когда горит душа

За окном серо и пасмурно, льёт, не прекращая, дождь с самого раннего утра. В сердце у Ким Тэхëна – всё аналогично. Пусто, холодно и совершенно невзрачно. Да, там когда-то цвели сады, пели птицы оды о любви, и светило яркое солнце, озаряющее, кажется, весь мир вокруг. Только это было два года назад. Было давно и уже не правда. Каждый Божий день подряд в течение двух лет он просыпается в шесть утра, наспех одевается, перед этим, естественно, приняв контрастный душ, чтобы хоть как-то привести себя в вид под названием «у меня всё в порядке, но просьба: с вопросами о синяках под глазами не лезть», и едет на (не)любимую работу. Маршрут всё тот же: пустые, тихие улочки, ветер в салоне с полностью опущенными окнами, бездомные кошки на тротуарах, а ещё кофейня рядом с отделением полиции. Открываются они в семь, и Тэхëн – их первый посетитель. В руках оказывается картонный стаканчик с горячим эспрессо, что перестал выполнять свои функции спустя полгода после того, как начал поступать в организм ежедневно, но становится всё равно на одну десятую процента лучше. Да, это однозначно лучше, чем ничего. По крайней мере, он хочет в это верить. Ведь верить во что-то, даже в то, что кофе помогает не застрелиться, даёт какую-никакую мотивацию к жизни. Глупость? Вполне. Но Тэхëну так удобно. Серое здание раскрывает приветливо пасть, поглощает Тэхëна полностью, довольно облизываясь, ведь оба знают, что мужчина отсюда не уйдёт до самого позднего вечера. Идя по пустым коридорам, он будто слышит, как стены шепчут, а само полицейское логово урчит, переваривая следователя Кима. Конечно, в такое время здесь тихо, как в морге, слышен лишь храп охранника с первого этажа, что прижился к здешним стенам и стал неотделимой частью этого маленького мира. Тихо для тех, кто видит мир сквозь призму счастья, желания к жизни. Но не для тех, у кого вместо глаз – рентген. В Тэхëне что-то сломалось, безвозвратно поменялось, и он перестал видеть краски, – всё теперь чёрно-белое, каким и является где-то там, за гранью. Он не хочет вспоминать себя «прежнего», не хочет возвращаться мыслями в прошлое, где билось сердце, а в лёгкие исправно поступал кислород вперемешку с запахом любимого человека, не хочет... Но постоянно это делает. Стоит ему нажать на холодную ручку двери, распахнуть дверь и ступить в (не)родной кабинет, как его тут же сажают на цепь собственные мысли. Здесь так много воспоминаний... Взять, к примеру, рабочий стол, заваленный вечным беспорядком. Бумаги, папки, ручки и карандаши, ноутбук – всё сметалось на пол, уступая место разгоряченным телам. Тела эти терпеть не любили, брали друг друга, когда пожелается, когда вздумается. И плевать, что это не просто стол, а рабочее место следователя. Да, тогда было абсолютно плевать... Что же сейчас? Тэхëн ответит, что не знает. Ответит так из нежелания размышлять на эту тему, из боязни расплакаться впервые за два чёртовых года, из страха рассыпаться пылью и исчезнуть навсегда. Ведь говорят, что время лечит, но Тэхëн скажет, что ни хрена оно не лечит, – только больше усугубляет, заставляя вариться в дьявольском котле. И он послушно варится, проживая идентичные дни, продолжая пытаться зализать раны, которые каждую ночь колупает кончиком ножа, пуская новую кровь. Это его личный ад, его личные девять бесконечных кругов. Тик-так, тик-так... Часы исправно ходят, заполняя своими шагами черепную коробку. Стук сердца подстраивается под их ритм, отбивая чечётку на разбитых рёбрах. Тэхëн прикусывает до боли нижнюю губу, морщится, всеми силами стараясь отогнать назойливые мысли. Ему бы к врачу, что лечит голову и латает дыры в сердце. Но разве Ким пойдёт? Нет. «Я в порядке», – ответит он, не моргая, и нагло соврет