодыжках и запястьях ныла. Если бы только он не поддался искушению. Когда Джисон открыл глаза в следующий раз, он не увидел ничего, кроме распростертого неба над собой. Попытки встать не приносили успеха, лишь резкую боль. Он попытался оторвать голову от чего-то слишком твердого под собой, но шея казалась желейной, она болела и не поддавалась. Джисон вяло простонал, снова зажмуривая глаза так крепко, что под веками принялись плясать разноцветные мушки. Ноги не чувствовались. Словно отмерзли вовсе, кончики пальцев на руках заледенели и тоже слабо поддавались желанию подвигать ими. Джисон вздрогнул от обдавшего его тело холодка и лишь тогда понял, что из одежды на нем не было ровным счетом ничего. Полностью обнаженный он лежал на чем-то твердом, словно распятый, с растянутыми руками и ногами в разные стороны. Вдруг стало жутко страшно. Снова попытавшись издать что-то помимо хрипа, Джисон потерпел поражение. Горло будто распухло, как и язык. Он просто смотрел вверх, на темное небо, затянутое тучами, и молил богов, в которых никогда не верил, чтобы они забрали его поскорее, но казалось, его отсутствие веры и послужило тем мукам, что он испытал впоследствии. Сильный треск привлек внимание Джисона. Он попытался собрать все силы, повернуть голову и посмотреть на пришедшего, попытался открыть рот и попросить о помощи, но блеск темных глаз отрезал все мысленные пути к спасению. Хенджин смотрел довольно и так жестоко, что Джисон на периферии сознания задумался о том, почему он не уловил это безумие во взгляде раньше. — Ты проснулся, малыш? — произнес тот елейным голосом. — А ты сильнее, чем я думал. Хенджин хмыкнул так презрительно, что его предыдущие слова нежным жеманным голоском казались нереальными, плодом отравленного воображения. Вокруг стоял запах сырой земли, сгоревшего фитиля от свеч, которые Джисон заметил лишь с приходом Хенджина, и смерти. Это была промежуточная остановка, скорый поезд с которой отправлялся с минуты на минуту. Подошедший Кристофер стал в ногах Джисона, сложил руки на объемной груди и хмыкнул. — Надо было его разложить все-таки, — недовольно сказал он Хенджину. — Что из фразы «нам нужен девственник» тебе не понятно? Лицо Хенджина выражало бледность и опасную угловатость. Жестокость в тоне по отношению к Кристоферу могла ранить того, если была бы осязаемой. Джисон отмечал каждое изменение вокруг, потому как это было единственное, что он мог сделать в своем положении: смотреть и мычать. — О, мне так жаль, малыш, — Хенджин склонился над ним, опустил ладонь на его горящую от прохлады и внутренней агонии щеку и оставил легкий поцелуй на лбу. — Но ты так рвался к нам, что отказать было слишком неправильно. — Он уже стоит у твоих ног, детка, — подхватил рассказ того Кристофер. Он провел горячей ладонью по холодной коже привязанной ноги. Это прикосновение принесло Джисону сильную боль, он снова прохрипел. — Тебе нужно заснуть, так будет легче. — Ты исключительный, особенный. Поэтому ты здесь. Подошедшие люди держали в руках две мантии и маски из пластика. Сами они были облачены так же, но Джисон знал, что это те трое оставшихся парней, что в его совращении участие принимали лишь издали, облизывая липкими взглядами. Джисон желал верить, что все вокруг просто иллюзия из-за той дряни, что насильно втолкнул ему в горло Кристофер. Надеялся, чтобы над ним совершили всего лишь сексуальное насилие, но так сильно хотел, чтобы то, о чем он подумал, не свершилось. Прикрыв глаза, Джисон тяжело сглотнул. Его кожа покрылась пупырышками уже очень давно, ноги не чувствовались, как и затекшие руки, голова была отвернута в сторону, где стоял Хенджин, уже завернутый в мантию и нацепивший маску. Пребывая на смертном одре, Джисон закрыл глаза, принимая свою незаслуженную участь. Собравшиеся люди встали вокруг него ровно у разведенных конечностей. Сам Хенджин остановился у головы Джисона и принялся нести непонятную тарабарщину. Он шепелявил и запинался, но, казалось, что так и нужно было. Долгие минуты неизвестные слова влетали в уши, пока все резко не оборвалось. Последовавший за этим шорох заставил Джисона попытаться открыть глаза, но не получилось ничего. Губы раскрывались и закрывались, хватая отвратный воздух и выдавая едва ли слышные хрипы. — Прости, — пронеслось над ухом слишком тихо. Так, словно и почудилось вовсе. А потом шею пронзила острая боль, что заставила Джисона выдавить несколько громких стонов. Хенджин тонким лезвием выводил на его коже непонятные символы, пока остальные снова трещали тарабарщину, капая раскаленным воском на конечности, что казались отказавшими, но при таком действии давали о себе знать. Пытка продолжалась долгие минуты, Джисон не мог терпеть, но сил двигаться не было. Он лишь пыхтел и плакал, позволял слезам скатываться со щек и собираться на камне под ним. — По воле создателя… — Прими подношение… — Даруй желаемое… Обрывки фраз доносились до слуха Джисона словно сквозь толщу воды. Оглушенный болью, он лежал словно беспомощный младенец, снова обращаясь к богу за помощью, в то время, пока совершавшие над ним насилие люди обращались к своему собственному. Он не понимал, почему эти люди все дальше уходят от настоящего божественного, но надеялся, что его бог, тот, которому молятся его родители, не допустит гибели своего создания от рук тех, кто окунается во мрак и питается тьмой. Каков глупец. Так сильно Джисон еще не ошибался. Он думал, что обязательно расскажет об этом матери, если вдруг сможет выйти живым из этого сумасшествия. Не сможет. Все его усилия были напрасны. Он умрет, так и не добившись успеха. Он никто. Он просто глупец, который истекает кровью на каменном алтаре в царившем вокруг безумии. И он думал, что если бы пришлось начать все сначала, он бы обязательно поступил иначе. Будто назло ему, будто в насмешку над его молитвами, он пребывал в сознании все то время, что острый нож потрошил его грудь. Чьи-то руки схватились за разрез, чтобы раздвинуть грудные кости в стороны, добраться до сердца, которое безжалостно вырвали. Словно в дичайше смешной комедии Джисон, распахнув от шока глаза, последней картиной запечатлел, как кто-то из людей, измазав подбородок в его теплой крови, вгрызся в еще сокращающееся сердце. Умирая на каменном возвышении без возможности закрыть глаза, Джисон думал, что сорванный им куш оказался слишком большой ошибкой, стоившей жизни. Это должно было стать тем самым концом. Но стало началом. Когда Джисон открыл глаза снова, первое, что он сделал, вскочил, чтобы схватиться за грудь. Он дышал тяжело и быстро, ощупывал себя и не мог понять, как мог увидеть такой реалистичный сон. Все его пережитые страдания собрались в глазах, горячим потоком хлынули по щекам. Уродливая кровавая резня была нереальной, и этот момент казался самым счастливым за всю его жизнь. Так он думал, пока не дошел ладонью до шеи. Отвратительные тонкие шрамы бугрились под дрожащей ладонью. Попытавшись сдержать порыв тошноты, Джисон терпел поражение, от этого сорвался, чтобы опустошить желудок, успеть добежать до туалета, но стоило ему покинуть кровать, как он упал на жесткий деревянный пол, потемневший от времени. Он не мог понять происходящее, потому как в его комнате точно лежал мягкий розовый ковер у кровати. От мозговой деятельности, шока и непередаваемых эмоций ото сна его стошнило ровно туда, куда он упал. По полу растеклась полупрозрачная жидкость и что-то белое. Оно выходило из него в больших количествах, сбивалось в отвратную лужу на полу и вызывало спазм за спазмом. Как только Джисон почувствовал, что мог дышать без посторонних предметов в горле, что рвались обратно, он выпрямился, морщась от прилипшей заблеванной одежды к телу. Вокруг было темно, но не настолько, чтобы не рассмотреть ничего. Одинокая свеча на медном подсвечнике тлела у небольшого