humility/humidity

Какаши всегда предполагал, что его жизнь была бы просто жалкой, если бы он родился и вырос в стране Водоворота. Родная ему земля Огня уже достаточно плоха, с её жарким, потным и липким летом, душной весной. Однако, осень и зима там прохладные и прекрасные. У Водоворота, лишенного прохладного горного воздуха, что овевал бы остальную часть страны, и со всей его влагой, тянущейся с моря, все сезоны жаркие и влажные с исключениями, которые ещё влажнее или ещё жарче. Какаши думает, что, если бы по какой-то несчастливой случайности он родился бы здесь, он бы сбежал не позже семи лет, отправился на поиски остатков клана Хатаке в горах и к черту все обязанности и ответственность. Но у сегодняшнего Какаши есть долг и ответственность, что вписаны в каждую клетку его тела, так что побег – абсолютно не вариант и влажный воздух продолжает прилипать к его коже и шелку его одежды, а он сам прижимается к стене борделя, спрятанного в глубинке улиц Водоворота. Что приятно в стране Огня, размышляет он, так это то, что там он может надеть на себя столько слоёв, сколько пожелает, покрывая всю кожу, за исключением кусочка лица, его запястий и пальцев. И это было бы нормально. Он мог бы сделать то же самое в Стране Ветра или Стране Снега. Даже в Стране Дождя. Какаши не считает себя ханжой, но ему не так комфортно в своей собственной коже, как некоторым людям, что носят лишь чуть больше эквивалента двух носков ткани на теле. Или, ещё хуже, что-то настолько обтягивающее, что показывает каждый изгиб их задницы. Ему нравятся хорошие брюки и толстовка — и маска, конечно, спасибо большое. Так что, справедливо будет сказать, что сейчас он не в своей тарелке. Вместо толстовки - дзюбан, дешевый потертый шелк и тонкая ткань, которой откровенно мало, чтобы скрыть изгибы его тела. Однако именно потеря маски создают у него ощущение настоящей наготы, и даже прозрачная вуаль, накинутая на его голову вместо любого неловкого макияжа, от которого он в итоге отказался, не дает ему почувствовать себя защищенным — хватит одного пристального взгляда клиента, чтобы увидеть шрам над его закрытым глазом и крепкие мышцы его шеи. Он надеется (необоснованно), что более активные юдзё дома, с их мягкими изгибами и красочными кимоно, отвлекут гостей достаточно, или, если они все равно найдут его привлекательным, что они проигнорируют его лицо и вместо этого будут смотреть лишь на серебряные украшения на его шее и запястьях (или просто развяжут пояс его свободно сидящего дзюбана и возьмут то, что им нужно). Какаши мало заботит то, что произойдет, когда он наконец получит то, что нужно ему, или же что произойдет на пути к тому, чтобы он это получил. А нужно ему имя бывшей ойран, теперь преступницы S-ранга, которую пытался выследить Минато, прежде чем она добралась до защиты врагов Листа. Он не станет заморачиваться с обыском офиса на верхнем этаже до утра, пока госпожа дома не уйдёт по делам на день. Он не в спешке на этой миссии, чтобы это было действительно необходимо, и, кроме того, погода Водоворота вовсе не помогает его желанию быстро двигаться. Он вполне доволен тем, что ждет здесь, под окном, обдуваемый этой жалкой имитацией прохладного ветерка, образующейся от воздуха втекающего внутрь, и порыва сквозняка от случайной двери, открывающейся на лестнице, изменяющей давление воздуха и всасывающей еще один порыв ветра. Совсем близко наверху — возможно, на втором этаже — еще один гость и юдзё прощаются, дверь снова открывается и Какаши закрывает глаза, когда пот на затылке обдувает рядом с его ожерельем. — Ты действительно услада для глаз, — говорит голос — не одного из гостей — и глаза Какаши (оба) резко открываются. Над ним и над новым голосом, гость и юдзё всё еще спускаются по лестнице со знакомым стуком деревянных сандалий. Не было никаких других порывов