Правильно

Чонгук странный. Так Тэхён подумал о нем в их самую первую встречу, когда пересек порог офиса и его встретило несколько пар одинаково уставших карих глаз. Тусклый свет мониторов неровными тенями ложился на их кожу, невыгодно подчеркивая все недостатки лица. Позвонки сгорбленных спин упирались в стулья, клацали мышки. Тарахтели системные блоки, стучали клавиши клавиатуры. Так вот, Чонгук тогда выглядел странным, потому что был единственным, кто в этой убей-меня атмосфере, казался ненастоящим. Слишком красивым. Почти идеальным: темные густые брови, острая линия челюсти, чуть поджатые губы. Глаза у него были большие, почему-то слишком серьезные, но не уставшие. Скорее сосредоточенные. Ровный тон смуглой кожи, часы на крупном запястье, и их железная бляшка цокнула по столу, стоило руке отодвинуть мышку. Он казался вылепленным из мрамора, действительно искусственным. Тени на его лице лежали ровными мазками, выгодно очерчивали высокие скулы и ровную линию выпрямленных губ, свет от монитора бликовал в черных зрачках, небрежно уложенные пряди обрамляли высокий лоб. В ушах покачивались серьги, кажется, в такт клацанья мышки. Тэхён невольно пошатнулся, стоило Чонгуку поднять на него взгляд. Такой пронизывающий, изучающий, очень темный. Тогда по коже пробежала дрожь от невольного сравнения этих глаз с бездной. На ее дне, наверное, одичавшее зверье обгладывало кости разбившихся неудачников. Чонгук странный, потому что прошелся взглядом буквально от носков начищенных до блеска туфель Тэхёна до всегда чуть топорщившихся на макушке волосинок. Возможно, последние его немного развеселили, оттого он и улыбнулся одним уголком губ, скорее даже усмехнулся, кивая головой на рабочее место Тэхёна. Он же представился начальником отдела, он же познакомил с коллективом, он же водил по всем этажам, рассказывая о компании, он же зачем-то в конце их импровизированной экскурсии сказал: — У тебя глаза такие красивые, — и прищурился, считывая реакцию, — напуганные только. Не бойся, тут никто не кусается, пока сам не попросишь. Честно говоря, Тэхён до сих пор не знает, как должен был тогда отреагировать. Поблагодарить? Смутиться? Разозлиться? Как он должен был отреагировать, чтобы не доводить до того… до чего они дошли?.. Тогда Тэхён скорее растерялся. Поджал губы, невольно нахмурившись. Кивнул. Про себя подумал, что у Чонгука тоже глаза красивые. Темные, почему-то опасные, с каким-то угрожающим отблеском хитрости на дне зрачков. Чонгук оказался довольно строгим, но понимающим начальником. Никогда не орал, выслушивал все оправдания, некоторые даже принимал, мог спокойно отпустить пораньше, если очень нужно было, но никогда не позволял переходить тонкую грань уважения и дружеских отношений. Никто не обращался просто «Чонгук», никто не смел хлопнуть его по плечу, рассмеяться, никто не смел просто просиживать рабочее время в телефоне, и в целом все трудолюбиво работали, изредка перекидываясь парой фраз. Тэхёна это даже более чем устраивало. Ему не нужно было душить себя галстуками, не нужно было держать идеально прямую спину и дергаться на каждое слово, опасаясь, что его прибьют за малейшую ошибку. После рассказов одногруппников его отдел действительно превзошел все ожидания. Возможно, именно поэтому он расслабился. Именно поэтому сейчас глядит в эти самые бездны, дрожащими пальцами из последних сил держась за выступ, чтобы не сорваться вниз. Возможно, именно поэтому так гулко глотает собственное сердце и совсем не может найти подходящих слов. Потому что расслабился. Потому что Чонгук странный. Он странный в хорошем смысле слова. Практичный, честный, даже прямолинейный. В его словах трудно найти двойное дно, кажется, он даже не знает, что такое намеки. Возможно, Тэхёна этой прямолинейностью так сильно выбило из колеи. В их обществе не принято афишировать свою ориентацию, в случае если она любая другая, кроме как не традиционная. Честно говоря, Тэхён всего-то пару раз в жизни общался с геями, и те были вполне себе адекватными, так что никаких особо негативных мыслей на счет нетрадиционной ориентации Тэхён не имел. А еще в принципе не думал, что ему может встретиться представитель таковой на работе. То есть Чонгук. Тэхён даже не особо помнит, как точно об этом узнал. То ли Чонгук как-то обмолвился, что ходил на свидание с парнем, то ли просто подслушал разговоры из курилки, это и неважно. Важно то, что на прямой вопрос Тэхёна, тот поднял взгляд, недоуменно выгибая бровь: — Да. Это проблема? — Нет. Нет, это действительно не проблема, потому что у Тэхёна нет предубеждений на счет ориентации. Ему так казалось по крайней мере. Ему в целом все равно, кто там с кем целуется, трахается, ему над ними свечу не держать. Оттого это и не проблема. Он сказал об этом Чонгуку на обеденном перерыве — они вообще все обеденные перерывы в какой-то момент начали проводить вместе. С легкой подачи Чонгука на самом деле, но тогда Тэхён не понимал этого. Все казалось нормальным, потому что Тэхён — самый молодой сотрудник в их отделе, а с Чонгуком у него разница всего в три года, что удивило при первом же личном разговоре. Связи — как выяснилось потом. У Чонгука отец там кто-то очень крутой сверху, оттого ему и не сложно было поставить сына на руководящую позицию в его двадцать пять. И никто ему за это ничего не сделает, ведь кто пойдет против главных? Только отважные безумцы. Тем более что Чонгук со своей должностью справлялся даже слишком хорошо для своего возраста. Он много рассказывал о себе. О том, что любит по утрам бегать, что ему нравятся рубашки и пиджаки, что у него есть пес, а еще сестра Чеён, но свою собаку он любит больше. Чонгук казался забавным в этой своей ипостаси, когда морщил лоб, грозно щелкая палочками, и вполголоса рассказывал, как, цитата: «Эта маленькая срань всегда, когда съедает еду, оставляет пустой салатник в холодильнике», — конец цитаты. Тэхён думал, что Чеён гораздо более активная, чем Чонгук, болтливая, шебутная, и последний, говоря о ней все так же вполголоса, улыбался глазами. В сравнении с первым днем Чонгук через два месяца начал казаться более мягким, чем Тэхён представлял себе изначально. У него есть стесанные углы, к которым Тэхён спокойно притерся, багаж историй, которые Чонгук всегда рассказывал приглушенно, медленно, размеренно. Он точно знал, в какой момент нужно повысить голос, в какой понизить, с какой интонацией проговаривать слова, когда стоит сделать паузу, а когда наоборот ускориться. Честно говоря, Тэхён заслушивался. Возможно, это вторая причина, почему все привело в ту точку, где черные бездны напротив, руки по бокам от вжавшихся в перила бедер, а взгляд опаляет кожу нетерпением. Тэхён не знал, что Чонгук умеет быть таким. Через три месяца начало казаться привычным, что он единственный, кто в отделе обращается к Чонгуку неформально. Не казалось странным, что Чонгук его подвозит, что изредка даже забирает с утра на работу, потому что «ему по пути». Когда Тэхён случайно узнал настоящий адрес Чонгука, то понял, что им ни хрена не по пути, и этот факт поднял странную волну в душе. Тэхён эту волну проигнорировал. Когда собирается цунами, вода всегда медленно отходит от берегов, и это верный признак, что пора спасаться, но Тэхён из той толпы