ради себя самого. Внезапно громкий гул, доносящийся из коридора, прерывает вязкое, словно болото, самобичевание. Тэхëн морщится сильнее, ненавидя излишнюю суматоху и шум. Странно то, что до начала рабочего дня ещё сорок с лишним минут, а здание уже оживилось, задвигалось. Что-то явно происходит. И это явно что-то не хорошее. Тэхëн, вздыхая, медлительно поднимается с кресла, будто надеясь, что все звуки в тот же миг прекратятся и никуда идти не надо будет. Выйти за пределы кабинета – означает лишиться привычного комфорта. Шаги он делает медленные, неторопливые и совершенно неохотные, но вот ладонь тянется к дверной ручке и... Дверь резко распахивается и появляется миниатюрная ассистентка. – Господин Ким, – сбивчиво, торопливо начинает девушка. Щëки у неё румяные, дыхание учащённое, а пальцы, что нервно сжимают края чёрного жакета, подрагивают. Тэхëн слегка брови к переносице сводит, удивлённый поведением обычно спокойной и сдержанной девушки в присутствии следователя. Удивляется и тому, что она впервые без стука в кабинет ворвалась. Вероятно, того требует ситуация. – Ли Чанми, успокойся. Что произошло? Девушка мелко вздрагивает. И не от привычно-холодного тона следователя, а от того, что нарушила его личное пространство. Её когда на работу принимали, сразу обозначили, что Ким не терпит своеволия и эмоциональности на рабочем месте. Не терпит, когда вот так врываются, переступая чёткие границы. Осознание собственной ошибки заставляет её сделать маленький шажок назад и потупить взгляд в пол. – Прошу меня простить, – последовал низкий поклон. – Но вам стоит взглянуть на новости. И... будет лучше, если вы присядете. Тэхëн хмыкнул, развернулся, слегка склонив голову к плечу, и прошёл обратно к столу. Что может случиться такого, если даже тридцатилетнего, здорового мужчину просят присесть, будто наверняка знают, что сердце предательски дрогнет, защемится и остановится? Он, безусловно, уверен, что ни при каких обстоятельствах, ни от каких-либо новостей, не шелохнëтся, не впадëт в ступор. Не даст волю эмоциям, так хорошо запрятанным, замурованным в сердце, что состоит из прочного металла. Усевшись в кресло, Тэхён подтянул поближе ноутбук, откинул крышку и только тогда понял, что ассистентка всё ещё стоит в дверях, бесстыдно за ним наблюдая. Переведя на неё прямой, пытливый взгляд, начал медлительно постукивать кончиками пальцев по столу. Тук... тук... – П-прошу прощения! – резво склонившись в очередном поклоне, девушка юркнула за дверь и максимально осторожно, без лишнего шума прикрыла её за собой. Вздохнув, мужчина передумал включать ноутбук, вместо этого включил одним нажатием на красную кнопку телевизор, висящий на стене. Там каналы одни новостные, политические, да научные, что звучат на фоне, может, раз в месяц, поскольку особо нет интереса наблюдать за проблемами окружающего мира, когда и свой поломаный. Экран вспыхивает. За окном ещё не особо светло, основной свет в кабинете не горит, – работает небольшой торшер, стоящий у стола – оттого глаза режутся о неестественную белизну телевизора. Проморгавшись, Тэхён трëт переносицу подушечками пальцев и поднимает уже уставший взгляд. В кадре появляется женщина, чей голос тут же забирается в голову и крошит мозг: "Известный на всю страну Чон Чонгук, который совершил 5 зверских убийств, за что получил соответствующее наказание, сегодня, 24 апреля 2025 года вышел на свободу по условно-досрочному. Обо всех подробностях..." Сердце забилось в лихорадке, заметалось в предсмертной агонии по всей полости грудной клетки, заполнило своими метаниями мозг, заглушая собой абсолютно всё. Мир остановился. Замер забытым хрустальным шаром, который достаточно тронуть невесомо пальцем и – Бац! – разлетится