деревянного окошка на словно сколоченном собственноручно столе. Рядом с ним две такие же нелепые, но крепкие на вид табуретки. Кровать из той же оперы. А еще печь. Она большая и холодная, из камня и чего-то красного, что казалось Джисону глиной. В самом помещении было прохладно. Одежда липла к коже, остывшая и плохо пахнущая, она снова вызывала у Джисона тошноту. Он поспешил подняться, обхватывая ладонями изножье кровати. Ноги дрожали и совсем не ощущали силу. Тогда Джисон вспомнил сон, где не чувствовал конечности вовсе. От этого ему стало чуть легче. Еще один взгляд на комнату позволил ему найти небольшое зеркало в углу, прямо над металлическим ведром с водой. Оно грязное и мутное, слишком отличалось от тех зеркал, что были у него, и очень похоже на те, что он дарил племяннице в комплекте с детским набором для макияжа. Но даже через такое отвратное стекло он видел побелевший шрам на шее. Пятиугольная звезда, перевернутая, заключена в угловатую спираль. Внутри звезды какой-то непонятный ему символ. Линии кривоваты, а шрамы казались слишком древними. Джисон снова провел ладонью по коже, чувствуя неровность, пока второй рукой держался за стену. А после ахнул. Так громко и так неожиданно, что упал, цепляя ведро с водой, которой окатил себя полностью. У входа стоял кто-то. На нем был темно-зеленый плащ, под которым была светлая, но изгвазданная временем льняная рубаха, на ногах высокие резиновые сапоги, а на голове его крепко держался череп с красивыми начищенными рогами. Левую руку Джисона жгло пламенем. Он не сразу увидел, что упавшее ведро расцарапало кожу. Но то удивление было ничто в сравнении с увиденным. Человек скинул капюшон, что непонятным образом держался на его затылке, обнажая рога, отчего Джисон мог видеть его темные волосы, едва ли достающие до плеч. Он сделал шаг вперед, сталкиваясь подошвой тяжелых сапог с заблеванным полом. На Джисона навалилась паника. Он словил мысль, что все еще пребывал в трипе. Ему физически было тяжело дышать, а еще казалось, что скоро сознание снова покинет его. Сам Джисон казался себе таким маленьким и таким напуганным, словно загнанный в ловушку зверек. Раздался мягкий голос: — Ты загадил мне пол. Мужчина, по предположениям Джисона, снял череп. И тогда Джисон увидел, что они не сильно то и отличались по возрасту, если судить по виду. Потому как тот, будучи облачен в лохмотья и останки мертвого животного, с запачканной кожей в тусклом свете свечи казался Джисону богом. Неужто тот услышал его молитвы и спустился, чтобы помочь? Этот судьбоносный день стал началом новой жизни для Хан Джисона, ведь именно тогда он встретил свою любовь. Сидя в луже воды, в заблеванной одежде и растрепанный, Джисон осоловело смотрел на мужчину, что порхал по комнате, разрывая тишину стуком сапог. Босые пальцы ног Джисона коснулись поверхности лужи и вздрогнули. Необыкновенное чувство покоя наполнило его душу. Взглянув в последний раз на мерцание свечи, он ощутил, как из его груди пытается вырываться пронзительный крик, словно дикий зверь, возвещающий о его уходе из этого мира. Но… — Я живой, — просипел он. — Я вижу, — сказал человек, глядя на отвратные белые кругляшки, что Джисон изверг из себя десятком минут ранее. — Боги, я живой. Это изрекание вызвало пронзительный обреченный стон. — Я! Я тебя нашел, приволок сюда, собрал по кускам и привел к жизни. Не боги. Джисон, схватившись за грязную рубашку на груди, сильно сжимал ткань в пальцах и тяжело дышал. Он чувствовал опустошение, отчаянно пытался заполнить эту пустоту, но все было безуспешно. Его охватывало отчаяние, и ярость пожирала его изнутри. Такая ненависть была губительна для каждого. Он хотел расплаты, жаждал мести прямо здесь и сейчас. Попытавшись подняться, Джисон нелепо оседал пару раз, прежде чем смог, уцепившись за стол, выровняться. Он замер с поднятой головой, изо всех сил стараясь сохранить равновесие. Голос, принадлежавший мужчине, показался ему приятным. Он звучал в голове Джисона, словно тесситура. — Но как? Я помню, как они… Как они ели меня, — сказал Джисон, опустив взгляд в пол. Он умолчал о потерянном сердце, ощущая, как оно бьется где-то в горле. Прекрасный брюнет очаровал его. Бездонная тоска в его сердце уже не казалась такой невыносимой. — Так получилось, — пожал плечами парень, он стянул плащ с плеч и повесил на крючок у двери, рядом с черепом. А потом повернулся к Джисону, заглядывая в его глаза своими. — Ты слишком слаб. Иди в постель. Обдумав его предложение недолгие несколько секунд, Джисон кивнул и двинулся к кровати, но садиться не стал. Он замер перед чистым теплым бельем, ковыряя пальцами грязную рубаху на себе. — Я… Замарался. Кивнув, парень подошел к печи, снял деревянный ящик и вытащил оттуда розовую рубаху, усеянную желтоватыми пятнами. — Она чистая, — сказал он, передавая одежду Джисону, а после добавил и штаны, легкие и приятные к коже. — Переодевайся. — А ты не выйдешь? — Куда? На лице парня залегло удивление и недопонимание. Он смотрел на Джисона, дожидаясь объяснения, а потом хмыкнул, казалось, докумекав до чего-то. — Стесняешься? Еще чего. Я одиннадцать лет спал рядом с тобой, видел все и трогал все. Просто сними грязную одежду. Мысли Джисона в ту же секунду потеряли ясность и перепутались, а мрак и стужа объединились, проникнув в самую сердцевину его сущности. Они терзали, ограничивали свободу движений и говорили тихими голосами, повторяя слова, которые он не хотел слышать. С трудом переводя дыхание, Джисон опустился на пол снова, ощутив отказ ног. Дыхательные органы его напряглись до предела, в горле ощущался дискомфорт, он судорожно глотал воздух, его руки дрожали, когда он предпринял попытку встать. Он оглянулся на парня, и комната начала кружиться все быстрее, перед глазами проносились красно-желтые полосы. — Сколько? — Одиннадцать, — более тихо сказал парень. Он стянул сапоги, обнажая зеленоватые ноги, выставил их у печи и подошел к Джисону. Принимаясь расстегивать пуговицы грязной рубахи, он продолжил: — Я нашел тебя на алтаре. Грудь разворошена, шея изрезана, конечности синие, и глаза такие пустые… Ткань скользнула с плеч, и тогда Джисон увидел огромный шрам на груди, услышал фантомный треск ломающихся костей в момент, когда его грудину раздвигали. Все это случилось будто вчера. — Я не смог сопротивляться внутреннему голосу и забрал тебя, дал новое сердце, собрал твое тело и принялся ждать. — Но я был мертв. — Был. — Тогда как? Джисон следил за руками, что принялись стирать влагу с кожи сухим концом рубахи. — Благословенный. Избранный. Не знаю, у меня нет ответов на эти вопросы. Я просто знал, что должен забрать тебя и принести сюда. — И где мы? — На болотах. Недалеко от Нового Орлеана. — Манчак? Тот кивнул, согласно промычав, а после стал натягивать розовую тряпку на осунувшиеся плечи. — И ты одиннадцать лет жил здесь ради меня? — Я живу здесь почти две сотни лет, — хихикнул парень. — Теперь это и твоя жизнь тоже. Остаток вечера, как Джисон думал, он провел в тишине, сидя на кровати и обнимая свои ноги. Минхо, так представился парень, убирал тот беспорядок, что Джисон изверг из себя, что-то варил в небольшом котелке, покрытом здоровым слоем сажи, на печи и краем глаза посматривал на него. Это странное ощущение не покидало Джисона. Ощущение нереальности происходящего, ощущение розыгрыша. Но утром, когда он открыл глаза, наблюдая Минхо на другой стороне кровати, безмолвно заплакал. Чужая рука, перекинутая через его целехонькую грудь, лежала неподвижно и придавливала к тонкому матрасу. Джисон хотел сбросить ее, покинуть чертову хижину и уйти с болот, но тот маленький шанс того, что Минхо говорил правду, заставлял его оставаться на месте. А еще рука. — Доброе утро. Джисон вздрогнул и резко обернулся, словно услышав голос в своей голове. Он был поражен и напуган, его