глупцов, что бросаются вслед за уходящей водой, чтобы получше рассмотреть морское дно. Сейчас его накрывает сверху, а бежать уже поздно. Остается только жмуриться и надеяться, что ему удастся выплыть из этого кошмара. Через четыре месяца Чонгук снова вернулся к теме глаз, когда сказал: — Они как два уголька. Ты так смотришь, что аж дух захватывает. Тэхён ничего не ответил, только скомкал салфетку и шутливо бросил ее Чонгуку в лицо. Засмущался. Ему не нравится смущаться рядом с Чонгуком, потому что это не совсем нормально: смущаться человека своего пола. Такие мысли задавились еще только на корню, и, пока Тэхён усердно топтался, Чонгук склонил голову, откинувшись на спинку стула, сложил руки на груди. Его взгляд оставил на коже странное, щекочущее ощущение, и Тэхён передернул плечами, старательно отводя глаза в сторону. Смущаться Чонгука казалось еще более странным, чем сам Чонгук в первую их встречу. Через пять месяцев в привычку вошло проводить друг с другом выходные. Чонгук — хороший друг. Он внимательный слушатель, обходительный, идеал хёна. Таких показывают в дорамах по телевизору: и на помощь придет, и пожурит, когда надо, и приобнимет, если плохо. Тэхёну было не плохо, а просто прохладно, когда Чонгук приобнял его впервые. Тогда он еще прижал свою ладонь к носу, нахмурился. После снял с себя пиджак и накинул Тэхёну на плечи. Его парфюм потом преследовал до самого вечера и щекотал рецепторы легкими нотками цитруса, чего-то свежего, даже спиртового, такого присущего мужским парфюмам. Мерещился запах порошка, бумаг, офиса, но это только потом дошло, что это в офисе ему мерещился Чонгук. Он обходительный, даже добрый, ужасно внимательный и вечно спокойный. С ним было одновременно легко и ужасно сложно, потому что: — Ты, когда жуешь, губы вытягиваешь трубочкой, — Чонгук сказал это с легкой улыбкой, отвечая на вопросительный взгляд Тэхёна, — это мило. Тэхён чудом не подавился пирожным. С трудом проглотил его, выпрямил спину. Есть внезапно больше совсем не хотелось, а легкие почему-то полыхали. Даже дышать тяжело было, и сердце пульсировало глубоко под ребрами, аж противно. — Ты был бы парнем мечты, — как-то раз сказал ему Тэхён, когда Чонгук в очередной раз открыл перед ним дверь. — Такой всегда… — щелкнул пальцами, пытаясь подобрать слово, — заботливый? Со всеми. Двери вот открываешь. — Со всеми? — Чонгук хмыкнул. Положил ладонь между лопаток, чуть подтолкнул, направил даже. Ему тяжело не поддаться. Чонгук никогда не давит, но Тэхён ловит себя на мысли, что ему тяжело отказать. Тяжело сказать: «Прекрати, мне не нравится», — как минимум потому, что Чонгук никогда не пересекал грань. Его максимум — немного подразнить, а потом наблюдать за реакцией с легкой улыбкой и хитрым отблеском в антрацитовых глазах. Чонгук, оказывается, знает, что такое намеки, но Тэхён осознает это слишком поздно. Как и осознает то, что сам Тэхён эти намеки совершенно не умеет различать. К заботе Чонгука пришлось привыкать. Тэхён сам из тех, кто тоже всегда будет заботиться о младших, о девушках — особенно. Он трепетный, может, и не слишком общительный, но достаточно чуткий. Чонгук часто говорил, что у Тэхёна теплый взгляд. — Особенно на солнце, — вскинул голову, чуть щурясь, — когда на радужку лучи попадают, то становятся похожи на топленый шоколад, — перевел взгляд на Тэхёна с легкой улыбкой. — Держись подальше от моей сестры, если не хочешь лишиться глаз. С Чеён Тэхён познакомился случайно, когда не совсем по собственной воле попал домой к Чонгуку. Чонгук тогда хромал на одну ногу, потому что умудрился поскользнуться, чуть-чуть не дойдя до машины, а Тэхёну пришлось это лицезреть. Честно говоря, он тогда так перепугался, будто это он сам навернулся, а не Чонгук. Пришлось везти его домой, а потом неловко здороваться с открывшей дверь девушкой лет восемнадцати. Они с Чонгуком были поразительно похожи и одновременно совсем нет. Взгляд зацепился за одинаковые родинки под губой, за такие же чуть прищуренные, с темной хитринкой глаза и даже шрамик на щеке у них одинаковый был! Чонгук, с его слов, получил этот шрам в детстве, когда неудачно покатался на велосипеде, а Чеён пропахала лицом дверную ручку, когда не успела вовремя затормозить. Тэхён пошутил, что не знает, кто из них больше лох, когда бережно обматывал ногу Чонгуку эластичным бинтом. Последний смотрел сверху вниз, едва выглядывая из-за пузатой кружки с горячим шоколадом, улыбался одними уголками губ. Его взгляд пробирал до дрожи в такие моменты. Слишком… внимательный, наверное? Чеён тоже смотрела внимательно, даже восторженно, когда села на стул рядом с Чонгуком и уперлась локтями в колени, подпирая подбородок ладонями. — Вы такой… вау. Очень красивый. Тэхён тогда устало улыбнулся, не поднимая взгляд, потому что точно знал, что иначе окажется под прицелом сразу двух Чонов в этой квартире, а это внезапно взбудоражило. Не взгляд Чеён — Чонгука. Последний надавил ей пальцем в переносицу, отчего она чуть накренилась на стуле назад. — Его посадят, — прокомментировал. — Да что?.. Тэхён-оппа просто очень красивый. И все. Мне сказать нельзя? — Тебе нельзя. В общем-то Тэхён немного задумался тогда о словах Чонгука, о его жестах, действиях. Чонгук казался ему бесконечно добрым, но немного необщительным. Немного холодным, но оттого и теплым, заботливым. Идеальным хёном. Тэхён не много задумался тогда и о своих словах, жестах, действиях. Их общение строилось на доверии, на разговорах, они гуляли, часто выбирались куда-то вдвоем, и это нормально. Так ему казалось. Это сейчас Тэхён задумывается о своих же поступках, а тогда скорее просто поддавался порыву, склоняясь над столом Чонгука и взволнованно хмуря брови. — Хён? Ты себя плохо чувствуешь? Лоб у него был не горячим, а взгляд внезапно — обжигающим. Чонгук смотрел на него из-под ресниц, а в его зрачках клубилась антрацитовая муть, от которой невольно бежала дрожь по коже. Губы пересыхали, пересыхало горло, пересыхали глаза. Надо было моргнуть, а Тэхён только падал глубже на дно этой черноты, а потом вдруг пришел в себя, суетливо убрал ладонь, поставил стакан кофе на стол. То немного пролилось, сам стаканчик неустойчиво задрожал, а Чонгук поймал его своей ладонью, когда положил ее поверх пальцев Тэхёна, чуть сжал. Кофе казался не таким горячим, как это прикосновение. — Все в порядке, — мягко ответил. Его глаза снова улыбались, — спасибо. Тэхён не знал, почему так нервничает, когда кинул отрывистое: — Не переусердствуй, пожалуйста. Это надо было говорить тогда себе. Никак не Чонгуку. У Чонгука диагноз — трудоголик, он работает как робот все пять дней в неделю, а потом выключает систему ровно на два дня. Иногда его упорство пугало до жути, особенно когда Тэхён, собираясь домой, видел его упершийся в монитор взгляд, напряженную линию челюсти. Нуна за соседним столом шепотом сказала, что это сейчас Чонгук стал работать намного меньше. Если честно, Тэхён и тогда не особо задумался над ее словами. Общение с Чонгуком казалось ему океаном. Бескрайним, широким, как выяснилось, опасным. Порой несло по спокойным волнам, и Тэхён много смеялся, много улыбался, позволял себе шутливо шлепнуть ладонью по плечу, позволял закатить глаза, заворчать, сморщиться. Он ни с кем себе не позволял