на части. Из тела будто в один миг выкачали весь кислород, высосали всю кровь, оставляя Тэхëна безжизненной, изуродованной оболочкой. Мозг работает словно против: повторяет телевизионную речь, наслаивая её друг на друга, рисует яркие картины, что когда-то имели место быть в реальной жизни. Только жизнь эту мужчина старательно стирал из своей памяти, надеясь, что когда-то всё же сможет отпустить и полноценно забыть. Не получилось. Его личная боль, бесконечная любовь и моментальная смерть, что соединились в одном человеке, теперь точно не покинут его никогда. Чонгук повсюду. В весеннем воздухе, в сердце и голове. Он – опухоль, сжирающая беспощадно, но медленно. Когда-то он был спасением, глотком свежего воздуха, да что там... всем миром. Но стоило Тэхëну понять, что тот, кого искал, за кем гонялся, пытался поймать ради справедливости и жизни, оказался прямо здесь, под носом, мир тут же разбился, вонзаясь заточенными осколками в сердце. И стало совершенно не важно, что Чонгук жил в тёплых объятиях перед сном, в неторопливых поцелуях по утрам, в бессмысленных, но таких важных разговорах. Ким Тэхëн любил безбожно. Любил Чон Чонгука, но никак не убийцу. Самого Тэхëна сейчас здесь нет. Он мыслями далеко отсюда. Просторный кабинет сужается до тесной коробки, в которую запихнули тэхëново тело, распиленное филигранно на кусочки. Его душа – о, его бедная душа – выходит из физической оболочки, что называется, в астрал. В другой мир, в изнанку. Там воспоминания налетают мерзкими мухами, облепляют всего и, потирая лапками, покусывают. Тэхëн вкусный благодаря своей боли, своим страданиям. И прежде всего – благодаря любви к Чон Чонгуку. Жмуря глаза до радужных бликов, он отмирает и, сжимая кулаки до побеления, вонзает коротко стриженные ногти в мягкую кожу, пытаясь хоть немного заглушить чувства внутри. Не помогает. Никакая физическая боль сейчас не в силах справиться с тем, что творится у мужчины внутри. Даже работа, что спасала его все эти годы, сейчас не имеет никакого смысла. Резким движением схватив пальто, Тэхён твёрдыми шагами пересекает кабинет и, с шумом распахивая дверь, выходит наружу. До того, как он вышел, в коридорах и кабинетах стоял сплошной шум, где в каждом предложении проскальзывало чертовое "Чон Чонгук". И как только одно единственное имя способно выжечь сердце и выесть мозг? Тэхëн, недоумевая, ощущает, как по венам снизу вверх растекается ненависть. Все вокруг, кому обычно спокойный следователь попадается на глаза, замирают и боятся, кажется, даже дышать, ведь никто не знает, что случится, попади они ему под руку. Ким проходит мимо застывших людей, точнее, чёрных, бесформенных силуэтов, смотрит на табличку со словом «ВЫХОД» и не может вдохнуть. Грудь сдавливает спазмом. И лишь только когда свежий воздух врывается в лёгочные пути, а здание остаётся позади, он на миг расслабляется. Только лишь на миг. Потому что видит до боли знакомый автомобиль. Видит, как у здания полиции столпились кучи зевак и журналисты с камерами наперевес. Видит, как дверь иномарки взмывает вверх, как чёрные лакированные туфли опускаются на асфальтную плитку. Как, словно в замедленной съемке, материализуется человек, что снился каждую ночь, прижимал в сновидениях к себе, одаривая теплом, а после вонзал нож в самый центр грудной клетки. Во снах Тэхён видел звериный оскал на чонгуковом лице, испачканные по локоть руки в чужой алой, вязкой крови. Этот образ стоит до сих пор перед глазами: мозг дорисовывает кровавые пятна на идеально выглаженной белоснежной рубахе, а вместо красиво очерченных губ – дьявольскую улыбку, которую собственноручно хочется стереть. Взгляд пронзительных тёмных глаз вмиг находит застывшего Тэхëна, сверлит насквозь и выжигает всё