воздуха, никакого скрипа открывающейся или закрывающейся двери, так что либо этот новый голос ждал, незамеченный, все это время, либо он создал свою собственную, невозможную дверь. — Не думал, что когда я снова увижу тебя это будет здесь, - говорит он, а затем он проходит через лестничную клетку и садится на ту же скамейку, что и Какаши, так же легко, как будто он не был мертв последние полжизни Какаши. Какаши переключается на то, чтобы держать открытым только один глаз — глаз Обито. Плохое гендзюцу. Это должно быть плохое гендзюцу. — О, прекрати это, — говорит Обито. Теперь, несмотря на стремительно утекающую чакру, Какаши может еще лучше видеть темные волосы, вьющиеся у затылка и борозды шрамов, расширяющиеся спиралью от одинокого черного глаза. — Как будто ты никогда не слышал о том, как кто-то выжил после камнепада, хотя не должен был. — Если бы это и вправду был ты, — говорит Какаши, потому что он все еще не убежден, — ты бы вернулся. — Он делает паузу. — Насовсем. Домой. — Если бы я был собой, — подчёркивает Обито. — Но это больше не так. Потому что я, кажется, помню, что раньше у меня был друг, который теперь просто так уж случилось, мертв. Обито в чём-то прав — Какаши и не подумал бы, что снова увидит его здесь - что у него вообще будет этот трудный разговор в борделе в Водовороте, если только рай тоже не окажется борделем в Водовороте. Он думает, смутно, что, должно быть, он диссоциируется, возможно это побочный эффект от полевого переноса глаз или слишком много порно. Это бы объяснило галлюцинации в публичном доме Водоворота. Он закрывает глаз Обито и открывает свой собственный наклоняя голову. Обито все еще там. — Ну, и что сам Хатаке Какаши делает в притоне? — спрашивает Обито, выглядя, если он правильно понимает, позабавленным. — Для тебя наступили тяжелые времена? — Тише, — огрызается Какаши, потому что его — кто? — возможно, восстал из мертвых, но прежде всего миссия, прежде всего миссия, прежде всего миссия и нет никаких причин чтобы прямо сейчас миссия не была прежде всего, — Не раскрывай мое прикрытие. — Потому что это хорошее прикрытие. Он не носит маску. Он запоздало понимает, что это, должно быть, первый раз, когда Обито видит его без маски. Если это действительно он. Обито просто приподнимает одну бровь. Он никогда раньше не мог этого сделать, поднимал или сразу две, или ни одной, но Какаши думает, что, возможно, несколько тонн камней вполне могут сломать мышцу или две на лице. Эта бровь прямо над глазом, которого у него нет, и сейчас он прикрыт тонкой повязкой (что-то, что Какаши хотел бы иметь при себе прямо сейчас, если бы он не приложил столько усилий, чтобы казаться правдоподобно желанным на этой миссии). — А почему бы мне не сделать именно это? Ты выглядишь так, как будто замышляешь что-то нехорошее. — Могу сказать то же самое и о тебе. — Тебе следовало бы сказать то же самое обо мне, — говорит Обито и усмехается. Черт, он знает эту улыбку. Это был он, ясно как день. Момент осознания настигает Какаши, и он ёрзает на скамейке, игнорируя то, как дзюбан расходится на его коленях. — Обито, — говорит он тихо и торопливо. — Я... что ты здесь делаешь? Как ты меня нашёл? Как давно? И Обито моргает на него, явно не испытывая тех же чувств, что и Какаши — Нашел тебя? — спрашивает он. — Я зашел в бордель, и вот он ты. Едва ли я искал тебя. Он достает трубку (трубку!) и Какаши наблюдает за вспышкой катона, когда он ее зажигает, и подносит ко рту. — Какаши, — говорит он, и в голосе лишь толика тех эмоций, что когда-то были у Обито, — Не говори мне, что ты стал сентиментальным. Половина меня хочет убить тебя прямо сейчас, а другая — рассказать Мадам, кто ты на самом деле, просто чтобы испортить тебе день. — Хах, — усмехается он, пока Какаши смотрит на него изумленно, и затягивается из своей трубки, — Око за око, да? — Обито, —Какаши