быть свободным, а с Чонгуком хотелось. С Чонгуком было приятно до покалывания в кончиках пальцев, и иногда у Тэхёна у самого дух захватывало, когда этот дух попадал под прицел антрацитового взгляда, под острие улыбки. Они у Чонгука всегда были как будто чуть больше знающие, немного хитрые, но по-доброму. Он часто откидывался на спинку стула и из-под ресниц наблюдал, как Тэхён что-то ворчливо рассказывал об аджосси с этажа выше, что вечно жалуется на шум. Иногда Чонгук позволял себе поправить волосы. Не себе поправить — Тэхёну, и не сбиться в этот момент с рассказа было довольно трудно. Вот в такие моменты волны совсем не казались спокойными. В некоторые моменты Тэхёну казалось, что его уже давно перевернуло и утянуло на дно. Что он задыхался, а Чонгук приобнимал его за талию со спины, наклонялся к самому уху, и в этот момент было тяжело разобрать слова. Их не было слышно от стука сердца, а Чонгук отстранялся, заглядывал в глаза с прежней, вечно присущей ему хитринкой, даже смешливостью, когда интересовался все ли в порядке. На шестой месяц Тэхён понял, что ни черта не в порядке. На шестой месяц Чонгук кажется ему огромной, опасно надвигающейся волной. Больше цунами. Такая накроет всю земную кору, смоет города, потушит вулканы, утопит леса и сольется с реками. Тэхёна трясло, когда Чонгук наматывал ему свой шарф на шею. Трясло, когда приносил стаканчик кофе. Трясло, когда в ноздри забивался давно уже выученный аромат парфюма. Он теперь кажется тяжелым, грузно набивающимся в легкие, мокротой оседающим в бронхах. От него кружится голова и приливает к щекам жар, от него действительно трудно дышать, и Тэхён распахивает губы, жадно глотая воздух, а Чонгук теснит его ближе к ограждению, когда почти шепотом признается ему в любви. В любви, понимаете? Тихо, с внимательным взглядом из-под ресниц, а Тэхён мысленно умирает от трех заветных и крепче прижимается к единственному удерживающиему его от падения с кручи заборчику. Обернешься, а за спиной пропасть, вспышки фар проносящихся по дороге глубоко внизу машин, блики магазинных вывесок, маленькие точки торопящихся домой людей. Возможно, Чонгук притащил его сюда, чтобы скинуть вниз, чтобы кости Тэхёна тоже обглодало одичавшее зверье. — Я не гей, — это срывается с губ в панике. Легкой дрожи. Тэхён никогда не спрашивал и не обращал внимания, а Чонгук никогда не говорил, но проблема в том, что между ними никогда не было дружбы. Самая большая ошибка Тэхёна. Самое его грандиозное заблуждение и разочарование. Чонгук как будто даже не удивляется, даже не дергается, все еще удерживает в импровизированной клетке по бокам от вжавшихся в ограду бедер. Рассматривает лицо Тэхёна. Ложь ищет? Тэхён не лжет. Тэхён вжимается поясницей в железное ограждение за спиной так, что даже больно, и трясется на выдохе. В нос снова забивается тяжелый парфюм, в зрачки закрадываются внимательные Чонгука, и голова только сильнее кружится, легкие окольцовывает железным обручом и сдавливает. Щеки вспыхивают от стыда, от противного ощущения предвкушения, от дрожи во вцепившихся в железную балку пальцев. Мизинец невольно задевает горячую ладонь Чонгука, и хочется сгореть на месте от этого ощущения. Хочется сгореть от того, как выразительно Чонгук выгибает бровь, как сильнее пролегает складка поперек переносицы. Он склоняется ближе, и Тэхён захлебывается воздухом. — Мне страшно, — это наполовину честное признание. Тэхёну действительно страшно, до подкашивающихся коленкок страшно. Только страшный тут вовсе не Чонгук. Чонгук до подкашивающихся коленок красивый в это мгновение, всегда таким был, но сейчас от его расползающегося зрачка присыхает язык к нёбу и дрожит голос. От страха дрожит. Тэхён себя боится. — Не из-за меня страшно, — Чонгук ровно отбивает. Залезает в голову, мысли ворошит, вчитывается. Вытаскивает всю подноготную. Возможно, за полгода действительно так изучил Тэхёна, что прочитать его легче, чем щелкнуть пальцами. Глядит внимательно, даже чересчур, всматривается. Замирает на том расстоянии, когда уже сводит с ума, но недостаточно, чтобы потерять рассудок окончательно. — Чего ты так боишься? — Это неправильно, — на выдохе. — Кто сказал? — это почти насмешка, — Ты сам в это веришь? — Да. Да, и это проблема. Тэхён хмуро сталкивается с почти острым в это мгновение взглядом Чонгука, уверенный в своих словах. Да, черт возьми. Это неправильно. Не-пра-виль-но. Чонгук опускает руки. Сам открывает свою клетку, кажется, даже отзывает волны, только чуть дергает уголками губ, внезапно теплея взглядом. Даже не обижается, хотя его только что, считай, бракованным назвали. — Хорошо, — только соглашается. — Я тебя не держу. Беги. Это читается в потеплевшей тьме напротив, это набатом бьет в мыслях, а ноги вопреки прирастают к земле. Ноги вопреки совсем не бегут, только немного подкашиваются. Тэхён ненавидит себя в это мгновение. За слабость ненавидит, за всю ситуацию, за то, что позволил Чонгуку думать о нем как-то не так, неправильно. Ненавидит, что просто не может сдвинуться с места. Убежать. От Чонгука хочется задохнуться, от его взгляда, от его рук, теперь придерживающих за талию. — Ну и что ты стоишь, глупый? — сам выдыхает это тяжело. Хмурится. Хочется попросить его отойти, либо оттолкнуть самостоятельно, а пальцы почему-то наоборот цепляются за рубашку, комкают ее, стискивают. Кажется, если Чонгук сейчас действительно отойдет, Тэхён рухнет в пропасть. Хочется еще зажмуриться, потом открыть глаза — и уже дома, никаких ограждений, признаний в любви и Чонгука. Ни его губ напротив так близко, что дыхание щекочет кожу, ни его ладоней, таких жарких, что огонь ползет по коже и проникает внутрь, вспыхивая под ребрами настоящим пожаром. Хочется взять и вытереть, как ластиком, когда трешь лист, трешь-трешь, до дыры натираешь, чтобы не было никаких: «Я сейчас все испорчу», — от Чонгука. Чтобы не было его смирившегося взгляда, его сжавших плечи чуть сильнее обычного ладоней. Ему, возможно, тоже было страшно в то мгновение, когда он на кон ставил все их общение, когда проговаривал по буковке, будто заклинание, будто страшное проклятие обязательно на латыни. Я л ю б л ю т е б я. Вот так тремя словами можно воскресить человека, а можно скинуть в бездну. И Чонгук действительно все испортил. Знал, что испортит, но все равно открыл рот, а из горла по буквам, как камнями по голове: «Я л ю б…». Хочется действительно просто исчезнуть, отмотать время, а Тэхён вместо того, чтобы бежать без оглядки, зачем-то смотрит в ответ, широко распахнув глаза. Неуверенно смотрит, и Чонгук все же прикрывает свои, качает головой. Его шепот сливается с ветром, забиваясь в уши, оглушает, заставляет вспыхнуть всем телом, как спичка, и прогореть дотла, чтобы потом рассыпаться пеплом. — Сам себя не понимаешь, — это то ли вывод, то ли сожаление. Тэхён не совсем понимает, что именно Чонгук имеет в виду, но даже не успевает об этом подумать. Единственное, что Тэхён успевает, это разве что дернуться и судорожно втянуть в легкие воздуха. А потом Чонгук его целует. Ни спрашивая, ни предупреждая, просто сокращает оставшиеся жалкие миллиметры между ними, прижимается к губам, сам же выдыхает то ли тяжело, то ли облегченно. И становится пусто. Становится странно, но до дрожи в коленях