волосы встали дыбом от волнения. — Ты на мне, — ответил он Минхо, стараясь держать голос ровным. — Ага. Я привык за столько лет. И ты можешь поплакать. Это не позорно. Джисон последовал совету нового соседа. Дождавшись, пока тот покинет кровать, Джисон зарылся носом в мягкие подушки и от души поревел, оплакивая себя, свою прошлую и не свершившуюся жизнь. Минхо все это время порхал по хижине, что-то кашеварил и мурлыкал себе под нос. Ближе к обеду Джисон, наевшись чего-то, что Минхо ему принес, решил обойти хижину. Маленькая комната была не одна. За печкой была небольшая дверь, ведущая в еще одну небольшую комнатку с железной ванной в середине. Минхо сказал, что это купальня. Джисон закатил глаза, чуть сильнее поверив в его слова о своем возрасте. Он тогда блаженно прикрыл глаза, вспоминая свою прекрасную угловую ванну, благовония на ее краю и свечи на полу. Изо дня в день Джисон проводил время в хижине, выходил к болотам и любовался Минхо. Он не мог и подумать о том, что такое случится с ним. Но происходящее снова и снова разбивало его о бренность бытия. Вот только тяготеть душой к болотам, как делал это Минхо, Джисон не начал. Его тянуло куда-то дальше, к густым лесам, где на сопках вился туман. Тогда Минхо предположил, что жестоко убитый в лесу Джисон стремился снова вернуться туда, как это однажды случилось с ним. — Мне было девятнадцать. В наш город приехали знатные люди. Они имели много денег и совсем скоро стали проповедовать свою религию, обещали блага и состояния. Мои родители приказали мне стать их прихожанином, а я не мог им перечить. Тогда все случилось. Я помню, как они привязали меня к столбу, как пускали кровь отовсюду. Я проснулся много лет спустя в одном из болот. Долго блевал, скитался по местности и не мог понять, кто я и зачем явился в этот мир. Но столько лет спустя я понял, что стал бессмертным духом этих мест. Во времена, когда людские слабости проявлялись настолько сильно, что мрак окутывал все вокруг, оскверняя материальный мир, рождалось бессмертное существо. Я узнал это из книг. Но не могу быть уверенным. Меня, как и тебя, принесли в жертву одному из богов. — И ты не пытался узнать правду? — А зачем? Я жив. Этого достаточно. Когда два года спустя Минхо притащился в своем огромном и устрашающем черепе, Джисон посадил его за стол и объявил о том, что пришло время возвращаться в мир. Стремясь сохранить душевное спокойствие, Минхо сделал глубокий вдох, медленно выпустил воздух и изобразил улыбку. — Иди, — сказал он, словно отец давал совет сыну. Джисон сокрушенно покачал головой. — Я пойду. И совершу суд над теми, кто позволил себе подумать, будто моя смерть поможет им добиться чего-то. В тот день начались приготовления. Джисон выбирался к людям, воровал одежду и тащил некоторую еду на болота, которую Минхо отказывался есть, питаясь травой, что собирал сам, и мертвой рыбой. Он принципиально отказывался от мяса, целыми днями проводя время с тянущимися к нему из всех уголков животными. Он будто понимал их, ласкал и ворковал. Они приводили к нему своих детенышей, приходили попрощаться перед смертью. Тогда Минхо скорбел и грустил, засыпая в объятиях Джисона и пропитывая его украденные футболки слезами. Постепенно Джисон вышел на след Хенджина, что все еще был в городе, встретил Кристофера на улице и даже узнал имена троих других. Каждому их них он приготовил особую смерть, такую же мучительную и жестокую. Джисон мечтал о хорошей работе, счастливых студенческих буднях, несерьезных романах, случайных связях и обычной жизни. Но ее забрали. И он был настроен забрать пять других в оплату своей собственной. Два года осознанной жизни с Минхо лишь сильнее позволили ему убедиться в правдивости слов того о существовании после смерти в форме бессмертного духа природы. Его дичайше тянуло в леса, невероятно сильно манило гулять босыми ступнями по засыпанной сосновыми иголками и сухой листвой почве, ласкать шерстку диких тварей, что стягивались к нему. Со временем он начал понимать отношения Минхо и тех животных, что тянулись к нему, потому что ощущал все ровно такое же. Дни сменялись неделями, а желание мстить слабело равно пропорционально крепнущему желанию покинуть болота, чтобы укрыться под густыми кронами. Но его игра стоила свеч. Он изо всех сил держался за эту мысль и за Минхо. Господь, его Минхо. Тот, который и был тем самым Господом. Бессмертный дух болот, добрейшее воплощение нежности. Он безумно приятно льнул к Джисону холодными вечерами перед тлеющими в печи углями, ценил поддержку и дарил такую же. А еще дарил себя всего, поддавшись необъятной любви Джисона к мужчинам. В тот вечер было дождливо. Так же, как в день, когда начался конец для старой жизни Джисона. Минхо суетился и метался из угла в угол, чувствуя всем своим существом, что что-то должно вот-вот случиться. Он не мог объяснить свои ощущения Джисону, не мог описать окутывающие его предчувствия, лишь знал, что это будет разрушительно. Наступление панической атаки Джисон прервал тем, что хотел сделать все то время, что провел с духом наедине. Он поцеловал его. Нежно, трепетно и словно впервые. В голове всплыл момент перед смертью, когда Кристофер ласкал его губы, а Хенджин терзал шею, которую впоследствии искромсал ножом. Джисон поспешил избавиться от давящих воспоминаний. Он бережно обхватил губу Минхо своими и оттянул, а после чуть не подавился слюной, когда увидел растерянный и обезумевший взгляд того на себе. — Все хорошо? — уточнил Джисон. — Что ты сделал? — Поцеловал тебя. — Зачем? — искренне сокрушался в непонимании Минхо. — Потому что хотел. Давно и сильно. Господь, ты такой прекрасный, не было и возможности не влюбиться. Минхо был воплощением совершенства. Его длинные ноги и изящные изгибы сводили с ума. Лицо его было настолько прекрасным, что казалось нереальным. Глаза цвета шоколада мерцали, а смуглая кожа напоминала бархат. Темные, почти черные волосы, в которых вечно путались травинки и перья, были тяжелыми и гладкими, как шелк. Невозможно описать те чувства, которые Джисон испытывал, глядя на него. Он пьянел от счастья, видя Минхо, и был окутан потоком неземного блаженства. А еще Минхо трепетал всем своим существом, когда соприкасался с Джисоном, словно в ностальгическом сне, сомкнув веки и едва ощутимо касаясь губами снова. Джисон не знал, что захватило его. Отчаяние. Желание. Страх. Любовь. Воспоминание о том, как сильно он полюбил Минхо за эти годы, поражало с мучительной силой. Он любил его всяким — серьезным в своей манере и глуповатым в моментах, когда оказывался слишком близко. Джисону нравилось, насколько тот становился нежным, оставаясь наедине, каким добрым он бывал в спокойные моменты, когда его окружали дикие животные, от которых люди уносили ноги. Джисон любил его. Сейчас Минхо сидел совсем рядом, вопросительно глядя на него. В голове пульсировала одна мысль — хочу, чтобы он всегда был в моей бесконечной жизни. И все же он молчал и не двигался. Минхо не психовал и не уходил. Внезапно Джисон осознал, что он ждал объяснений. Он был таким юным и бестревожным. Сейчас Джисон думал, что не стал бы ничего менять, что снова прошел бы ад, чтобы оказаться рядом с чуть диковатым духом болот. — Влюбился в тебя, — обхватил он Минхо. И это заставляло Джисона умирать и воскресать внутри снова и снова. Сжав Минхо в своих объятиях, он уснул после того, как отдался сну Минхо, вознося хвалу небесам за то, что они свели их вместе. А проснулся рано утром от копошения Минхо. В эти тихие и нежные мгновения, когда грань между сном и явью особенно тонка, Джисон находил умиротворение и покой. Зыбкий полусон обладал своей магией — он окутывал, словно мягкое одеяло, позволяя плавно переходить от грез к реальности. Именно эта плавность и нежность завораживала его больше всего, напоминая замедленную