После колледжа

Я помню, что Чонгук постоянно морщил нос и много улыбался. Одно из последних и ярких воспоминаний было таким: мы лежали на лужайке посреди парка в Вустервиле, вокруг ртов были крошки от слоек с вишней, а в лицо палило солнце, из-за чего Чонгука я почти не видел. Касаясь друг друга плечом, мы болтали о завтрашней алгебре и о том, когда уже решимся бросить колледж и уехать в самый глухой район Манхэттена. Чон любил виниловые пластинки, Марлона Брандо и Кристен Стюарт. Он редко пил кофе, не ел овсяные хлопья и предпочитал с утра курить косяк, чтобы легче было отсиживать пары. Он, как и я, поступил в колледж, абсолютно не зная, что он хочет делать потом. Конечно, в то время казалось, что стоит нам выпуститься, так начнется настоящая жизнь, насыщенная, беззаботная. Я часто оставался у него в комнатке в общежитии, делил узкую кровать и смятую подушку, которую давно нужно было поменять: на ней можно заметить капли чая, блёстки и остатки клея. Чон всегда громко сопел и спал только на спине, а я всегда засыпал позже него и был прибит к стенке, корчась на боку в попытке принять удобную позу. До конца до сих пор не знаю, зачем к нему так часто приходил ночевать. Не то чтобы я боялся спать в одиночку; просто заметил, что, слушая сопение Чона, засыпаю быстрее. На его подушке мне всегда снились сны. А в своей комнате я чувствовал скуку и реальность. Наши разговоры обычно касались либо предметов колледжа, либо яркого будущего. Мы представляли, как вот-вот покорим мир и станем богачами. По вечерам мы смотрели детективы по Нетфликсу, жевали попкорн и складывали на салфетку твердые остатки зёрен. Однажды мы посреди ночи пошли за пивом, но никто не продавал, видно сочтя, что оно нам не так нужно, как прошлым алкашам, которые только что вышли с брынчащим пакетом. Тогда Чонгук предложил залезть к Мэттью в комнату и залезть в его маленький холодильник: у него всегда могла затеряться пара банок светлого. Мы добежали, как преступники, скрываясь, обратно до общежития. Мэттью не повезло: в его комнату можно было легко залезть из-за забора. Затем две банки пива были у Чона в руках, когда он слишком громко спрыгнул вниз, напугав местную кошку. Судя по стуку о землю, когда мы откроем, алкоголь брызнет нам в лица с шипением. Я быстро потянулся к Чонгуку, промазал и поцеловал в подбородок. Тут же отпрянул, стушевался, даже немного ударился плечом о забор. Не потому, что Чон меня ударил — я сам себя оттолкнул. Чонгук смотрел на меня спокойно, безэмоционально. Ему не было неприятно, но и сказать, что он жаждал поцелуя со мной, нельзя. Наверное, в тот момент его больше волновало пиво и ноющая от боли нога. Сам не знаю, что на меня нашло. Я же понимал, что мы вот-вот выпускаемся, зачем вдруг начинать всякие пустяки? Возможно, я думал, что потом всю жизнь буду жалеть, если его не поцелую. Я никогда не говорил Чонгуку, каким спасением он для меня был. Как каждый день, когда мы ели слойки и говорили об алгебре, планетах, насекомых и слонах был для меня самым счастливым именно благодаря Чону. Я знал, что нужно уметь быть счастливым самому по себе. Но я никогда не мог быть как та кошка. Которая сама по себе. Мне всегда хотелось к кому-нибудь примкнуть, прилечь, попросить ласки. Чонгук не то чтобы давал мне это. Я вообще не знаю, почему из всего кампуса он выбрал именно меня. Я носил странный рюкзак с ужасными потертыми значками, которые не подходили друг другу. Одна штанина у меня всегда задирались из-за того, что ноги у меня были разной длины. Весной и летом я постоянно страдал от аллергии и не выпускал из рук платки. Сам себя я считал весьма неприятным. И за время обучения в колледже я так и не подкатил к Тейлор или Джоанне, хотя это делали все парни с моего потока. И Чонгук тоже. Помню, как тошно мне было, когда Чон просил не приходить к нему ночевать. Я знал, что это из-за того, что приходила она. Джоанна или Тейлор. Какое-то время я пытался, — несмотря на то, что мы родились в разных странах, — найти с этими девушками сходства. Думал: и я, и Тейлор спим в кровате Чонгука. Там остается мой запах, под подушкой мои платки и иногда браслет, который я с утра забываю. Он колючий, с шипами, и я представлял, как шипы впиваются Тейлор в уши, когда Чонгук прижимает ее голову к постели, пока они трахаются. Я ненавидел Тейлор и Джоанну. Потому что они могли спокойно спать с Чонгуком, а если с ним спал я — это уже было странно. Мальчики не должны спать вместе. Потому что они либо переспят, либо однажды один перестанет приходить. А ведь это Чонгук впервые сказал: «Ты можешь остаться. Комната в конце коридора, а от тебя пивом несет».