приятно, и Тэхён сам отчаянно жмурится, подается напротив. Выключает голову. Она сама отключается, перегревшаяся, отпускает вожжи, и Тэхён все-таки катится на своей колеснице, катится, срывается в бездну. Там, в бездне, на подхвате горячие ладони, поскользившие по ребрам, чтобы обжечь сквозь рубашку, такие же горячие губы и ледяной, хлещущий по щекам ветер. От него же закладывает уши, пока Чонгук целует Тэхёна на смотровой площадке небоскреба. До дрожи в коленях целует. Грязно, мокро, неправильно. Небеса содрогаются в это мгновение. Раскатистый рев грома бежит дрожью по трепыхающимся тучам, обрушивается на землю рыданием, плотной стеной дождя. Ледяной стеной дождя. Тэхёна трясет под этим дождем, трясет даже губы, которые он судорожно размыкает, бездумно отклоняясь назад, чтобы упасть уже, вероятно, в эту бездну за спиной. Чонгук все равно не дает. Крепче смыкает пальцы, впивается ими в ребра, упасть не дает. А ощущение, что Тэхён все равно разбился. Холод пробегает кусачими поцелуями от кончиков пальцев до полыхающего лица. Ни черта не отрезвляет. Капли почти больно царапают кожу, прокрадываются за ворот, стекают по вспыхнувшим скулам, а потом Чонгук стирает их горячей ладонью, и его дыхание, опалившее губы, ощущается как спичка, кинутая в канистру с бензином. Тэхён воспламеняется, а горько плачущие небеса не справляются. Потушить не получается. Возможно, от этого тучи так грозно рокочут, возможно, от этого дождь так больно царапается. Тэхён бы тоже заплакал, но ему даже на вдох не хватает сил, поэтому пусть небеса глядят на него и рыдают. Тоже за него. Из-за него, из-за этого непотребства, из-за всего того неправильного, что происходит прямо в этот момент, когда Чонгук оттаскивает его подальше от края и мажет губами по заледеневшей коже. Жарко и холодно. Ужасно приятно. Последняя мысль как отрезвляющая пощечина. И Чонгук отшатывается от Тэхёна, шумно втягивая воздух носом. Отшатывается, поддавшись напору ударившихся в грудь ладоней, вскидывает свои. Его взгляд в ночи сливается с небом, а губы красные, потерявшие контуры, блестят, когда Тэхён растерянно цепляется за них взглядом. К горлу подкатывает ком. — Тэхён- — Не подходи, — хриплое. Хочется выкашлять из себя глупое возбуждение, хочется в это мгновение и правда слететь с крыши. Как же стыдно. Как же грязно. Неправильно. Ненормально. Тэхён не такой. Пусть каждый будет каким хочет, а Тэхён не такой. Чонгук и не подходит. Замирает в нескольких шагах, напряженно следит за Тэхёном. Тот дергано отшатывается от ограды. Делает пару неустойчивых шагов в сторону. Гулко сглатывает. На Чонгука смотреть страшно, но его взгляд все равно ощущается как окутавшая кожу мгла, холодная, забирающаяся под одежду, чтобы пустить стаи мурашек. Хочется помыться. Надо домой. Домой, поспать, подумать. Забыть. — Так нельзя, — на выдохе. — Это неправильно. Это грязно. Это- И слова заканчиваются. Взгляд пересекается с абсолютно спокойным, даже уверенным, но встревоженным Чонгука, и становится горько. Липкое чувство беспомощности цепляется за голень и ползет по телу выше, чтобы обнять всеми конечностями со спины. Тэхён срывается на бег. Чонгук его не останавливает. Ноги запинаются, путаются друг о друга, руки судорожно шарят по карманам, экран размывается, совсем не реагирует на ледяные подушечки пальцев, капли дождя прожимают не те кнопки, будто пытаются отправить Тэхёна сразу в ад. Там ему самое место. Такси приезжает не сразу, и Тэхён ждет его под навесом, плотно стискивая зубы, чтобы не трещали так сильно. Плотно обнимает себя руками, чтобы и те не дрожали так сильно. Под пиджаком раскаленная кожа, но от этого ни черта не тепло. Мокрая рубашка липнет, обплепляет, притягивая к земле, пиджак на плечах ощущается валуном, оттого и так тяжело. Дышать почти невозможно. Еще тяжелее становится, когда из подъезда буквально парой минут позднее выходит Чонгук. Ловит заметавшийся взгляд Тэхёна своим абсурдно спокойным, отрешенным даже. Грустным, и от этого больно ломаются ребра, впиваясь в легкие. — Это неправильно, — шепчет себе под нос. Своим сломанным ребрам, своему гулко колотящемуся сердцу. Шаг, второй. Чонгук держит дистанцию, замирая на длине вытянутой руки. Поджимает губы. — Ты заболеешь. И это последнее, что слышит Тэхён, прежде чем прыгнуть в салон затормозившего у дороги такси. Тяжелое, встревоженное «ты заболеешь». Не заболеет он. Не заболеет! Его слова кажутся роковыми. Тем самым вирусом, что влетает через носовые пазухи, проникает в организм и там разносится заразой по телу. Есть ли от нее вообще лекарство? Какие необратимые последствия настигнут Тэхёна? Как вытравить ее из тела? Ключ не хочет попадать в замочную скважину, стена шатается под навалившимся на нее плечом. Так шатало Тэхёна, пока он сжимал ладонями колени на заднем сиденье салона такси. Взгляд водителя то и дело хмуро перехватывался в зеркале заднего вида, а потом так же хмуро переводился на дорогу, на залитое дождем окно. Может, он просто тоже видел размазанную по коже Тэхёна грязь? Оттого и так хмурился? Коридор квартиры встречает его полумраком и раскатами грома за окном. Разбросанной по полу обувью. Собирался в спешке, вот и оставил все как есть: неправильно, не на своих местах. Душу тоже сдвинул, та теперь мучается, рвется в своему месту, а то уже все — занято. Один ботинок остается истекать дождем на коврике у двери, второй шлепается на пол где-то в коридоре, щелкает замок, беззвучно распахивается дверь, на простыне остаются два круглых следа от мокрых коленей, лицо падает в подушку и тоже наверняка там отпечатывается. «Ты заболеешь», — набатом в висках, тяжелым ударом молота по хрупкой черепушке, и Тэхён разлетается на постели, плотно зарываясь носом в подушку. Борется с жаром, но тот все равно охватывает конечности до дрожи, до мерзкого озноба, до стукающихся друг о друга зубов. Челка неприятно липнет ко лбу, грудь поднимается с трудом, но легко падает, опускается, выталкивая воздух, пальцы дрожат, цепляясь за простыни, а Тэхён по ним мечется. Сгорает-сгорает-сгорает. Сам не замечает, как проваливается в сон. Сон у него жидкий, противный, как когда совсем поверхностный, можно сказать просто дремота, и ты слышишь все, что происходит вокруг, но ленишься открыть глаза, рот, сказать хоть слово. Тэхёну не с кем разговаривать, а молниям и буре за окном отвечать он не намерен. Сон у него жидкий, противный, от него хочется отделаться, хочется проснуться, а Тэхён только глубже падает и пытается убежать. Убежать не получается, как бывает всякий раз, когда рядом с ним Чонгук. Чонгук тоже есть в этих снах. Его фигура менее эфемерная, склоняется ближе в тот самый первый день в душном коридоре с желтоватым светом ламп и грязными стеклами окон и шепчет почти интимно. — У тебя глаза такие красивые… Чонгук совсем не эфемерный, он почти реальный в это мгновение, и ощущения в теле мерзкие, грязные, неправильные, волнующие. Лицо горит в это мгновение, жар душит горло, когда Тэхён пытается справиться с собственным телом, когда пытается не реагировать так, когда пытается не думать о том, что комплимент от мужчины его настолько взволновал. Пространство вокруг сыплется, плавает в дымке, варится в жиже из моментов, заткнутых куда-то в уголок души, чтобы не думать