нутро. Сам Ким прикрывает на короткие секунды глаза, надеясь, что все это окажется лишь помутнением, игрой разума. Только жизнь слишком жестока и менять свои правила ради спокойствия и душевного баланса одного жалкого человека уж явно не намерена. Тэхён возвращается в реальность и не видит никого и ничего вокруг, кроме сводящих с ума губ, что медленно растягиваются в гадкой ухмылке. Шаг, второй, третий... Чон Чонгук не стоит на месте. Сокращает расстояние с каждым движением ноги, смотря только на Тэхёна: все такого же очаровательного, пускай и с гневом в глазах. Он знает, что заслужил; знает, что принёс с собой страдания, разбил и покалечил. Сейчас, по всей видимости, пришёл окончательно добить? Чонгук так не считает. Чёрные, как смоль, волосы развевает прохладный ветер. Чон подходит к изножию лестницы и видит, как из дверей выходит незнакомый ему парень, что останавливается со спины Тэхёна и опускает свою руку на напряженную спину. Чонгук тут же меняется в лице: черты заостряются, зубы сжимаются до скрипа, но он, будучи пока в здравом уме, выдыхает и старается не подавать виду, ведь права на ревность не имеет. – Детка, мы посадим его обратно, вот увидишь, – слова звучат у самого уха, но совершенно не успокаивают, а только больше раздражают. – Пошёл к чёрту, – сказал, как отрезал. Тело напрягается сильнее, на руках вырисовываются венки. – Ещё одно подобное обращение, и я позабочусь о твоём увольнении. Чонгук сдерживает довольную ухмылку и наконец поднимается по ступеням. По мере приближения он чувствует, как чужой, но такой родной запах окутывает его полностью, заменяя собой привычный кислород. Чонгук мог бы дышать одним Тэхёном, если бы тот позволил. – Выглядишь устало... Издевательство. Безумие. Тэхëн на грани. – Даже не поздороваешься со старым знакомым? – склонив голову к плечу, Чонгук улыбается одними уголками губ и думает о том, как Тэхён прекрасен даже спустя два года. А вот Тэхён в мыслях жалеет о том, что не взял с собой пистолет. – Единственное, что могу сделать – послать тебя куда подальше, – одарив Чона хмурым взглядом, что режет не хуже ножа, Тэхëн покрепче сжал пальцами ткань пальто и двинулся по ступеням вниз. Он молился, чтобы за ним не пошли, но молитвы, как это обычно и бывает, услышаны не были. За спиной раздались шаги, следовавшие по пятам. – Хотя бы поговорить мы можем? – донеслось совсем рядом. Слова вызвали лёгкие мурашки, побежавшие по коже под одеждой в тот же миг. Чонгук всегда оказывал необъяснимое влияние на Тэхёна, пробуждая странные реакции тела. И, что ещё хуже, так это то, что Чон прекрасно знал и продолжает знать о Киме абсолютно всё. Тэхëн, резко остановившись в паре метров от своей машины, развернулся на пятках, вновь одаривая преступника уже привычным взглядом: горящим синим пламенем, сжигающим до пепла. Чонгуку льстил этот взгляд, ведь ни на кого другого следователь никогда так не смотрел и не посмотрит. Их связывала та самая односторонняя ненависть, клокотавшая в сердце одновременно с любовью, что шла уже от обоих. Здесь слова, подтверждающие эти чувства, не нужны вовсе – всё и так понятно. – С тобой если и говорить, то только на языке боли. – Какая жестокость, следователь Ким... – ухмыльнувшись, брюнет медлительно обходит парня по кругу, наблюдая за ним подобно дикому ягуару, следящим за своей жертвой. – Я поражëн, – остановившись за чужой спиной, он слегка наклоняется вперёд, сокращая разницу в росте и дует горячим воздухом в затылок. Пальцы Тэхëна сжимаются с новой силой, но он, имея колоссальную выдержку, не допускает больше ни малейшего движения. Стоит ровно, ощущая под кожей дрожь, и жалеет о своём статусе. Они на улице, на виду у всего корпуса полиции. Один небольшой удар, что принёс