съемку. А еще что-то невнятно бормочущий сквозь сон Минхо. Он дергал пальцами, крепче сжимая руку в кулак на груди Джисона и прижимал ногу к его бедрам. Джисон выдавил подобие улыбки. Он запустил руку в шелковистые волосы, принялся перебирать пряди и массировать голову, пока Минхо, постанывая, не открыл глаза, замирая взглядом на губах Джисона. — Что? Хочешь поцеловать? Тот кивнул смущенно, и тогда Джисон подумал, что Минхо мог не иметь опыта в таких делах вообще, растерзанный две сотни лет назад в религиозном обществе. Это ему выпала возможность обрести смерть, к которой привела крепкая мысль о сладострастной оргии, а Минхо мог умереть девственником, каким умер и он сам, но уже зацелованный. — Позволь мне, — попросил Джисон. — И приоткрой рот, я покажу. В полумраке он увидел, как ярко блестели глаза Минхо, полные огня и трепета. Он смотрел с восторгом, будто малыш, который только что получил заветный подарок. Джисон был тронут его застенчивостью и желанием, перемешанным с боязнью. Теперь он больше не боялся сделать первый шаг и, решившись, приблизился к Минхо и поцеловал. Его внутренний огонь мгновенно вспыхнул, чужое сердце заныло в груди, и крепкие руки Минхо обняли его талию, притягивая их друг к другу. Этот момент казался Джисону восхитительным. Уютная хижина стала их маленьким миром, созданным исключительно для них двоих. В тот момент он забыл обо всем остальном: прошлом, жертвоприношении, в котором и был жертвой, и будущем. Существовало лишь настоящее, и это мгновение было лишь его и Минхо. — Я люблю тебя, — пронеслось рядом с ухом Джисона, словно пуля. Минхо, часто хватая воздух, упирался лбом в его висок и без конца тараторил три этих слова, что железными путами сковывали внутренности Джисона. На него нахлынули воспоминания, и он почувствовал себя плохо: голова закружилась, в глазах потемнело. Дышать стало тяжело, в висках застучало. Эти чувства не пугали Джисона, а, наоборот, напоминали о том, что он был все еще жив. Остался в этом мире после перенесенного человеческого эгоизма, окунутого во мрак. И рядом был человек, который храбро преодолевал трудности вместе с ним, который справлялся до этого в одиночку долгие годы, сколько и не жили вовсе; и Джисон осознал, что должен закончить все свои планы и вернуться к Минхо. В замершей жизни вокруг них Джисон заметил отсутствие дыхания того. Минхо затаился в ожидании реакции, пока Джисон тонул в круговерти мыслей. Он был таким хрупким, что, казалось, одно легкое дуновение ветра — и бессмертный дух болот рассыплется на тысячи осколков. — Я люблю тебя сильнее, — прошептал ему на ушко Джисон. Он сразу ощутил, как Минхо расслабился и озарился внутренним светом, наполняясь призрачной радостью от признания. Сегодняшнее утро было необычайно теплым, а в воздухе кружились маленькие сухие пылинки весны, за которыми Джисон наблюдал, лежа в кровати и наслаждаясь каждым мгновением рядом с Минхо. Долгие минуты нежностей и ласки в объятиях друг друга прервала птица, одурело тарабанящая в окно клювом. Объятия были наполнены нежностью, когда он притянул Минхо к себе, погружая свое лицо в его волосы и вдыхая их благоухание. — Иди, — тихо сказал он, вопреки словам осыпая все места на теле того, к которым мог дотянуться, легкими поцелуями. От его прикосновений кожа Минхо покрылась приятными мурашками. Он хихикал и пытался выпутаться из горячих объятий, и Джисон отпустил его, смирившись. Как только Минхо покинул хижину, отправляясь далеко в болота, Джисон надел самые приличные из украденных вещей и двинулся в сторону города. Он долго пробирался через сухие ветви деревьев, хлюпая босыми ногами в мутной грязной воде, лавировал меж причудливых стволов деревьев, наслаждался приятным запахом сырой земли. Прохладный весенний ветерок, веющий с водоемов и устремляющийся в неизведанные дали, ласкал его лицо. В Джисоне горели волнение и азарт. Перед ним открыты безграничные просторы, где Минхо, его Минхо, был хозяином. И сам он был частью природного великолепия, которое познать стремился очень сильно, но оставить задуманное не мог. Но в конечном итоге в мыслях он всегда возвращался к Минхо, чтобы любить его каждую секунду, пока его бессмертное чужое сердце не перестанет биться. На первой же остановке он нацепил потрепанные кроссовки, тоже ворованные, на обсохшие ноги, дождался автобуса и, отсыпав водителю что-то из мелочи, что нашел в кармане, сел на заднее сидение. Джисон знал, где живет Хенджин, вот уже несколько недель. Он мог наведаться к нему намного раньше, но ждал памятной даты. Той самой, которая зафиксирует тринадцать лет с момента, как они совершили акт насилия со смертельным исходом над безобидным парнем. Хенджин жил один, периодически таская к себе разных людей, что уходили и больше не возвращались в его халупу. За все то время, что Джисон провел в наблюдении, он отметил, что, вероятно, тот не получил желаемого, совершая убийство во имя какого-то бога. Он оставался все таким же красивым, как и тринадцать лет назад, но черты его лица пали перед временем, кожа приобрела морщины. Он собирал отросшие волосы, которые выбелил, в пучок, выделял губы тинтом и носил обтягивающие его тощую фигуру вещи. Джисон понимал, почему когда-то повелся на этого дьявола с хитрой улыбкой, но, пребывая в теперешнем положении, ни в жизни не согласился бы отдаться Хенджину. Хотя бы потому, что исходила от него мерзкая и липкая аура похабности. Он пользовался людьми в своих интересах, а после выбрасывал. Так же, как поступил и с Джисоном. Но за все всегда приходится платить. Пробраться в его дом труда не составило. Еще в первый день Джисон заметил, что окно в кухне не закрывалось на защелку, отчего открыть его не было трудным. Сам Хенджин проводил время в постели. Он спал, обняв подушку, на которую пускал слюни. В спальне его витал аромат прокисшего алкоголя, что точно говорило Джисону о том, что объект его интереса накануне перебрал. Глядя на умиротворенное лицо, Джисону и не пришло в голову дождаться его пробуждения. Ему хотелось разбудить того так, чтобы сердце его пустилось галопом. Джисон поднял с пола пустую бутылку от какого-то алкоголя и, взяв размах, бросил в спину того. С громким вскриком Хенджин подскочил на постели, тут же сгибаясь от боли. Он хрипел и кряхтел, пытался продраться сквозь сон и похмелье к реальности, пока не нашел бутылку в постели. — Какого… — Черта? — приторно-гнусавым голосом закончил за него Джисон, выдавая свое присутствие, которое и не пытался прятать. Хенджину не сбежать. Он вообще больше не сможет выйти из своего жилья. На прозвучавший голос он обернулся, со страхом разглядывая незваного гостя, чье лицо наполовину было прикрыто капюшоном. — Что ты здесь делаешь? Я позвоню в полицию. — О, мне так жаль, малыш, — повторил его давнишние слова Джисон, стягивая с головы капюшон. Гнев и уверенность Хенджина испарились, а сердце, видимо, замерло, когда он увидел, лицо Джисона. Он резко поднялся и сел на край кровати, его глаза были широко раскрыты, грудь не двигалась, а мокрая от пота футболка прилипла к спине. Когда их взгляды встретились, он заметил лишь леденящий холод в глазах того. В них не было ни удивления, ни каких-либо других человеческих эмоций, которые Джисон ожидал увидеть. Но он кожей ощущал, смаковал страх на кончике языка. Неожиданно Джисон испытал сильнейший приступ призрачной боли в груди, опустив взгляд на длинные тонкие пальцы того. Он крепко зажмурил глаза. Боль обрушилась на него, словно гигантский молот, ломая кости. Все мускулы его тела напряглись. Джисон был уверен, что сможет. Он грезил об этом так долго. Преодолев душевные муки, он вновь обрел способность дышать. Агония сменилась ноющей болью, которую было уже легче переносить. Отвратительное чувство ломающихся костей… И темнота. Открыв глаза, Джисон встряхнул