спрашивает снова, потому что он с трудом может в это поверить, и Обито спокойно встречает его взгляд. — Я не… пожалуйста, останься? На минуту? Где ты был? Обито смотрит на него, моргая долго и медленно. Остальная часть борделя растворяется для него — прохладный воздух из окна, хлопанье дверей на лестнице, звонок у входной двери, когда она открывается с частотой, которая намекает на ночной наплыв. Только дым трубки Учихи остается на периферии, завиваясь вокруг них, пока он ждет ответа Обито. — Сядь ко мне на колени, — говорит Обито. — И тогда я останусь ненадолго. И это цена за любопытство. Группа мужчин входит в двери, и один из них откровенно глазеет на Какаши, его глаза блуждают по разошедшимся краям дзюбана, босым ступням и непокрытым ногам. Какаши скрещивает колени вновь и подбирается ближе к Обито, незаинтересованный в том, чтобы отвлекаться сейчас. — Думаю, я пойду к вон той, — говорит Обито и указывает трубкой в сторону одной из девушек на другом конце комнаты - у неё длинные светлые волосы и тяжелый дымчатый макияж. — Она выглядит интересно. — Ладно! — огрызается Какаши и скользит Обито на колени; скамейка скрипит под ними. — Вот, я здесь. А ты научился настаивать, да? Обито тянет трубку в рот и глубоко затягивается, прежде чем убрать ее, обхватывает руками талию Какаши и приподнимает его выше по своим бёдрам. — Удивительно, чему можно научиться в пещере, — говорит он и струйки дыма сопровождают речь. — Я видел тебя, понимаешь? Я не мог двигаться некоторое время, но я мог наблюдать за тобой и Рин. Потом я наконец смог двигаться и добраться до вас двоих, но... ну. Я уже не хотел. Отстой, как же это невовремя случилось. — Отстой, — повторил Какаши. — Что ты имеешь в виду – «мог наблюдать за нами»? Твой шаринган на такое не способен. — Ты не знаешь, на что способны мои глаза, — огрызается Обито с нескрываемым раздражением, но затем берет себя в руки. — Впрочем, это нормально. Как он тебе? Ты часто его скрываешь, не так ли? — Его руки сжимают талию Какаши; тот ерзает, пытаясь устроиться поудобнее, потому что Обито слишком большой, чтобы просто встать на колени по обе стороны от него, и приходится сидеть на его бедрах и цепляться за его плечи, чтобы убедиться что он не соскользнёт. Но, по крайней мере, никто не встаёт и не приближается к ним, хотя Какаши не уверен, из-за того ли это, что он выглядит уже занятым, или Обито бросает предупреждающие взгляды на любого, кто проявляет интерес. — Он потребляет много чакры, — признает Какаши. — Как моя семья? — спрашивает Обито. — Держу пари, они не слишком довольны тобой. — Он касается вуали, накинутой на лицо Какаши, тянет ее, пока она не падает между ними. — Не могу поверить — я всё еще не могу поверить, что ты даже не показал мне своего лица, когда я умирал. Ты выглядишь… — он замолкает. — Я не думал об этом, — признается Какаши, чувствуя себя обнажённым перед ним. — Когда на мне маска, я не думаю о ней. Это как вторая кожа. Я бы показал, если бы ты спросил. — Я был не в том состоянии, чтобы спрашивать, — напоминает ему Обито. — Тогда на что я смотрю? — бросает Какаши, но Обито просто касается его челюсти, наклоняет голову так, чтобы он мог смотреть в трепещущий Шаринган в чужой глазнице. Вот так, он может яснее читать эмоции Обито: зависть, злость. Голод. Его рука движется и касается серебряных колец в ухе Какаши. — Это хорошая маскировка, — говорит он. — Как будто никакой маскировки вообще нет. И не было. — Как и у тебя, — указывает Какаши. Никто не ожидает увидеть Учиху Обито — поэтому они и не видят. Рука Обито перемещается дальше назад и пробирается сквозь беспорядок серебряных волос; другая крепче сжимает его поясницу. — Что ты делаешь, —Какаши задаётся вопросом, потому что он понимает желание прикоснуться к Обито, чтобы убедиться, что он настоящий. Необходимость чтобы