Может, он ждал, что я первым на него…?

Не хочу об этом думать. Надоело представлять, что все могло быть иначе. После того моего неуклюжего детсадовского поцелуя мы продолжили разговор о сплит-системах. Но я не сдавался. Это было жалкое зрелище. Как я пытался сделать так, чтобы Чонгук захотел меня поцеловать. Я подкрашивал губы вазилином, расстегивал несколько пуговиц рубашки, бросал на него многозначительные взгляды, крепче обнимал, чаще ночевал. Но я знал, что если бы Чон хотел, он бы меня поцеловал. Так случилось однажды. Я был без вазилина, в слишком объемной куртке, стоял посреди дороги в тот момент, когда зимой впервые пошел снег. Стояла ночь, а мы с Чонгуком потерялись, когда он решил поискать местное кладбище. С его первого шага, сделанного ко мне, я почувствовал это намерение: зачем-то сделать меня счастливее. Чон приблизился, упираясь большим носом в ворот куртки, смотрел на меня серьезно и произнес: — Ты тогда устроил перфоманс странный. — Ты про что? — Про поцелуй, как от первоклассницы. Я фыркнул и раздраженно отвернулся. Неужели так сложно понять, как тяжело мне было вот так нелепо признаться, что у меня на него стоит? На человека, с которым я делюсь слойкой с абрикосом и с которым мы соревнуемся в громкости отрыжки после выпитой залпом газировки. Чонгук меня поцеловал. По-взрослому. Вот так, посреди дороги, где-то рядом или не рядом с кладбищем, сжимая мои замерзшие и красные щеки. Странно. Непривычно и почему-то неприятно. Словно все мои представления о поцелуе были преувеличенны, и оказалось, что Чонгук такой же, как и все. Страшно. Что я больше его не захочу, что он станет мне противен. Похоже, что Чонгук испугался того же, поэтому отпрянул, отойдя. Снег падал крупными хлопьями, оседая у него на очках. Линзы уже запотели, заслонялись снежинками, а он всё не снимал очки, продолжая смотреть на меня, не видя. Мне тогда показалось, что он больше не захочет меня видеть. Что ему неприятно на меня смотреть. Но Чонгук снял очки, протер линзы и подошел ближе. — Знаешь, на тебя приятнее смотреть глазами, а не через эту фигню, — указал Чон на очки и положил их в карман. — Мы не будем идти с тобой за руки, но я хочу, чтобы ты сегодня остался ночевать. — Если мы конечно дойдем до общаги. Ты хоть примерно знаешь, где мы? В комнату мы добрались только ближе к утру. Продрогшие, румяные, волосы взмокли — снег начал таять. Как чуть согрелись, Чонгук открыл пачку запрятанных чокопаев: — И ты их от меня скрывал! — обиделся я, отбирая пачку. Мне тогда досталось четыре штуки из шести. Я ел, с голоду раздражаясь, что не могу с первого раза открыть упаковку, а Чонгук на меня пристально смотрел, чуть улыбаясь. От этого взгляда я терялся, не зная, о чем он думает. — О чем ты думаешь? Чонгук пожал плечами, жуя чокопай. Он никогда не отвечал мне на этот вопрос. Почему-то его мысли всегда были чем-то сокровенным. Мы обсуждали всё, кроме его переживаний. Ни в ту ночь, ни в следующую мы так и не позволили себе большего, чем поцелуи. Несмотря на то, что я тогда лежал на его постели, шипы браслета упирались мне в ухо, а Чонгук слишком сильно делился со мной слюной, мы часто дышали и возбуждались, дальше мы не зашли. Видимо, для того, чтобы я теперь сидел и жалел об этом. Что несмотря на то, что я видел Чона в трусах, сам я его так и не раздел. Не погладил по-настоящему, не прикоснулся там, где мне всегда было нельзя. За три года я так себе этого и не позволил. Чонгук себе — тоже. Мы были странными друзьями с недоотношениями, потому что знали, что после выпуска разъедемся по разным городам; я буду держать отцовское ранчо, кожа станет сухой из-за песка и солнца, а Чон продолжит жить со своей мамой в Бруклине, ругаться с соседями-наркоманами и наконец купит себе ламбрадора. Так и получилось. Я давно потерял с ним связь, кажется, он сменил номер телефона. Сколько бы я ни пытался, бренча монетами, запихивая их в старый телефонный автомат, упрямо набирать привычные цифры, никто не брал трубку. Только вот я все еще помню о Чонгуке, как о том человеке, который скрасил будни моего пребывания в колледже. Если применять пафос: он, это то, что я помню о своей юности. Студент, который любил рок и джаз одновременно, который мечтал стать богачом, ночевать на Мальдивах, а затем лететь на выставку какого-нибудь художника в Испанию. Удалось ли ему? Видимо, я так никогда и не узнаю.