головой, прогоняя наваждение, и посмотрел на Хенджина. — Как тебе живется? — спросил он, словно встретил старого друга. — Добился ли ты счастья? Или твоя отвратительная низшая жизнь и есть тот смысл, который ты однажды вложил в слова? — Я помнил о тебе, но не мог вспомнить твое лицо, знаешь, — сказал ему Хенджин, заметно расслабляясь. Джисон ненароком подумал, что тот принял его за галлюцинацию. — Так смотри внимательно, потому что это лицо последнее, что ты увидишь в своей ничтожной жизни. Хенджин задумчиво смотрел на него. Его правая рука нервно гладила плечо, а левая теребила светлые локоны. — Ты прав, — равнодушно сказал Хенджин. — Она ничтожна. — Так чего же ты ждал, когда потрошил меня? — Я просил талант, — равнодушие сменилось грустью. — Но у всего есть обратная сторона. Таланты редко признаются обществом. — И ты стал жалким разгульным пьяницей? Хенджин с любопытством уставился на него. Его глаза остекленели. То ли от осознания правдивости слов Джисона, то ли от понимания приближающегося конца. — Я стал тем, кем пытался не стать, совершая то, что совершил, — мрачно пошутил Хенджин. — Где он? — спросил Джисон, не желая впадать в рефлексию вместе с тем. — Где та зубочистка, которой ты не погнушался испортить мою кожу? Джисону хотелось, чтобы Хенджин отдал его, хотелось воспользоваться, показать, какую большую боль принесло маленькое лезвие. И тот, вытащив шнурок из-под заляпанной футболки, дернул его, обрывая, и протянул на ладони ножны, размером с палец. Все это больше походило на брелок, нежели на холодное оружие, но, сняв чехол, Джисон увидел золотистое лезвие с вырезанными насквозь узорами. Этот нож был очень красив. — Как ты выжил? — спросил вдруг Хенджин, почти разрушив ту жестокость, что растил в себе Джисон. Потому что этот вопрос отбросил его к Минхо, к раннему сегодняшнему утру, где они обменивались поцелуями и признаниями. — Тебя признали погибшим девять лет назад. И родители твои организовали похороны с пустым гробом. Джисон знал все это. Он читал в новостях, когда приходил в библиотеку в одну из своих вылазок. В первые дни он недоумевал, почему горячо любящие его родители смирились за жалкие четыре года и сотворили алтарь его памяти на кладбище, а потом подошел к их дому слишком близко, позволив себе пораниться о реальность, в которой прекрасные мужчина и женщина ругали близнецов за плохие оценки. Он думал, что те забрали детей из приюта, поскольку его мать не имела возможности выносить ребенка еще при его жизни. В тот момент все стало на круги своя, и Джисону даже полегчало от того, что люди, которых он когда-то любил, снова живут счастливой жизнью. — Я же исключительный и особенный, малыш, — надувши щеки, ответил Джисон. — Ты сам сказал мне об этом. — Сумасшедший. — Не больше, чем ты, — рассмеялся Джисон с того бреда, что сказал чуть ранее. — Но в любом из случаев я здесь, чтобы забрать то, что мне положено. — И что ты хочешь? Джисону на мгновение стало дурно. К горлу подступил ком, а в голове завертелись мысли об отступлении. Ему не хватало той жестокости, с которой Хенджин расправлялся с ним. Ему пришлось вызвать образ Минхо и мечты о долгой совместной жизни. Это придало ему сил дать ответ на вопрос. Почти не напрягаясь Джисон дернулся, нависая над Хенджином. Маленький острый нож с такой поражающей легкостью вошел в его плечо, что Джисону захотелось еще, когда он ощутил скольжение лезвия, словно по маслу. Он вытащил нож и, словно примеряясь, засадил его снова рядом с первым ранением. Хенджин лишь сипел, глядя в его глаза. Он принимал все. И только спустя долгую минуту до Джисона дошло, что Хенджин надеялся на скорый уход. Он хотел забвения. — Что, так сильно не нравится собственная жизнь, малыш? — Джисон намеренно выделил последнее слово. — Ты так отчаянно ломал мои кости, чтобы сейчас ждать лишь смерти? — Мне нечего терять, — с былым равнодушием ответит тот, размазывая вытекающую кровь из ран. Тогда Джисон принял важное решение, противящееся предыдущим планам: Хенджин будет жить. — Глупец, — хмыкнул Джисон, замахнулся и снова всадил ножик в грудь того. В этот раз Хенджин издал крик. Он попытался согнуться, спрятать свое тело, но отталкивать не стал. Жалкий неудачник. Сдерживая рвотные позывы от запаха перемешавшегося перегара, крови и немытого тела, Джисон схватил того за сальные волосы и оттянул голову, открывая глазам красивое, пусть и потасканное лицо. Хенджин мог бы добиться хорошей жизни, если бы рассчитывал на себя, а не на высшие силы и жертвоприношение. Джисон не имел сил слишком долго терзать того. Не потому, что в нем проснулась какая-то неведанная жалость, а потому, что в первый раз все давалось слишком сложно. Он не ждал расплаты за свершенное, потому как сам за ней явился, не боялся преследования полиции или чего-то в этом роде, потому что он считал себя бессмертным духом, о котором давно все позабыли. Возвращаясь в хижину, Джисон утопал ногами в мягкой болотистой почве, вспоминая ужасную картину. Он оставил язык Хенджина в красивой бархатной коробочке, которую нашел у того под раковиной. Рядом с отрезанной мышцей он высыпал его пальцы, криво откромсаные мелким ножом, навсегда лишая возможности показывать свои таланты. И чтобы убедиться в этом, он уверенно разделил надвое сухожилия на обоих предплечьях. Хенджин навсегда останется инвалидом, будет тонуть в сожалениях общества и захлебываться жалостью к себе. Никогда больше не сможет творить. То, ради чего он принес в жертву Джисона, Джисон забрал навсегда. Осталось еще четверо. И Джисон мысленно обращался к Кристоферу с пожеланиями поберечь свою жизнь. Адреналин заставлял виски его дрожать пульсацией, предвкушение пронизывало тело. Он смеялся с того, как разум затуманился, стоило столкнуться с Хенджином, но затем Джисон возгордился собой, ощущая ясность ума. Только поставленная цель, никаких мыслей. Минхо нашелся у поваленного дерева, что посерело от солнца и времени. Он сидел в бежевой льняной рубахе, темных коричневых штанах, завернутых до колен, и что-то тихонько напевал. Его опущенные в воду ноги казались поросшими мхом, а рука гладила спину небольшого аллигатора, что уместился рядом. Минхо услышал треск сломанной под пяткой Джисона ветки, но не обернулся. Он продолжал сидеть и мурлыкать. — Привет, — носом уткнулся Джисон в макушку того, бросая кроссовки рядом. От глухого стука аллигатор взмахнул тяжелым хвостом, нырнул в воду и убрался подальше. — Привет, — ответил тот. Джисон взглянул в его лицо. Из глаз Минхо текли слезы, и Джисон догадывался о причине. — Я снова нашел точку браконьеров. Они потрошили одного из тех малышей, — сказал он и указал головой на уплывающего аллигатора. Помрачнев, Джисон обнял его, прижимая к себе. Он точно знал, что ни одного из тех людей нет в живых. Их останки таскают по топям животные. Вероятно, его теперешнее сердце когда-то принадлежало одному из тех ублюдков. — Но теперь все хорошо, верно? — Да. Они не смогут вернуться. Ни домой, ни на топи. Они стали лишь кормом. Дни Джисона после свершенной мести Хенджину текли так же размеренно, как и до нее. Он уходил в город, возвращался, проводил много времени с духом болот, тяготел по далеким лесам и трепетал от представлений. В один из будней он снова проснулся с Минхо, долго нежился и целовался, а потом накинул его плащ, положил рогатый череп в украденный рюкзак и снова выдвинулся в путь. Троих других парней найти было сложнее, но телефон Хенджина был забит кучей разных контактов, и Джисон, вспомнив прошлую жизнь, воспользовался этим, чтобы все выяснить. Все они оставались в чертовом Новом Орлеане. Все они вели отвратный образ жизни, кроме одного. Кристофер обзавелся женой и двумя дочерьми близняшками. Этот факт заставил Джисона посмеяться, он вспомнил, каким плотоядным был взгляд того на его распятом обнаженном теле, как