их не беспокоили в борделе, чтобы выглядеть так, будто они здесь свои. Но вот это, это заходит дальше — по крайней мере, они могли бы просто перебраться в комнату, чтобы поговорить, оставаясь незамеченными. — Ты же не хочешь, чтобы тебя раскрыли, а? — спрашивает Обито, его глаза тёмные и не отрываются от места где-то под челюстью Какаши. Он проводит ладонью по затылку, где дзюбан свободен и образует манящую складку. — Что ты собирался делать? Если бы кто-то хотел тебя трахнуть? Какаши хмурит брови. — Я бы позволил им. — Так легко и просто, — Обито произносит ровно, а затем его рука скользит вниз к узлу на дзюбане, дергает его не изящно, но очень эффективно. — Обито! — шипит Какаши, приглушенно. — Какаши, — издевается тот. — Ты же не хочешь, чтобы тебя раскрыли, да? Какаши тут же проглатывает своё недовольство и Обито роняет пояс, и сдирает шелк с его кожи, бесцеремонно обнажая чужое тело, тогда как он сидит, раздвинув ноги на, всё еще очень теплых, коленях своего мертвого друга. — Ты хорошо выглядишь, — наконец роняет Обито, слова, вертевшиеся у него на языке с момента, когда он только увидел Какаши без маски. — Всегда хорошо выглядел. — Это что, — Какаши хрипит сквозь пересохшее горло. — Что-то вроде признания или как? Обито не отвечает, но дергает халат за плечи, стягивая их вниз, пока воротник не оказывается лишь чуть выше татуировки АНБУ, шея и ключицы Какаши обнажены, поблескивая серебром и потом. — У местной Мадам есть довольно неприятные знакомые, — небрежно произносит Обито. — Люди из Водоворота заботятся о своих. Вряд ли они будут довольны тем, что ты ошиваешься здесь. — Тогда не говори им, — едва выдыхает Какаши. — Не буду. Пока ты делаешь то, что я говорю, я не буду. — Обито проводит рукой по внешней стороне чужого бедра, под дзюбаном. Сжимает задницу Какаши; он подпрыгивает, стискивает зубы и вспоминает, что Обито видит его чертово лицо, видит, когда он краснеет, кривится и хмурится. — Кто-то тоже наслаждается этим и довольно сильно, — замечает Обито. Какаши не нужно смотреть вниз, чтобы знать, что его член твердеет, теплый и активный между его ног. — Прекрати, — он тихо рычит. — Это просто потому, что ты меня трогаешь. — Ну-ну. Сидение на коленях возбуждает тебя так сильно? — Он качает головой, откидывая прядь волос с глаза. — Никакого самообладания, а? Какаши собирается откусить ему голову, плевать на последствия, когда Обито скользит рукой вниз по его ягодицам, прижимает два пальца к кольцу мышц и они легко скользят внутрь; Какаши приглушенно стонет и обмякает на нём. — Так просто — повторяет Обито, дыша ему в ухо, и вытаскивает пальцы, только чтобы снова втолкнуть их внутрь. — Хорошо подготовился к пребыванию в борделе? Какаши проглатывает и первый ответ, и второй — оба не лестные. В итоге он просто отрицательно качает головой, прячась в изгибе шеи Обито. Тот трясётся слегка, словно смеется. — Тогда тебя подготовил кто-то другой? Ты наклонился, чтобы одна из девушек могла хорошенько смазать тебя и растянуть? — Отъебись, — выплевывает Какаши, извиваясь прочь от пальцев Обито, скручивающихся внутри. — Отъебись, Обито, клянусь, если ты здесь только для того, чтобы — Обито замирает, все еще внутри него, затем быстро поворачивает голову, чтобы зарыться носом в волосы Какаши. — Я тебе не друг, — произносит он легко и дружелюбно. — Я отступник, и я здесь, чтобы трахнуть кого-то, Какаши. Так что либо я трахну тебя, и ты позволишь мне, либо я пойду и скажу Мадам, что у нее в доме крыса. Потом мы сразимся, и я убью тебя. О, пожалуйста, из всех идиотских случайностей—Какаши вздрагивает всем телом, от низа, где Обито растянул его на своих пальцах, до верха, где чужой рот прокладывает поцелуи через копну его волос. Не друг, и Какаши, как он и сказал, понятия не имеет, что за возможности у глаз Обито. Обито снова начинает