бы удовлетворение, в ту же секунду бы вызвал и возмущение, осуждение, порицание. Тэхён зациклен на мнении окружающих с детства, хоть с виду, может, и не скажешь, а Чонгуку плевать хотелось с высокой колокольни на чьи-то слова, если они – не тэхëновы. – Не устал ещё от своих моральных принципов, Тэхён? – голос звучит тихо, низко, без всякой попытки задеть или уколоть. Чужие руки практически невесомо касаются задней поверхности шеи и чертят линию до напряжённых плеч. Самообладание Тэхёна трещит по швам, оттого он поспешно отшатывается от касаний, словно от огня. Чонгук, как на зло, не вызывает отвращения, наоборот – тепло, которое уже начинает вымещать гнев и обиду из грудной полости. «Черт бы тебя побрал, грёбаный Чон Чонгук» – думает Ким, поджимая губы. Ему бы сейчас запастись стаканчиками с кофе, засесть в своей конуре под названием кабинет и на долгие часы пропасть, абстрагироваться от мира. Жаль, что это невозможно, –  брюнет не оставит в покое. Или... Тэхён, вспомнив, что его вообще-то никто силой не держит, спешно подходит к авто и, нервно копошась сначала в одном, а затем в другом кармане пальто, наконец нащупывает ключи и жмёт на кнопку, на что машина тут же реагирует. Дернув ручку, мужчина тормозит и бросает едкое: – Ожидай возвращения в клетку. Чонгук, хмыкнув, преодолевает расстояние между ними длинными шагами и опускает руку на уже открытую дверцу, тем самым загораживая собой проход. –Как был занозой, так и остался... Поговори со мной, уважаемый следователь. – О чëм нам с тобой говорить? – хмурясь, шатен разворачивается к Чону лицом. Смотрит в глаза, о взгляд которых снова режется. Смотрит и теряется, пропадает. Таких чувств к нарушителю закона у правоохранительных органов быть не должно. – Так уж не о чем? Между нами столько всего было. В сердце что-то болезненно щёлкает. Раскрываются старые раны, начинают кровоточить с новой силой. Тэхён и без напоминаний всё помнит: у него ещё болит то место, откуда Чонгук безжалостно вырвал сердце, а в голове всё равно лишь его образ живёт. Сколько бы ни старался, стереть его не получалось. Надо ли? Тэхён и сам не знает. Он привык жить в мире, где в каждом человеке узнаёт Чонгука, где мимолётный аромат напоминает о ныне любимом теле. Привык приходить в пустую квартиру, в которой вещи мужчины до сих пор кое-где лежат – не на видном месте, а в уголках, но Тэхён о них, конечно, всегда помнит, – привык засыпать и просыпаться в холодной постели. В общем, он в этом мире один, но в голове его – нет, ведь там живы и ярки воспоминания, о которые иногда режется, по которым лишь иногда (почти каждый день) пускает быстровысыхающие слезы. Тэхëн не забыл и не забудет, наверное, никогда. Но о своей боли никому не позволит узнать. – Я врезался в твою память, сердце. Признай, – продолжает тихо говорить Чонгук, видя, как Тэхён крошится внутри. Ему не приносит удовольствия лицезреть мужчину таким, но иных слов просто не находит. – Ты не можешь меня забыть... Тэхён еле заметно вздрогнул, словно получил пощёчину и шумно вобрал носом воздух. Он, посмотрев на Чона исподлобья, подобно разъярённому быку – на красную тряпку, процедил: – Убеждай себя в этой чуши сколько хочешь. Чонгук растянул губы в своей улыбке, что так и кричит всему миру "все глупые, один я здесь – умный!", и мучительно медленно сократил расстояние. Наклонившись, он коснулся практически невесомо кончиком своего носа чужого, посмотрел в глаза, пронзая насквозь. Убивает своим взглядом, как дьявол – грешников. Танцует на тэхëновых костях. – Мы оба знаем, что это не чушь, – шепча, мужчина прикрыл глаза и провёл носом по щеке следователя, как кот, выпрашивающий ласки. Чонгук заставляет окунаться Тэхёна с головой в дни двухлетней