о них. Но проблема в том, что в реальности ты можешь сколько угодно не думать и просто закрывать глаза, а во сне каждый твой взгляд и жест догонит тебя и бросит в лицо твоими же воспоминаниями. Чонгук, кажется, сам над ним смеется, когда, привычно придержав дверь и совсем не наигранно удивившись, поправляет: — Нет, Тэхён, я такой заботливый далеко не со всеми. Тэхён пытается от него убежать, пытается закрыть уши руками, сжаться, исчезнуть, но потом его же ладони ласково обхватывает все еще ни черта не эфемерный Чонгук, чтобы снова вкрадчиво повторить: — Только с тобой. И снова та же реакция. Снова кровь к голове, снова уходит из-под ног пол, поддерживающая ладонь Чонгука на лопатках ощущается легко, нежно, но от нее дышать только тяжелее. Тэхён мотает головой изо всех сил, яростно пытаясь с себя ее ощущение сбросить, чтобы не дрожать так сильно, не задыхаться, чтобы не ощущать мурашки и не бояться, что это все так ужасно. Ужасно неправильно. Ужасно неправильно покачиваться на стуле все в той же мутной дымке, рассеянно следить за отблесками света за стеклом, за игрой лучей на еще пока не скомканной салфетке и совсем краем глаза рассматривать обернувшиеся вокруг чашки пальцы. Разводы татуировок на этих пальцах внезапно слишком привлекательные, особенно когда те же пальцы так же оборачиваются вокруг дрогнувшего запястья Тэхёна в попытке обратить на себя внимание. — Они как два уголька. Ты так смотришь, что аж дух захватывает. Салфетка комкается, но даже не ощущается в потяжелевшей ладони. Летит в лицо, но растворяется в дымке чуть-чуть не достигнув цели, а Чонгук все так же улыбается, перегибается через стол, когда сплетается своим черным, тоже как угольки, взглядом, и его улыбка грязью липнет коже. Спина Тэхёна липнет к стулу. Дыхание — к стенкам горла. Пальцы обжигаются о ладони Чонгука, во рту сухо, в голове — тяжело, безмысленно, только сердце стучит-стучит-стучит. Приятно стучит. От этого приятно хочется оттереться мочалкой до крови. Хочется искусать себе губы, чтобы они сомкнулись уже наконец, но Тэхён тогда добивает себя окончательно, когда бросает: — А твои как бездны. Чем дольше смотришь, тем больше тонешь, — и бросается в нее сам. Падает, задыхается, вокруг — чернота, утонул все-таки в глазах Чонгука, оттого и мечется по простыням, пытаясь снять с себя липкое ощущение дремоты, проснуться пытаясь, чтобы убежать уже от этого всего потаенного, спрятанного глубоко-глубоко, на дне глаз Чонгука, которые вновь глядят слишком внимательно, пока губы слишком вкрадчиво шепчут: — Ты, когда жуешь, губы вытягиваешь трубочкой. Это мило. «Это не мило», — хочется возразить. Это грязно, неправильно, мерзко. Но эти слова не срываются с губ. С них ничего не срывается, только сам Тэхён в очередной раз падает в пучину собственных переживаний и тонет там, беспомощно вытягивая руки к поверхности. Чонгук его за ладони не ловит. Ему, возможно, нет дела до этих переживаний, оттого он и стирает кончиком пальца оставшийся на уголке губ крем, внимательно следит. За чем следит? За Тэхёном? Не надо за ним следить, не надо-не надо-не надо. Оставьте его в покое и дайте ему уже наконец отмыться. Дайте восстановить дыхание, поймать сбежавшее сердце, отцепить себя от стула и перестать краснеть как девица на первом свидании. Они даже не на свидании! Нет! Нет! Он, кажется, даже кричит это в подушку, потом сипит настрадавшимися легкими — истлели все, а запах парфюма вновь щекочет рецепторы, тяжелый пиджак притягивает в земле, действительно становится тепло, жарко даже. А потом Чонгук поправляет воротник, снова нарушает личное пространство, и у Тэхёна совсем нет сил, чтобы отстраниться. Чтобы поднять голову — навалом. Сцепиться взглядами, своими пальцами промять плечи напротив, жадно задышать. Чонгук тогда ничего не делает, только смотрит-смотрит, говорит, что Тэхён пьян, и собирается везти домой. Тэхён на утро себе тоже говорит, что был пьян, а потом кидает это воспоминание в коробочку таких же глубоко запрятанных и вновь забывает. Вспоминает, только когда вокруг шеи удавкой оборачивается шарф, не его шарф — Чонгука, когда плотный аромат парфюма вновь щекочет рецепторы даже во сне, когда на щеках, замерзших, красных на морозе и вспыхнувших от смущения, ладони. Эти ладони пытаются согреть, но Тэхён снова не согревается, а сразу вспыхивает и сразу весь. Глядит в бездны напротив, вытягиваясь всем телом, а Чонгук просто греет ему щеки ладонями, и подушечки его пальцев оглаживают кожу настолько бережно, что в пору рассыпаться как снег, шапкой оседающий на макушках обоих. В свете фонарей все равно темно, и все из-за глаз Чонгука. Либо, возможно, это просто у Тэхёна в глазах темнеет, в горле привычный ком, а улицы переодеты в ночь, только снег, белый-белый, кружится в воздухе и оседает на коже, тут же растворяясь в капли талой воды. Тяжелый зимний вечер падает в вереницу дней и теряется в нем за ненадобностью, за пустым страхом вспомнить что-то гораздо более важное, вновь ощутить, как те же самые горячие подушечки пальцев скользили по контуру губ, как вымученно и осторожно Чонгук прижимался носом к виску Тэхёна, все так же согревая ладонями полыхающее лицо, как щекотал шею плотный шарф, как тяжело и судорожно дышал Тэхён, вцепившись пальцами в полы своего пальто. Так же тяжело и судорожно он дышал каждый раз, когда Чонгук оказывался слишком близко. Боялся, наверное. Это Чонгуку страх незнаком, он вообще ничего на свете не боится. Его слова — патока, всегда срываются с кончика языка как смертельный, но самый сладкий яд. Тэхён травится им и умирает, а потом Чонгук склоняется к его лицу, прикрывая себя ладонью от света, разглядывает глаза, улыбается: — Особенно на солнце. Когда на радужку лучи попадают, то становятся похожи на топленый шоколад. Забавно, что слова Чонгука для Тэхёна — ядовитая сладость. Не сахар — что-то гораздо более опасное, грязное, но оттого и притягательное, а Чонгук видит сладость в глазах Тэхёна. Видит, пытается коснуться, даже вытягивает руку, чтобы скользнуть пальцем по линии роста нижних ресниц. Тэхён по инерции прикрывает глаз, а Чонгук хмыкает. Над кем смеется? Наверное, над Тэхёном смеется, на его совсем не к месту реакциями, над судорожным выдохом, тоже не к месту сорвавшимся с губ. — Держись подальше от моей сестры, если не хочешь лишиться глаз. Лучше бы от себя сказал подальше держаться. Но Чонгук так не говорит, никогда бы не сказал. В его жестах всегда было что-то на грани с благоговением, вымученной нежностью, диким желанием коснуться и страхом, что Тэхён действительно упадет, а подняться уже не сможет. В последние дни он всегда падает, сердцем особенно. Оно в грудной клетке всегда мечется, такова его роль, но с Чонгуком — совсем по другому. Не мягким стуком, а как птичка в клетке: трепыхается, хлюпает клапанами, пытается качать кровь, но та все равно стынет в жилах каждый раз, когда их взгляды встречаются. — Все в порядке. Спасибо. Мягко говорит Чонгук, забирая свой шатающийся стаканчик с кофе, пока его пальцы ползут по дрогнувшему запястью, заползают под ткань рукава, чтобы бережно огладить выпирающую косточку, спуститься ниже, раскрыть безропотно сдавшуюся ладонь и провести по линии жизни. Она у Тэхёна, вероятно, очень короткая, вот Чонгук