потирать пальцами внутри, и Какаши дергается, сворачиваясь словно прячась в раковину. — Хороший мальчик, — тихо бормочет Обито. Пальцы давят сильнее, тепло распространяется по его ногам и Какаши обвивает руками шею Обито. Он не осознает вовремя шелест, с которым Обито расстегивает свои штаны рукой, оставившей его бедро, а Обито затем вытаскивает руку, тянет его вперед, и, хотя Какаши извивается, но слишком поздно, потому что Обито поднимает его, примеряясь, и одним ловким движением тянет вниз, вставляя свой член внутрь Какаши, и вырвавшийся вопль заставляет его лицо гореть от стыда. Даже для Обито сила этого неожиданна; на его лице открытый, беззащитный взгляд, словно бы ему снова тринадцать. Какаши тяжело дышит, тело напряжено от растяжки, пока он пытается не быть напряженным, и руки Обито бегают вверх и вниз по его голым ребрам. Какаши хочет что-то выдать, но понимает, что сказать ему нечего, лишь намерение вырывается из него задыхающимся вздохом. — Я знал, что трахнуть тебя будет приятно, — говорит Обито блаженно. — Всегда и во всём хорош, да? — Это… не…, — пытается Какаши, мозги отказывают, перезапускаясь вновь и вновь, каждый раз, когда он думает о том, как член Обито внутри него. — Я… — Расслабься немного, а? — предлагает Обито. Его руки опускаются вниз, он притягивает Какаши ближе, прижимая его к своей груди. Трубка возвращается, и он снова закуривает. — Просто наслаждайся этим. Одна рука обвивает его спину — когда руки Обито стали такими большими? Раньше так не было. Дзюбан закрывает все что происходит внизу кроме румянца на его шее, что представлен для любого наблюдателя; только он и Обито могут видеть, как он плотно сидит на члене Обито, его собственный твёрдый и капающий, ударяется о его голый живот. — Обито, — скуляще просит он, поднимая оба глаза, чтобы поймать его взгляд. Но он не знает, что спросить — нет ничего, на что Обито бы уже не ответил. — Опусти голову, — подталкивает его Обито, а в глазах мелькает старая искорка юмора. — Я сохраню твой секрет. — И он снова подтягивает Какаши ближе, вдыхая дым из трубки вокруг них. Обито приятно пахнет. Ничего похожего на кровь, могильную грязь или крошащуюся пыль камней. Какаши, с колотящимся сердцем, не в силах взять себя в руки, смиряется с тем, чтобы уткнуться носом в бледную колонну чужого горла, которую он никогда больше не думал увидеть, и создать новые ассоциации с Обито в своей голове. В запахе есть намек на огонь, нет, пепел. Табак из трубки. Его волосы длиннее и падают волнами на уши и шею, и от них исходит запах травяного масла, когда Какаши удаётся прижаться достаточно близко. Он фыркает, чтобы убрать прядь волос с носа, и Обито вздрагивает и толкается бедрами в Какаши. — Нгх — черт, не надо, — паникует Какаши, кровь устремляется вниз, когда его член подпрыгивает и ударяется о живот. —Смирись, и веди себя хорошо, — бормочет Обито. Раскалённое чувство оседает между его ног и заставляет его жаждать большего, но Обито не делает ничего, возвращаясь к курению трубки или наблюдению за комнатой или чем он там занимается, в то время как Какаши чувствует, как его член пульсирует внутри него. Обито. Обито! Это ещё одна волна осознания: Обито вернулся, живой. Теплый, живой и невредимый под Какаши; под ним, внутри него и вокруг него. Какаши вздрагивает от этой мысли, и руки на его талии сжимаются крепче. Обито здесь, с ним, даже если он ведёт себя жестоко и холодно, ну, кто бы реагировал иначе на его месте? После опыта почти-смерти и нескольких лет любого ада, через который он прошел. Но он здесь, его грудь прижата к груди Какаши, его шея под губами Какаши, он так глубоко внутри него, что Какаши начинает верить, что Обито не умрёт, не оставит его больше. Всё его сознание полно Обито, и он не замечает другого приближающегося человека, пока тот не заговорит, и он подпрыгивает, и