давности, проживать всё заново. Он всегда так делал: выражал чувства через маленькие, но невероятно важные для них обоих прикосновения, подобно этому. Посреди улицы мог поднести чужую ладонь к губам и оставить краткий поцелуй на выступающих костяшках; мог дома в рандомный момент усесться на пол меж разведённых ног Кима, утыкаясь при этом лицом в его живот. Чонгук ко всему прочему ещё имел привычку кусаться. Будь это плечо, грудь или ягодицы – не важно. Главное куснуть кожу, принося лёгкую боль, а после тут же поцеловать или провести языком, как бы прося прощения. Тэхён, кажется, теряет крупица за крупицей разум. Ему уже абсолютно плевать, где они, как и почему. Гулко сглотнув вставший поперёк горла ком, он прокашлялся и потупил взгляд. – Я согласен: я тебя не забыл, – подняв глаза обратно, Тэхён старается выдержать хотя бы ещё пару секунд. Маска равнодушного человека трещит по швам, но он вновь и вновь склеивает её, припечатывая к лицу. – Но не забыл только потому, что моя ненависть к тебе не знает границ. – Неправда, – склонив голову слегка к плечу, Чонгук скользнул кончиком языка по своей нижней губе. – Помимо ненависти в твоём сердце существует ещё одно чувство. – Тюрьма сильно исказила твоё восприятие, – одарив холодным взглядом напоследок, Ким резко дёрнул дверцу машины на себя, собираясь наконец сесть в неё и уехать подальше от своего источника боли. Ухватив Тэхёна за рукав, брюнет тихо вздохнул. Исчезли напускные высокомерие, надменность, самоуверенность. Он решил, что если следующие его слова не подействуют на мужчину, не изменят ничего, то он отпустит и даст уехать. Не станет больше приносить мучения одним лишь своим присутствием. – Тэхён, я знаю, что совершил ужасные, непростительные вещи. Знаю, что за это мне следовало бы отправиться на электрический стул, но... – В машину сядь, – прервав, Тэхён произнёс слова требовательным, приказным тоном. Он итак знал, что журналисты будут обсасывать каждое их действие, а статьи заполонят просторы интернета на ближайшие недели, но чувствовал, что больше не выдерживает и стоить скрыться от посторонних глаз хотя бы сейчас. Чонгук без всяких вопросов и лишних слов, обойдя машину, уселся на пассажирское, пристегнулся, а свой взгляд сразу устремил на профиль Кима. Он лишился права касаться его, поэтому мог лишь смотреть и ощущать на руках фантом тэхëновой тёплой кожи. Заведя шумный двигатель, Тэхён вырулил с парковки перед участком на главную дорогу и вдавил педаль газа, наплевав на правила безопасности. Всегда такой осторожный, спокойный и здравомыслящий – сейчас он нёсся по улицам, рассекая ветер. Окна спущены полностью, волосы подлетают то вверх, то вниз, а в лицо бьют потоки резкого, холодного воздуха. Что это? Наверное, попытка остудить собственное тело, кровь, бурлящую в жилах, и чувства. Чувства, которые давно пора отпустить и забыть, ведь ничего хорошего они не приносят. Слова о казни заставили Тэхëна вздрогнуть, а губы – поджаться. Он нервно сжимал в пальцах руль, понимая, – любые убеждения самого себя о том, что он хочет видеть мучительную смерть Чонгука собственными глазами, лишь попытка усмирить своë больное сердце. Самообман, если выражаться кратко. И с ложью этой, с которой он начинал и заканчивал день, жилось не особо сильно лучше, чем сейчас. Совсем скоро машина, выехав за город, остановилась на обрыве, где внизу бушевала неспокойная река. Здесь ветер кружил в полную свою силу, не сдерживаемый человеческими строениями. Здесь нет никого, кроме двоих – потерявшихся в этом мире, нелюбимых вселенной, но любимых друг другом. Только один готов кричать о своей любви всему свету, вымаливая прощение, а другой – сдерживать слезы и висеть над этим самым обрывом на лоскутах собственной