и пытается ее дорисовать, а, по ощущениям, только стирает ее, укрощает. Под себя эту линию подгибает, оборачивает вокруг собственных запястий и потом дергает как за вожжи. — Не переусердствуй, пожалуйста. Тэхён действительно бросает это взволнованно, отрывисто, но речь же вовсе не о работе — о Чонгуке, о его пальцах на запястье под рукавом рубашки, что конкретно в это мгновение вжимаются подушечками в скачущий пульс, в его взгляде, темном, внимательном, чуть прищуренном, всегда бесконечно теплом. Тэхён под ним одновременно нежится и умирает. Разлагается, когда взгляд вновь падает на монитор, на бесконечные строки с цифрами, уже скачущими от скуки по страницам, когда пальцы все же отпускают. Только сжимают напоследок, переплетаются с дрожащими Тэхёна, успокоить пытаются, действительно приучить, приручить, укротить, наверное. У Чонгука хорошо получалось, но, к сожалению, этим пальцам не под силу залезть в голову и так же мягко обернуться вокруг мыслей, не под силу и их успокоить своим растапливающим самые крупные ледники взглядом, отогреть улыбкой. У Тэхёна в одиночку не получается, одному страшно, а не думать об этом внезапно легко. Не думать, забывать, действительно стирать из памяти, как грязь мочалкой с тела в душе, находить тысячу оправданий, чтобы не признавать, как сильно Тэхён Чонгука… А сейчас не получается — всплывает на поверхность вспышками, взглядами, касаниями, собственное сердце слишком сильно шумит в ушах, на коже ожоги от этих самых касаний, все никак зажить не могут. Вся постель грязная, а Тэхён, апогей этой грязи на влажных простынях, задыхается и плотнее кутается в одеяло. Так же плотно он, окруженный мутной дымкой грез, кутает голень Чонгука в бинт. Плотной стеной бегут мурашки по шее, стоит пальцам коснуться подбородка, поднять его выше, стоит взглядам снова пересечься. У Чонгука сверху — задумчивый, слегка прищуренный, бесконечно нежный, настолько, что вновь хочется засунуть себя целиком в душ и тереться о стенки в надежде оставить ошметки своего испачканного тела на холодной плитке. А потом эти же пальцы осторожно заправляют за ухо прядь, чертят линию на щеке, ее же касается дыхание, и Чеён шумно ахает, говоря, что Тэхён красивый. Тэхён горит ушами с того самого момента, как Чонгук невозмутимо отстранился, с того самого момента, как его шебутная сестра залетела на кухню, с того самого момента, как уселась на стул и все что-то щебечет-щебечет. Тэхён не слышит, что она щебечет. Тэхён очень хочет смыть себя с пола этой кухни и больше никогда не смотреть Чонгуку в глаза. Никогда не ощущать желание. Чего он хотел? Чтобы Чонгук его поцеловал? Нет! — Нет! Нет, и воздух поступает в легкие внезапно не спертый, голова отрывается от подушки, а глаза сильно жмурятся в попытке убежать от солнечного света. — Нет, — на выдохе. Пальцы стискивают простыню, со лба падает и шлепается на пол что-то неприятно мокрое и холодное. — Тэхён? В дверном проеме внезапно мама. Внезапно встревоженная, и через мгновение она уже у кровати, судорожно трогает лоб, что-то бормочет под нос, ощупывает. Что происходит? — Ты как себя чувствуешь, милый? Жар вроде спал, — говорит сама себе. — Ну слава богу, — выдыхает с облегчением. Тэхён растерянно смотрит на валик мокрой тряпки на полу, на переодетую и уже пропитавшуюся потом футболку. На стиснувшие простынь пальцы. Их он отцепляет медленно, неверяще. — Мам, а ты что тут?.. Она смотрит хмуро и недовольно в то мгновение, когда отстраняется. Когда убирает Тэхёну волосы за уши, снова прислоняется ко лбу, но уже губами. Видимо, все еще боится, что жар все-таки не спал. А он и не спал, только его губами не почувствуешь: он внутри. Пожирает легкие, щекочет пламенными язычками сердце — тяжело делать вид, что все нормально. — Ты трубку не брал. Я решила приехать проверить тебя, а ты лежишь мокрый в бреду. Видимо, как домой зашел, в кровать упал, так и больше не вставал. Сутки бредил, нельзя же так, Тэхён. За здоровьем своим следить надо. «Ты заболеешь…» На затылке шевелятся волосы. Будто действительно проклял. — Ты себя сейчас нормально чувствуешь? Горло болит? Кушать хочешь? Воды? Тебе надо лекарства выпить, но для этого надо сначала что-нибудь- — Сутки? — Тэхён морщится, перебивая. Сутки… Боже, его, наверное, уже просто уволили за эти сутки. — Может, больше, — мама со вздохом присаживается рядом на постель. — Я только вчера приехала, а ты лежишь на кровати в мокрой одежде и все бормочешь что-то, — кладет свою ладонь, сухую, морщинистую, поверх ладони Тэхёна. — Все время Чонгука звал, метался по кровати. Вы пору- — Нет! Вдоль позвоночника водопадом льется холод, пронизывающий такой, аж больно. Тэхён почти подлетает на кровати. — Нет, мам, нет! Я не- Слова тоже льются как этот холод. Какие-то жалкие оправдания, стыд топит лицо краской, руки жалко трясутся, губы тоже, и мама тоже смотрит с жалостью. Один Тэхён на себя — с отвращением. — Тише-тише, ты чего так разволновался? — ее голос по снисходительному успокаивающий. — Все хорошо. Ну звал ты Чонгука, и ничего страшного. Вы же так близки, это неудивительно. — Нет! — Нет, не близки? — она удивленно выгибает брови. — Я думала, вы друзья. Друзья… мысли вытекают из головы как воздух из проткнутого иглой шарика. Медленно и со свистом. Тэхён оседает на кровати. Друзья… да. — Друзья, — повторяет. — Да, друзья. Просто друзья. Чем больше он себе это повторит, тем правильнее это будет ощущаться. «Я сейчас все испорчу». — Ну и что ты тогда так разволновался? Звал и звал, все же нормально. «Я люблю тебя». — Да, мы просто друзья. Были, наверное. Но об этом Тэхён угрюмо молчит, вжимая себя спиной в спинку кровати. Слова ощущаются на языке тоже грязно. Как будто он их с Чонгуком только больше пачкает этим самым неубедительным «друзья». Мама тоже замолкает. Глядит внимательно, как будто даже становится серьезнее. Молчит. Волнуется? Наверное, да. Тэхён же сутки с жаром провалялся, какая мать не станет переживать? Чонгук тут вообще не при чем. — Милый, — ее ладонь вновь ложится поверх стиснувшей простынь Тэхёна. Этот жест кажется странным, как спусковой крючок, контрольный выстрел. Тэхён снова дергается, вскидывая зашуганный взгляд, — все хорошо? Ее слова почему-то осторожные. Тэхён сравнивает их с поступью по болотной топи. Сначала палка, потом стопа, и все равно никакой гарантии, что не утонешь. С Чонгуком он так же общался и, видимо, все равно утонул. — Д-да, да, мам, — отрывистое. — Все нормально. Я нормальный. Я здоров, мне лучше, правда. Просто хочу помыться. — Я и не говорила, что ты ненормальный, — ее брови сходятся на переносице, а уголки губ грустно опускаются. И молчит. Тэхён тоже молчит, только дышит глубоко и шумно, на грани истерики. Пальцы подрагивают, когда он стирает ими пот с лица, когда цепляется за мокрую футболку, стягивает ее, когда перехватывает серьезный взгляд матери своим воспаленным. У него опухоль в сердце просто, и она распространяется по телу метастазами, Чонгука просит. Вырезать надо, мыться и выскабливать его из тела. — Милый, — и снова эта осторожность. С такой осторожностью Чонгук начинал их последний диалог, тот, что на крыше, с которой Тэхён полетел головой вниз, — о чем бы ты ни думал, я всегда буду на твоей стороне. И никогда тебя не осужу. От