он постанывал в поцелуй и как сокрушался, что нельзя трахать жертву. День за днем мысли и чувства становились на место, Джисон набирался уверенности, наполнялся чувствами и тонул в бесконечных водах болот, но в самом хорошем смысле. Ему до одури нравились лужицы во всех уголках, мох, растущий на стенах, потолке и полу их небольшой хижины, запах талой воды и Минхо. Минхо всегда пах мокрой листвой, совсем немного тиной со дна, влажными перьями и дождем. Он умиротворял и давал Джисону покой и уют. Минхо испускал запах безопасности. Джисон же, напротив, был воплощением опасности. Озлобленный на всех, жестокий к обидчикам и не терпящий сожалений. Он буквально источал аромат тяжелой промокшей земли, поврежденных корней и преющей листвы. Сколько бы он не пытался омывать тело, используя куски мыла, что воровал в общественных банях, результата не было. Минхо смеялся с него, предлагал принять себя и даже однажды, вырвав кусок мыла из рук Джисона, натер его тело. В тот вечер он отдался Джисону прямо на мягком берегу водоема. Он извивался и стонал, пока Джисон входил в него медленно и бережно. Блаженно закатывал глаза от слюнявых поцелуев в шею и млел от нескончаемых слов о любви. Утром следующего дня Джисон явился в квартиру Енджуна. Он без жалости распорол его брюхо все тем же ножичком, вытащил липкие кишки, накрутил их на шею и задушил и без того отходящего в мир иной парня. Он с восторгом наблюдал, как гаснет огонек его бренной жизни в темных глазах. Енджун так и не вспомнил Джисона, даже когда тот снял с головы череп, до самого конца спрашивая лишь одно. «За что?» Джисон тоже задавался этим вопрос, расхристанный на каменном алтаре. Но ответов не получал. А к вечеру Джисон снова брал Минхо, усадив на себя сверху. Он жадным вниманием сжигал кожу того, ощущая, как собственная кровь превратилась в пламя, текущее по венам. Ему казалось, что каждая клеточка его тела тяготела желанием быть ближе с болотным человеком. Пальцы Джисона двигались внутри Минхо, и тот трясся. Его хриплые стоны раздавались прямо над ухом, когда он распадался на части, утопая в волнах наслаждения, а голова откидывалась назад. Невероятное блаженство охватывало Джисона все то время, что он растягивал Минхо, расслабляя его напряженные мышцы и унося прочь все мысли. Он становился ничем и всем сразу, чувствовал, что действительно был собой. Минхо целовал его и каждым касанием губ к коже напоминал, что он существует. Он все еще в этом мире. Убирая свою руку, Джисон заметил игривый блеск глаз Минхо, отчего его тело напряглось. Он опустил руку, обхватил себя и направил в растянутое колечко, улыбаясь, после чего нежно и медленно поцеловал его. В этих легких, почти застенчивых поцелуях было что-то сладкое. Джисон погружался все глубже, расслабляясь. Ощущал нехватку воздуха из-за обхвативших его рук Минхо, что сумел отстраниться. Когда он посмотрел на него, Джисон почувствовал жар в его пронзительном взгляде. Он наклонил голову и страстно поцеловал Минхо, слегка прикусив его нижнюю губу своими острыми зубами. Тот поддался и приоткрыл рот. Поцелуй стал глубже, его язык проник в Минхо, а губы поглощали приглушенные стоны. Его вкус и запах наполняли Джисона, пробуждая все спрятанные под толстым слоем жестокости светлые чувства к этому существу. Их губы вновь и вновь соприкасались, возможно, из-за тихих стонов Минхо, ощущения его вкуса на своем языке или его жаркой узости, или, возможно, все это вместе повлияло на него. Как бы то ни было, Джисон почувствовал непреодолимое желание подарить ему то же удовольствие, которое Минхо дарил ему. Хотел разделить наслаждение. Он протянул руку между ними и коснулся его твердой плоти, тесно прижимающейся к животу. И новая волна удовольствия прокатилась по его телу, когда Минхо рефлекторно сжался. Его тело вздрогнуло, и он с хрипом уткнулся лбом Джисону в плечо. Джисон хотел поглотить его без остатка, совсем не удивляясь возникшей из ниоткуда жадности. Нарастающее напряжение обоих внезапно лопнуло, словно случился разряд молнии. Оргазм Минхо был мощным и сокрушительным. Если бы Джисон не поддержал его второй рукой за талию, он бы совершенно точно завалился назад. Джисон медленно опустил руки, но отпустил член того лишь тогда, когда его бедра перестали дрожать. Некоторое время он просто обнимал Минхо. Они оба молчали, пока тот, придя в себя, не довел начатое до конца, помогая Джисону рукой. В следующие несколько дней Джисон вился водяным змеем у ног Минхо, соперничая с настоящими гадами. Ему хотелось быть рядом, ощущать то самое единение, возникшее между ними. Хотелось положить мир к его ногам, что иногда, казалось, зарастали зеленым мхом. Иногда Минхо признавался, что столько лет жизни наводили его на мысль уединиться в одном из стволов сгнивших деревьев, захорониться там и провести свое существование недвижимым оплотом силы этих мест. Он смущенно отводил глаза, когда говорил, что именно Джисон уберег его от такой жизни. Эти слова лишь сильнее укореняли в Джисоне желание покончить с задуманным скорее. Третьего знакомого он нашел на окраине города. Тот жил в трейлерном парке, приторговывая наркотой и своим телом. Его образ жизни снова заставил Джисона улыбнуться, он злорадствовал. Юнхо был объективно красив. Еще в тот день, когда Джисон готовился к оргии, он трепетал, улавливая голодные взгляды того, а сейчас ему хотелось лишь блевать от воспоминаний. Дождаться, когда Юнхо останется один, не составило труда. Рано утром его трейлер покинул мужчина в костюме и с дипломатом, и тогда Джисон шмыгнул внутрь. Воздух вонял сексом, потными телами и травкой. Этот запах скручивал желудок, сжимал легкие. Освещение в трейлере было совсем скудным, тусклая желтая лампочка на убогого вида комоде лишь наталкивала на желание поскорее убраться. Юнхо находился в постели. Он не обращал внимания на пришедшего, смотрел в потолок и лежал так, как лежал Джисон на алтаре. — Я ждал тебя, — сказал он вдруг ужасно сиплым голосом, который Джисон не вспоминал. Когда-то Юнхо щебетал, что соловей. — Долго? — Тринадцать лет, — хмыкнул тот. — А с момента инцидента с Хенджином я больше не мог спать. Джисон вдруг вспомнил, как кровь стекала крупными каплями, сердце сжимали тонкие пальцы, глаза не имели возможности зажмуриться. Повсюду была тьма. — Я видел тебя каждую ночь, — всхлипнул Юнхо. — Господь, я пытался их отговорить. — Ты плохо старался, детка, — снова вспомнил душащее прозвище Джисон. — Ты прав, Джисон. Собственное имя из его уст случилось словно удар сотни кулаков в живот. Он так сильно ненавидел их всех, что даже за такую выходку готов был стереть в порошок. Джисон ощущал себя могущественным и сильным, несущим справедливость, низвергающим кару. Он был высшим существом теперь. Он был в праве забрать их жизни. Юнхо не издал и звука, накачавшись чем-то под завязку, когда Джисон всадил в его грудь огромный охотничий нож с зазубриной, который нашел в хламе трейлера. Он лишь хрипло выдохнул последний воздух, когда его выломанные варварски ребра оказались глубоко в черепе, всаженные через глазницы. Возвращаясь вглубь болот, Джисон выбросил нож в один из глубоких водоемов. Он без конца прокручивал сожаление на посеревшем лице, и это заставляло внутри расцветать цветы. Джисон шел неспешно. Он касался окровавленными ладонями деревьев, водил пальцами по шершавой коре и словно слышал их шепот. Все они, сливаясь в один шепелявый голос, твердили о правильности его желания нести расплату, нашептывали и подстрекали. Они зазывали его. Долгие часы Джисон бродил среди деревьев, слушая их и наслаждаясь единением, а когда опомнился, то солнце уже катилось за горизонт. Омыв руки в воде болота, он направился домой. В то единственное место, где его ждали. В хижине пахло мокрой древесиной из-за постоянной сырости, кучей трав и огнем, едва