Обито прижимает его обратно к своему телу, толкает его голову обратно в изгиб своей шеи, и Какаши поддаётся. — Красивая штучка, — говорит мужчина, — у тебя глаз хорошо намётан. — Самое вежливое что я о нём слышал, — шутит Обито. Его глубокий голос выходит из груди прямо к Какаши. — Ее щёлка так же хороша, как и все остальное? Я бы взял её прокатиться, если так. Люблю серебряные волосы. Пальцы Обито скользят по голове Какаши, поглаживая его по голове и шее, играя с цепочкой его ожерелья. Он держит его так, словно это ошейник, держащий его прижатым близко. — Она застенчивая, — говорит он извиняющимся тоном. Ублюдок. — Действительно нежная девочка. Я отправлю ее к тебе, когда закончу, но потребовались определённые усилия, чтобы усадить ее ко мне на колени, я собираюсь придержать её ещё немного. — Достаточно справедливо, — смеется мужчина, и Какаши упирается пятками в икры Обито. Убедившись, что мужчина ушел, он заставляет себя поднять голову, чтобы посмотреть прямо на Обито. — Застенчивая? — шипит он. Обито ухмыляется и вращает бедрами, и Какаши тает у него на груди. Обито наклоняется, чтобы снова поцеловать его волосы. — Застенчивая, — повторяет он, шелохнув волосы на виске. — Тебя трудно заставить открыться. Думаю, я подержу тебя вот так еще немного. Он вбивается в Какаши ещё раз, достаточно, чтобы оставить его ошеломлённым и задыхающимся, и сжимает его талию руками, оставляя синяки. — Тебе повезло, что я не решил просто снять с тебя всю одежду, думаю, здесь есть пара тех, кто узнает твою татуировку. А голых девушек тут полно. Думаю, они хотели бы увидеть тебя раздетым. Когда он останавливается, Какаши обнаруживает, что цепляется за ткань на его плечах, хватая воздух открытым ртом. Обито поднимает его за подбородок, поворачивая, как будто чтобы снова посмотреть на их общий глаз, и Какаши наклоняется вперед и целует его. Он на вкус как пепел, как еда, приготовленная на огне, как копоть на лезвии. Какаши впитывает вкус отчаянно, чтобы знать, что он действительно там — не просто то, что он мог придумать в своей собственной голове. Обито, целующий его в ответ, его член, дергающийся глубоко внутри него, пока он это делает. Как он запутывается рукой в волосах Какаши и тянет их, когда целует его глубже. Как он отстраняется, и его рот красный с одной стороны больше; стороны без шрамов. — Так отчаянно, — говорит он озадаченно, и это то, чего Какаши тоже не мог бы сам себе представить, так что это должно быть реально. Его рука, все еще сжимающая его волосы, толкает Какаши обратно в свою шею и заставляет его устроиться там, укутанным в тепло его тела, согревая его член. Запах табака омывает его, пока Какаши широко раскрытыми глазами смотрит в угол борделя и воспроизводит ощущение языка Обито в своём рту. Он как беспорядок. Это всё полный беспорядок. Он посреди миссии с членом внутри него и прижат к единственному человеку, который может заставить его облажаться еще больше, чем он уже, и этот человек гладит его по заднице и иногда оставляет поцелуи на его шее. Этот человек держит Какаши насаженным на свой член для… для чего? Чтобы трахнуть? Это явно было враньё, Обито близко, и он ближе к нему, чем когда-либо был. Какаши чувствует себя чертовски пьяным от этой близости. Он не может прекратить ёрзать бедрами каждый раз, когда думает об этом, о том, что Обито в безопасности, целости и сохранности и… и внутри Какаши. — Ты ужасен, — шепчет ему Обито в какой-то момент, когда Какаши прокручивает в голове одну и ту же идею уже сотню раз, как заевшую пластинку. Его колени начинают ныть, стоя на скамейке. — Ты слишком дёргаешься, чтобы быть хорошей грелкой. — Ммх, — отвечает Какаши, очень содержательно. С Обито внутри хорошо, он не становится мягким, каждое маленькое движение подталкивает его внутрь и посылает искры в его живот. — Думаю, мне следует трахнуть