этих слов к горлу подкатывает тошнота. Тэхён морщится от нее, сглатывает, замотав головой. О чем она говорит? Что она подумала? Нет! Все не так! — Нет-нет, это неправильно, ты все не так поняла, я не- — Спокойно, Тэхён, — ее ладонь мягко гладит предплечье, — не паникуй. Все хорошо, слышишь? Ты не сделал ничего плохого. Не сделал, да. Он просто грязный. Неправильный. Ей не понять. — Нет! Ты неправильно поняла, — бормочет, отстраняясь от ласково протянутых к нему рук. — Я, я просто, у меня на работе проблемы, да. Я просто… разволновался, мам, все в порядке. — Тэхён, — так она разговаривала с ним в далеком детстве, когда он пытался придумать тысячу и одну маленькую ложь, чтобы скрыть свою оплошность, — в том, что тебе нравится мужчина нет ничего плохого. Неправильного. Ее слова как удар молотом по наковальне. И становится страшно. Если… если даже мама поняла, подумала об этом, подумала о Тэхёне так, то что тогда подумал о нем Чонгук? Становится грустно, особенно за себя грустно, и слезы подкатывают почему-то к горлу. Будто они сейчас вместо слов из Тэхёна польются солью, но он давит их и давится, истерично всхлипывая. Всегда хорошо, пока ты избегаешь прямых слов, пока говоришь окольными путями, пока идешь двусмысленными словами, подбираешь синонимы, чтобы как можно больше завуалировать, а потом «тебе нравится мужчина» и «нет ничего плохого», а ты задыхаешься. Грязь на теле ощущается особенно толстым слоем в то мгновение, когда ты невольно, но хочешь этим словам поддаться. — Ты неправильно поняла, — эти слова выходят вместе со слезами. А мама тянется к нему, что-то бормочет, но ее перебивает звонок в дверь, и на него дергаются все в этой квартире. Тэхён — особенно. — Тэхён, — ее голос почему-то извиняющийся, — Чонгук тебе звонил. Я ему сказала, что ты заболел, и он хотел тебя навестить- — Нет, — Тэхён это шепчет. Широко распахивает глаза, сглатывая слезы. Мог бы — попятился бы назад, да только давно уже уперся спиной в кровать. — Я не знаю, как стоит правильно поступить, — и снова горечь с сожалением в голосе. — Не знаю, что между вами произошло, и думаю, что вам стоит поговорить. Не обязательно сейчас. Тэхён, — она встревоженно хмурится, — если хочешь, я скажу ему уйти. Я не знала… обо всем этом, когда сказала, что он может тебя навестить. — Ты все не так поняла, — эти слова срываются бездумно. — Все не так. Пожалуйста, просто поверьте ему. Если все вокруг будут верить, ему самому будет легче себя убедить. Пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста. — Тэхён. — Нет, ты ошибаешься. Я не такой, — слезы размазываются по щекам. — Пусть приходит. Это не из-за него, ясно? Чонгук не причем, я не такой, мам, слышишь? Она устало выдыхает. Чонгук тоже так выдыхал на крыше, тоже, видимо, не знал, как бороться. Клин клином вышибать? Не получилось. Тэхёну никак не надо, чтобы получилось, просто оставьте его в покое. Просто дайте ему убедить себя в том, что никакой Чонгук ему- — Тэхён? Не нужен. Мама оставляет его вот так: со слезами, липкими разводами растекшимися по лицу, расклеившимся сердцем, и в Тэхёна стреляет страшной мыслью, что он своими руками его расклеивает, этими вот слезами. Но эта мысль тоже страшная, как страшные и слова матери уже в дверях: «Моя любовь к тебе никак не изменится, кем бы ты ни был, Тэхён. И если ты так плачешь только из-за предрассудков, то перестань. Не разбивай себе сердце. А если я и правда что-то не так поняла, то хорошо. Мне главное, чтобы ты был в порядке, остальное — мелочи». Они — на поражение. Они застревают в горле, и Тэхён не давится ими только потому, что пугается до того сильно, что забывает дышать в принципе, а Чонгук уже перешагивает порог комнаты, уже идет к кровати, уже садится рядом и выглядит при этом как самый настоящий кошмар. Кошмарно красивый, настолько, что хочется выплюнуть ему в ладони свое снова предательски застучавшее сердце. Чонгук ничего не говорит. Садится рядом, снова в глаза заглядывает. Всегда так делает, все пытается в Тэхёне что-то высмотреть, хотел бы Тэхён хоть раз тоже в них со стороны заглянуть и понять, что в них такого, что Чонгук ни черта не пугается, а только примагничивается ближе каждый чертов раз. — Плакал. Это даже не вопрос. Оно и понятно, у Тэхёна все еще блестят ресницы, наверное, все еще сухо стягивает кожу солью, все еще где-то в горле булькает подступающая истерика. Ладонь Чонгука тянется вперед, но не касается. Замирает на таком жалком расстоянии, что впору сойти с ума. Ты либо коснись, либо перестань дразнить этими недокасаниями. Тэхён думает, что его просто сейчас разорвет. Что он все-таки вымоет себя до костей, но перед этим бросится в самую пучину своей грязи, чтобы потом ни о чем не жалеть. Последняя мысль — страшная. Хочется поддаться, хочется, чтобы Чонгук исчез и больше никогда не появлялся, но последнее пугает даже больше, чем тот факт, что Тэхён может быть каким-то не таким, грязным, неправильным. «Не разбивай себе сердце», — устало просит его мать, а Тэхён на ее слова грустно хмурит брови и не знает, как перестать. — Говорил же, что заболеешь. Не говорил — хочется возразить. Хочется заорать, что о таких последствиях Чонгук не предупреждал, но теперь уже поздно. Теперь уже метастазы по всему телу, теперь сердце не свое, в легких пожар, на коже грязь, и ее снова хочется отмыть. — Я не знаю, как тебе помочь, — Чонгук опускает голову, и в этом жесте столько тяжести, что Тэхён сам невольно поникает. — Не знаю зачем пришел. Боюсь, что от этого сделаю только хуже, но я не могу по-другому, — на выдохе, — забирать свои слова обратно не стану. И все равно пришел бы, даже если бы ты погнал бы меня с порога обратно. Я переживаю. Вот в чем проблема. Чонгук переживает. Сразу за двоих, видимо, переживает. Это нормально, когда любимый человек болеет, когда ему плохо, когда он мечется — переживать. Чонгук не повторяет страшные «я тебя люблю», но во всем его виде, в его словах, в его смирении столько любви, что Тэхён все-таки давится слезами. — Я не могу. — Я ничего и не прошу, — покорное. — Сам виноват, нечего было к тебе лезть. Знал, что так будет, — со скупым смешком, — и все равно полез. Не мог по-другому. Ты просто- Какой? Тэхён не слышит окончание фразы, Чонгук ее себе прячет, когда говорит куда-то в сторону, хмуро сведя брови к переносице, когда опускает все же свою ладонь, точнее кончики пальцев, касается кожи, и от этого снова ощущение, будто его изваляли в грязи. Не от пальцев на щеке ощущение, а от того, как на самом деле это приятно. Ужасно приятно. Хочется еще-еще-еще, так, что хоть выть и лезть на стенку начинай. «Не разбивай себе сердце», — вновь просит усталым голосом мама, а Тэхён давится слезами, когда подается навстречу руке. Совсем невесомо притирается к ней щекой. — Это неправильно, — с ужасом. — Ты правда так думаешь? — Чонгук спрашивает это шепотом. Глядит сквозь ресницы, весь напряженный, натянутый, Тэхён чувствует как дрожат его замершие на щеке пальцы. — Я не хочу так думать, — страшное признание. Эти самые дрожащие пальцы осторожно вытирают слезы, и Тэхёну больно от того, сколько нежности в этом прикосновении. Больно от мысли, что для кого-то — для него тоже — этот жест может казаться грязным. Разве может нежность быть грязной? Разве