слышно трещали почти догоревшие дрова в печи, что-то пузырилось в котелке. Минхо лежал на кровати, отвернувшись лицом к стене, но на шум открывающейся двери он обернулся, чтобы сладко потянуться и поприветствовать Джисона. — Ты так поздно, — проворковал он, снова удобно укладываясь. — Я думал, что не вернешься. От последней фразы Минхо сердце Джисона участило ритм. Как он мог подумать о таком после всего, что между ними было? — Я всегда буду возвращаться туда, где есть ты. Минхо довольно улыбнулся, он постучал ладошкой по простыням рядом с собой, а после прижался к Джисону и уснул. Сам же Джисон думал о том, как ему сказать Минхо о том, что придется надолго уйти. Это решение пришло к нему в момент единения с лесными голосами. Тогда Джисон понял, что ему необходимо пустить корни там, куда тянет его. Лишь надеялся, что Минхо поддержит его решение, а в лучшем из случаев — уйдет с ним. Под утро Джисон проснулся от приятного аромата травяного чая. Минхо сидел на корточках у кровати с металлической кружкой и намеренно бередил его сон запахами. Это заставило Джисона улыбнуться, но сердце его болезненно сжалось, отчего уголки губ опустились лишь на мгновение, но этого хватило, чтобы болотный дух напрягся. Сидя на краю кровати и хлебая горячий чай, Джисон набрал побольше воздуха, крепко зажмурился, а потом сказал: — Мне нужно уйти. Эти три слова дались ему очень тяжело, но выпустив их, он ощутил легкость, словно сбросил с плеч тяжелый груз. — Я знаю. Они сказали мне. Джисон не стал спрашивать, кем были эти «они», потому как сам не смог бы объяснить, что идет на «их» зов. — И что ты чувствуешь? — спросил он, глядя через валящий из кружки пар. Минхо хлопотал у стола, собирая в пучки травы. Маленькие стебельки с фиолетовыми цветущими головками были самыми любимыми у Джисона. Они безумно приятно пахли, отличались ярким цветом, который был редкостью в этой местности, а еще Минхо смотрел на них с наибольшим трепетом. — Чувствую, что люблю тебя. Последовала тишина, которая объясняла взаимность чувств Джисона намного лучше, чем справился бы он сам, отвечая нелепое «тоже». Минхо продолжал связывать нитями травы, складывал их в небольшие деревянные ящички, сортируя в своем причудливом порядке. — Я готовлюсь вместе с тобой, — сказал он следом. И тогда Джисон заметил еще с десяток таких же ящиков под столом, что в идеальном порядке почти и не виднелись в постоянном полумраке хижины. Его сердце затрепетало, словно попавшаяся в сетку птица, что лупила крыльями воздух в попытке спастись. Но спасения не было. Только ситуация эта для Джисона была самой лучшей. Он готовился к уговорам и смирению, но Минхо, сотни лет живущий на этих болотах, давно понял его тягу, мучения и готовился отбывать вместе с ним. И это наполнило Джисона энергией, которая подстрекала его сгрести Минхо, его скарб и выдвинуться в неизвестность. Но было и еще кое что. Джисон не закончил нести возмездие. Он — воплощение наказания, он вездесущ, и нет от него спасения. Именно так он сказал четвертому дружочку, что попытался отправить его в ад. Чонвон, щупленький и симпатичный мужчина, жил в квартире со своей молодой девушкой. Она вела разгульный образ жизни, зачастую возвращалась навеселе и развлекалась с другими. Джисону нравилось наблюдать за ней и понимать, что смотрящий на нее с непередаваемой любовью Чонвон использовался лишь как ходячий кошелек. Чонвон тоже не узнал Джисона. Он смеялся ему в лицо и говорил, что тому следует полечиться, потому как Джисона очень давно не было в живых. Вот только ему стало не до смеха, когда маленький нож распорол его идеальные маленькие губки ровно до ушей, оставляя на его лице навеки застывшую улыбку. И пока он пребывал в смутном, но понимании происходящего, Джисон медленно снимал с него кожу. Он свежевал его, как опытный охотник, как один из тех ублюдков, с которыми самым жестоким образом расправлялся Минхо, когда ловил за расправой над аллигаторами. Только кожа Чонвона послужит ему одеялом, в то время как крокодилья кожа служила символом роскоши буржуев. Укрытый еще теплым покровом, Чонвон не дышал, а Джисон хватал воздух, как обезумевший. Ему следовало убраться как можно быстрее, пока пассия почившего не вернулась и не обнаружила его. И по дороге домой Джисон думал, что они с Минхо вполне могли бы перебраться в топи поглубже, окруженные лесами и безлюдные. Эта мысль приводила его в восторг, как и совсем скорая расплата с Кристофером, которого он оставил на десерт. Когда-то Кристофер наводил шорох в его штанах, заставлял скулить, но сейчас все это казалось слишком мерзким: все его слишком откровенные взгляды, недвусмысленные фразочки и чистое желание, которое он направлял на непутевого девственника, поплывшего от простых поцелуев. Но именно Кристофер втолкнул ему ту таблетку, именно он накачал Джисона. Даже мерзкий и склизкий Хенджин не вызывал в нем столько отвращения. — До самого конца он не переставал рассматривать мое тело, — рассказывал Джисон Минхо, лежа щекой на его груди. — Даже пожалел, что меня нельзя использовать так, как хочется ему. — Животное, — со вселенским отвращением в голосе протянул Минхо. — Боже, ты бы видел его взгляд. — Надеюсь, что никогда не увижу, — прижимая голову Джисона к груди, говорил Минхо нежным сладким голосом, а потом им же выстанывал ласкающие уши симфонии, когда Джисон медленно скользил внутри него. — Скоро все завершится, — пообещал он, наглаживая спину вымученного соитием духа. Обещанное «скоро» наступило для Джисона через четыре дня после того разговора. Он направлялся в загородный дом Кристофера, сжимая в руках маленький золотистый нож. Сегодня его лезвие омоется кровью еще одного грешника. Вопреки волнениям, Кристофер пребывал в доме один. Его красотка-жена и симпатичные детишки, что безумно похожи на отца, остались в городе, облегчив тем самым старания Джисона. Мужчина, огромный, намного больше того, каким помнил его в ту ночь Джисон, расслабленно лизал какую-то зеленую жижу из бутылки, предаваясь умиротворению на солнце. Он насвистывал что-то под нос, болтал ногой и улыбался. Очень мило и красиво, как отметил Джисон, показывал прелестные ямочки на щеках. Если бы они встретились впервые, то Джисон и не подумал бы, что тот имел такую гнилую темную душу. Джисон не скрывался, когда входил в ворота, не пытался двигаться тише, когда шел к шезлонгу, и не старался стать неожиданностью для своей жертвы. Он уверенно и с высоко поднятой головой несся навстречу с судьбой, что когда-то приняла облик старшекурсника. — И ты все же пришел, — хмыкнул Кристофер, совсем не меняясь в лице, лишь слегка пожав плечами от тени Джисона, что заслоняла солнце. — Я вернулся из Ада за тобой. Кристофер спустил солнечные очки на кончик носа, чтобы с иронией взглянуть на Джисона. — А ты не постарел, — снова хмыкнул он. — Я, как видишь, обзавелся сединой, — сказал он и провел пятерней по волосам. — Ты пойдешь со мной сам или мне придется отнести твою тушу? Кристофер, грустно улыбнувшись, поставил бутылку на каменную плитку, поднялся, отряхнув моднявую рубашку поло и шорты, и двинулся вперед сам. Джисон сделал глубокий вдох, чтобы унять волнение, и шагнул следом. Кристофер вел его туда, где все закончилось, где все началось, где все случилось. Он не оглядывался, лишь пробирался через густеющие деревья и кряхтел от ударяющих веток. Кусты цепляли его лодыжки, словно чувствовали страх и боль Джисона, ветви деревьев хлестали его по плечам и лицу, лесная почва так и норовила поглотить ступни. Но Кристофер уверенно шел к цели. Вдвоем они вышли к той самой поляне, где лежал большой валун, так сильно похожий на каменный стол. В свете дня это место не внушало тот ужас, каким было наполнено в ночи. И тогда Джисон решил, что обязательно дождется сумерек, потому как совершить задуманное при небесном