тебя и оставить здесь, — продолжает Обито, и его руки обхватывают талию Какаши и тянут его вверх, прежде чем он успевает выдать хоть одно слово. Когда он с силой опускает его обратно, скамейка скрипит под ним, и Какаши пораженно хватает ртом воздух. — Кроме того, — продолжает Обито, — Тебе нужно быть Учихой, если ты будешь владеть шаринганом, верно? — А? — Какаши хватает Обито за плечи, пытаясь удержаться, когда Обито поднимает его и опускает на свой член, снова и снова. Каждый толчок кажется глубже, его дзюбан всё больше распахивается вокруг его тела, а его собственный член подпрыгивает у его живота, когда Обито погружается в него целиком. — Хороший мальчик, — снова тянет Обито и сползает вниз, чтобы получить лучший угол. На этот раз, когда он тянет Какаши вниз по своему члену, тот толкается прямо в его простату, и он вскрикивает, крепко сжимаясь. Обито просто снова вталкивается, не замедляясь ни на секунду. — Я должен заставить тебя забеременеть, — говорит Обито. — Тогда им придется принять тебя как одного из Учиха. Всё тело Какаши сотрясается. — Обито, — выдыхает он, широко распахивая глаза. — Ты выглядишь хорошо, — задыхается Обито. — Ты, без маски. — Обито? Бер… — он срывается на стон, растянутый широко и глубоко. — Беременность? — спрашивает Обито. Он толкается в него, снова подбрасывая Какаши. — Ты этого хочешь? Хочешь, чтобы я тебя оплодотворил? Какаши стонет, его член пульсирует, а яйца напрягаются, ударяясь о живот Обито. Его бедра становятся напряженными. — Я хочу этого, — умоляет он, как будто это имеет значение. — Я так и подумал, — выдыхает Обито. — Ты должен забеременеть ребенком Учиха, так что когда ты вернешься со своей маленькой распутной миссии, мое имя будет выжжено по всему твоему телу, Какаши... — Обито, — беспомощно ахает он, думая о взгляде Обито, зафиксированном на его лице, об Обито глубоко в его животе, Обито Обито Обито...! Он кончает, прежде чем осознает это, падая на грудь Обито, безвольный и выебанный, плачущий и умоляющий. Стонет, когда Обито поднимает его и продолжает трахать. — Чёртов ненормальный фрик — шипит он, вталкиваясь в его задницу. — Блядь, не зажимайся, любовь, я… Горячий поток спермы внутри него заставляет Какаши извиваться, эхом внутри отдаются мысли об Обито, обещающем заполнить его, обрюхатить его, превратить его в супругу Учиха, — он тает, отчаянно целуя его горло и шею, пока Обито вонзается в него. Слабый привкус соли на шее Обито заземляет его — напоминает ему о Водовороте, а ещё о купании в летние деньки, о беспорядочных спаррингах на земле и о руках или ладонях, затыкающих ему рот. Хватка Обито на его талии такая же, как и тогда. Чакра такая же, как и тогда. Дух соперничества раскручивается в нем как пружина, и он впивается зубами, чувствуя привкус меди и впивается ногтями в спину Обито, последнее средство в уже проигранной битве. Затем Обито тянет его вверх. Снимает с члена. Бедра Какаши напрягаются, а пальцы впиваются, но это бесполезно, и его тело протестующе сводит судорога. — Что ты... — Тсс..., — шипит Обито. — Обито... — Заткнись... — Что за...черт… — Заткнись, пока я тебя не выдал, — жёстче говорит ему Обито, сбрасывая его на скамейку, ткань вокруг всё ещё перекошена. Он поправляет собственные штаны, снова приличный, насколько возможно, и встает. Какаши ничего не понимает. — Куда, черт возьми, ты идешь, — зная, что звучит сердито, зная, что ведет себя не так как должна юдзу. Он хватает ткань и обматывает её вокруг себя и беспорядка на его животе, между бедер. — Прощай, — говорит Обито. Какаши бросается к его руке — его собственная рука проходит сквозь нее, как будто это не более чем тень. Он тупо смотрит. — До встречи, Какаши. Он поворачивает за угол. Какаши вскакивает на ноги, наплевать на боль. Наплевать на наблюдателей. Когда он добирается до двери, Обито исчезает.