можно в этом увидеть что-то плохое? — Я бы мог многое тебе сказать, — у Чонгука спокойный голос, совсем тихий, смирившийся. С какой-то надрывной болью, будто рана, у которой вечно срывают только успевшую чуть окрепнуть корку. — О том, что это просто предрассудки, что это не неправильно, что это не грязно, что у любви нет пола. Мог бы привести тысячу аргументов, — его руки касаются слишком бережно, будто одно неверное слово, и Тэхён действительно рассыплется на этих простынях, окончательно и безвозвратно. Притягивают к груди, прижимают, крепко прижимают, чтобы пропустить пальцы сквозь взлохмаченные влажные у корней волосы, чтобы выдохнуть на ухо шепотом свою боль. Ему же тоже больно, не один Тэхён страдает, но почему-то в такие моменты всегда больше думается только о себе. Один Чонгук о них двоих думал, и от этой мысли тяжело до сбитого, шумного дыхания из самой груди. Снова истерика на подходе. — Но ты не станешь меня слушать, — с горечью. — Ты и так все это знаешь. Кажется, будто если Тэхён сейчас не схватится крепче, не прижмется ближе, что-то действительно разрушится. Возможно, он и правда упадет, разобьется, и собирать его будет уже не из чего — все распластается на дне взволнованных глаз Чонгука. Свои Тэхён прячет у него на плече, прикрывает дрожащие ресницы, молча заливает слезами рубашку. Чонгук, кажется, прямо с работы примчался. Большой начальник, важная шишка, все ему можно, а сейчас сидит и трясется рядом, боится, конечно боится, но все равно сидит, приговора, видимо, ждет. Тэхён не хочет его выносить. — Я потный и грязный, — других слов не находится. — Это последнее, что будет меня волновать, когда у меня есть возможность обнять тебя. Вот так просто, понимаете? Тэхён думает, что он грязный во всех смыслах этого слова, что неправильный, что его чувства отвратительные, что само их существование — ошибка, а Чонгук просто обнимает его, и в нем в этот момент столько любви, что кажется кощунством называть все это грязью. Разве грязь — это не похоть? Почему грязным называют все то нежное, что может существовать между двумя людьми, неважно какого они пола? Почему Чонгук сейчас касается его так, будто нет ничего ценнее на свете, а Тэхён считает себя от этого грязным? От того, что Чонгук его любит? От того, что Тэхён любит его в ответ? Последняя мысль — тоже выстрелом. Тэхён от нее дергается, весь дергается, и Чонгук моментально разжимает объятия, отстраняется. В его взгляде в этот момент вина, а Тэхён чувствует себя виноватым вдвойне, когда думает, что действительно разбивает сердце. Не только себе — Чонгуку тоже. Почему, когда его спрашивают: что сильнее любовь или предрассудки, он всегда выбирает первое, а сам… От себя тошно. — Прости, — и становится еще более тошно от слов Чонгука. — Я уйду, — обещающим тоном. — Если тебе будет легче, то переведу тебя в другой отдел. Больше не потревожу, — а сам жмурится от этих слов. — Только не плачь. И как после этого можно думать о том, что Тэхён какой-то неправильный? А он на самом деле и правда неправильный. Никакой нормальный человек не будет наступать себе на горло, чтобы что? Угодить обществу? — И зачем ты только?.. — нос хлюпает, неприятно заложенный. Глаза почти слипаются от слез. — Не говори так. Ты не можешь. — Что не могу? — Теперь просто уйти. Когда уже всю душу перешил и сердце разворотил. Это просто нечестно. — Если тебе так будет лучше, могу. — Прекрати. Тэхён хмурится. Стирает слезы с щек, трет глаза почти до боли, до сухого жжения на радужке. Злится. На себя злится в первую очередь. Чонгук сам отнимает его руки от лица, придвигается ближе, опять высматривает что-то. Надежду, наверное. — Я не знаю, как понимать твои слова, — обреченно признается. — Я тоже, — на выдохе, — не знаю. Мне страшно. — Я знаю. — Будет страшнее, если ты уйдешь, — еще более страшное признание. — Я люблю тебя, — голое откровение, грязью оседающее на стенках горла. Оно вылетает тяжело. Страшно тяжело, будто его цепляли на валуны и тянули обратно в связки, лишь бы не вырвалось. У Тэхёна все же выхаркнулось. Тишина становится буквально осязаемой. У Чонгука черный взгляд, внимательный, оседающий на коже каким-то неуловимо щекочущим чувством, приятным чувством, и сердце вошкается в груди, не может найти себе место. Возможно, потому что оно в руках Чонгука, но Тэхён все боится его отдать. А вдруг безвозвратно заберут? — Ты даешь мне надежду, — предупреждает. — Дарю, — Тэхён шмыгает носом, — возврату не подлежит. Пользуйтесь бережно, соблюдайте инструкции, и, авось, с этого вырастет что-то дельное. С тобой я бы мог справиться со всеми предрассудками, только будь рядом и люби, пожалуйста. Так я сказать не могу, потому что мне все еще страшно. Потому что эти слова еще грязью оседают на кончике языка, но с тобой, мне кажется, я бы смог справиться со всеми своими самыми страшными мыслями. Чонгуку и не нужно слышать эти слова. Что-то же он все-таки во взгляде Тэхёна видит? Может, и правда мысли читает. Очень хочется, чтобы да. Чтобы хотя бы в это мгновение. — Я тебя поцелую, — это он говорит, когда замирает прямо перед испуганно поджавшимися губами. Страшно ответить, а еще, оказывается, страшнее, что его все-таки не поцелуют. — Рад, что в этот раз ты решил предупредить, — нервное. — Я заражусь от тебя, — это Чонгук сокровенно, с каким-то грустным, вымученным смешком шепчет в висок, когда пускает свои ладони гулять по затылку, по напряженным плечам, спускаться по позвонкам к пояснице, прижимая ближе, пока сердца не стукнутся друг о друга сквозь грудные клетки, — заболею и буду валяться в бреду. Звать тебя, — как это делал ты. Тэхёну невыносимо жарко думать о том, что Чонгук догадался. Или знает. От матери знает? Да какая разница откуда? — И ты придешь ко мне, пока я буду весь потный и вонючий, будешь разрываться от незнания, как тебе поступить, и от желания сделать все возможное, чтобы мне полегчало, чтобы я был счастлив, чтобы не страдал и не мучился, — Тэхён, может, это и не ощутит, но здесь на самом деле и не о нем речь — о Чонгуке, его чувствах. От них жарко, от них хочется сбежать на другой конец планеты, а еще больше хочется, чтобы Чонгук его, такого больного, потного и грязного, все-таки поцеловал. Может, Тэхён — просто эгоист? — Все еще не против, чтобы я тебя поцеловал? Теперь, видимо, всеми ногами и руками за. — Мне все еще страшно, — сокровенным шепотом, — но ты целуй. И Чонгук целует. Бережно, ласково, совсем нежно, на остатках растрепанного от собственных переживаний сердца, как не целуют тех, кто безразличен, и уж тем более не грязно. Вот как себя ощущает Тэхён, пока Чонгук чертит на его скулах слова любви и совсем не боится заболеть. Совсем не грязно. Грязь — это о предрассудках. Любви она не касается. Поэтому Тэхён будет ее отмывать, любовь свою от всей грязи отмывать. И в моменте, когда губы Чонгука прислоняются к снова нагревающемуся — далеко не от температуры — лбу в самом бережном жесте из всех, Тэхён думает, что у него получится. Что даже самое страшное, грязное и неправильное будет оставаться позади, если Чонгук всегда будет так: быть рядом, обнимать, целовать. И любить. Не смотря ни на какие предрассудки, любить. А Тэхён будет любить его в ответ. И это единственное, что действительно правильно.