светиле, что норовило стать свидетелем, не хотел. Это место давило. В глазах Джисона мелькали яркие картины прошлого, но затем они словно вырывались наружу и исчезали за горизонтом. Он сел на камень, в углах которого все еще стояли сгнившие и покрытые сухим мхом палки, к которым привязали его конечности, и принялся наблюдать, как Кристофер лег на траву рядом, укладывая ладони под голову и закрывая глаза. Словно он не на казнь пришел, а на свидание с подростковой любовью. — Хенджин написал мне, — признался Кристофер. — Он прислал сообщение и рассказал, что ты был у него. Я, знаешь ли, не поверил ему. Знаю о его тяжелой жизни и травке, а потом увидел в новостях, как его полуживого нашли в собственной квартире. Джисон молчал. Он слушал рассказ, сжимая в ладони небольшой нож. Из-за этого места внутри него все кипело и бурлило. Шрамы на шее жгли неимоверно сильно, болели дикой болью, а в груди отказывалось биться сердце. Но шепот окружающих деревьев поддерживал в нем жизнь. Шумящая листва придавала сил, а голос Кристофера укоренял ненависть. — А потом я попытался связаться с Юнхо. Этот трусливый наркоша все время лепетал всякую хрень, но он, как оказалось, был жестоко убит одним из дилеров. Но это был ты, так ведь? — Расплата пришла к каждому, Кристофер. Неужели ты думал, что сможешь забрать мою жизнь и преспокойно жить дальше? — На то и был расчет, — усмехнулся Кристофер. — Никто не должен возвращаться с того света. Не после того, как съели твое сердце. Джисона перетрясло мелкой дрожью. Он сильно зажмурился, пытаясь прогнать прочь последнюю картинку, которую помнил перед смертью. — Как тебе удалось? — Спроси у тех, кто встретит тебя на том конце. Джисон неподвижно сидел на камне, Кристофер копошился внизу, пытаясь усесться удобнее, а с наступлением сумерек он встал и прошел к тому месту, на котором стоял в ту самую весеннюю ночь. — Ты сожалеешь? — спросил Джисон напоследок. — Да, — ответил ему Кристофер. — Я так сильно сожалею, Джисон, что не выебал тебя тогда. И эти слова заставили рассудок Джисона отключиться. Возвращаясь домой, он вспоминал лишь урывки. Помнил, как привязал тонким металлическим тросом того к одному из деревьев, пережав горло, как стянул с него шорты и белье, как поджег сухие ветви ровно под его членом, заставляя Кристофера изнывать от нестерпимой боли без возможности взглянуть на очаг. В носу все еще стоял запах горелой плоти, перед глазами был обгорелый черный орган. А еще Джисон точно помнил, как тем самым ножичком он вырезал ненавистные глаза Кристофера, положил их на камень, чтобы последнее, на что они были направлены, оказался обезображенный труп его кошмара во плоти. На душе его было так легко, так безмятежно. Он ликовал и гордился собой, ощущал свое могущество, текущее по венам и вкус свершенного возмездия. Его встречал Минхо. Счастливый и радостный, с закатанными до колен штанинами и ногами, покрытыми зеленым мхом, растрепаными волосами, в которых остались белые маленькие перья. Он бросился к нему, как только завидел фигуру, пробирающуюся через ветки. — Ты пахнешь отвратительно, — смеясь, сказал он. Джисон знал, что вонял сгоревшим членом Кристофера и кровью. Ему хотелось помыться, вернуть тот запах свежей древесины и листвы. — Я пахну победой. В тот момент все его существо жаждало страстной любви, ярких эмоций и бесконечных поцелуев. Взгляд Минхо был полон нежности и страсти одновременно, и Джисон ощутил такую сильную волну чувств, что у него едва не подогнулись колени. Он больше не мог контролировать свои эмоции, взгляд сам собой переместился на губы того, такие притягательные и теплые. В тот же миг Джисон почувствовал непреодолимое желание прикоснуться к ним, словно что-то внутри него требовало этого. К лицу Минхо пробрался румянец, окрашивая мертвенно бледную кожу в нежнейший розовый. Джисон спешил сцеловать весь цвет с мягких щек. Мерцание лунного света, сопровождаемое теплом, наполняло Джисона непоколебимой уверенностью. Он снял верхнюю одежду, открывая взгляду Минхо подтянутое тело. Огромный неровный шрам все еще украшал его грудь, но теперь служил лишь напоминанием о том, что однажды дух болот поддался внутреннему зову и выходил мертвого человека. Желание пузырилось внутри Джисона, сдавив горло тугой удавкой и лаская низ живота. Под пристальным взглядом Минхо его кожа пылала. Весь шквал эмоций, порожденный завершенной коллекцией страданий, что он собрал, посетив своих обидчиков, распирал изнутри, требовал выхода, и Джисон знал, каким образом высвободит бурю. Минхо наклонил голову и прикоснулся губами к обнаженному плечу. В месте поцелуя кожа воспылала. Слова были излишними, как и снятая в тот же момент остальная одежда. Ощущение защищенности и прохлада ветра, пробудили в Джисоне интерес к чему-то новому. Пока губы Минхо осторожно, но невероятно нежно ласкали его тело, а длинные холодные пальцы касались самых напряженных частей, Джисон дрожал, вожделея Минхо всеми фибрами души. — Хочу отдаться тебе, — сказал он внезапно, чем заставил того оторваться и испуганно заглянуть в глаза. Джисон когда-то давно, в прошлой жизни, до безумия любил мужчин и однажды мечтал разделить с одним из них жизнь и тело, позволив брать себя. Он был готов к этому во время начала предполагаемой оргии, но после пробуждения и думать не мог о том, чтобы позволить кому-то так с ним поступить. Весь его страх испарился с уходом главного триггера из его жизни. А еще он безусловно доверял Минхо, что проявлял присущую ему осторожность, покрывая поцелуями каждый участок кожи, уложив Джисона на мягкую траву рядом с берегом, будто боялся встревожить, спугнуть всю решимость. Он держал руку Джисона своей, пока второй ласкал его член, снова и снова спускаясь ниже, чтобы подразнить и дать возможность привыкнуть. Джисон запустил пальцы в его волосы и, крепко сжав их в кулаке, наслаждался моментом. Тихо постанывая, он позволял Минхо делать все, что он хотел. Рассыпался под ним и млел, принимая в себя абсолютно все, что тот давал. Страстно целуя шею, Минхо двигался к ключицам и, добравшись до груди, превратился в еще более пылкого любовника. Бедра Джисона приподнимались, загоняя пальцы того глубже, он тихонько постанывал, призывая ласкать его тело еще сильнее. Внезапно отстранившись, Минхо устроился чуть подальше. Лодыжки, каждый миллиметр кожи на коленках, внутренняя сторона бедер — Минхо покрывал мокрыми поцелуями все. Когда его губы коснулись самого чувствительного места, Джисон выгнулся и вцепился в его волосы. Аккуратные пальцы и неумелый язык дарили ему невероятные ощущения, и от переизбытка чувств Джисон готов был раствориться в оргазме поразительно быстро. Но Минхо, услышав, как стоны Джисона достигли пика, опустил штаны и вошел в него, отвлекая сладким поцелуем. Звездный свет таинственно мерцал на темном бархате неба, и их любовь наполнялась волшебством. Сердца бились в унисон, и души сливались в едином порыве страсти. Если бы от этого союза родился свет, то он был бы ярче самых далеких звезд. В объятиях друг друга они переживали вихрь страстей. Их взоры пересеклись, и они осознали, что разделяли одни и те же эмоции. Внезапно Минхо придвинул Джисона ближе, будто стремясь слиться с ним в одно целое. Блаженная истома окутала их тела, и вместе они предавались объятиям на берегу болотистого водоема, наслаждаясь созерцанием звездного неба. В объятиях Минхо Джисон чувствовал себя защищенно, словно в их теплой и темной хижине, обогреваемой ночами лишь светом звезд, ярким пламенем печи и их страстью. Когда улегся ураган внутри, а тело остыло, Джисон вместе с Минхо перебрался в хижину, а утром, разложив чувства по полочкам, они вместе покинули свой дом. Они отправились за душевным спокойствием, единением с природой и бесконечной счастливой жизнью в новом месте, которое смогут назвать домом.