гордости. Выйдя из тесного авто, Тэхён опустился на капот и, достав пачку сигарет, что всегда имеется в его кармане, закурил. Никотин должен успокоить расшатанные нервы, дать ощущение хоть какой-то опоры под ногами. Мужчина начал прибегать к этому мнимому способу успокоения как раз в тот момент, когда, казалось бы, вся жизнь рухнула. Он выкуривал несколько сигарет подряд, когда паника и страх сдавливали горло своими ледяными руками. И только так мог изгнать из головы навязчивые, гнетущие мысли. – Сигареты – это вредно, следователь Ким, – тихо усмехнувшись, Чонгук уселся рядом и, оперевшись руками позади себя, закинул голову назад, смотря в небо. Глаза слегка щипало от дыма. Он впервые видит Тэхëна с сигаретой в руках. – Вредно с тобой быть. А это так... моментальная помощь, – протяжно выдохнув сизый дым, шатен медленно моргнул. Никотин начинал потихоньку выполнять свою работу, но напряжение всё равно никуда не девалось, когда рядом объект ненависти и любви. – Вредно со мной быть, говоришь? – хмыкнув, Чон повернул голову и устремил свой пристальный взгляд на Тэхëна. – А два года назад со мной, значит, было быть не вредно? Тэхëн, улыбнувшись уголками губ, неотрывно смотрел на небо, затянутое серыми тучами. Только неба он не видел. Вместо этого – всю свою жизнь, что приносила счастье. И жизнь, что разбила его вдребезги в один прекрасно-ужасный день. Спустя секунды молчания его голос зазвучал тихо, низко, с нотками непреодолимой печали: – Я был наивным глупцом. Слепцом, не желающим ничего видеть... – Что же видишь теперь? Всё ещё живёшь в своём маленьком мирке, где цветы заменяют грязь, а все люди – ангелы? Да. Тэхён и правда жил в каком-то своём мире. Видел всё сквозь призму любви лишь к одному человеку. Так по-детски наивно, так глупо. – Благодаря тебе мои глаза открылись, – прежде чем произнести свои слова, он медлительно повернулся лицом к Чонгуку и осмелился заглянуть в тёмные глаза, что по глубине и неизвестности могли сравниться с Мариинской впадиной. – Благодаришь меня за это? – чонгуково сердце билось медленно и размеренно, взгляд оставался прямым. За годы заточения он научился контролировать своё тело на все двести процентов, но тягу к своему наркотику – нет. Бесконечную тягу к Тэхëну не унять, не отнять, не выжечь. Его имя вышито прочными нитями на сердце, голос – записан на кассету и беспрерывно звучит в голове, а образ – отпечатан на внутренней стороне век. – Да лучше бы я продолжал жить в иллюзиях, чем... умер бы тогда. Теперь Чонгук и над телом контроль потерял. Сердце пропустило удар, отдало болезненным неровным ритмом. Чувство вины, засевшее с самого дня знакомства, только разрасталось, гадко хихикая и царапаясь. Лёгкие медленно заполнялись огнём и, казалось, взорвались, когда Тэхëн добавил: – Хотя, ты знаешь... умереть физически было бы лучше, – глубоко затянувшись, он выпустил клуб дыма прямиком в чужое лицо. – Почему не убил меня? Это как получить звонкую пощёчину, удар кулаком в солнечное сплетение. Нет, даже такая боль не сравнится с той, какая сейчас душит и Чонгука, и Тэхëна. Только душит она по-разному: одного с нарастающей силой, а другого – сразу так, чтобы перекрыть доступ к кислороду. Обоим больно, оба смирились со своей участью. И если одному дорога в ад, то другому – в рай. Только им поодиночке плохо будет. Чонгуку ад с Тэхëном станет раем, Тэхëну рай без Чонгука покажется адом. – Не знаю... Может быть потому, что не смог. Незамедлительно зазвучал надломленный, совершенно безрадостный хохот, а затем тихое и злое: – Идиот. – Может быть... Чонгук, прикрыв глаза, тихо выдохнул, словно пряча в своих словах глубинный смысл, непонятный Тэхëну. Сказать правду он всё равно не может, ведь знает, что не поймут, не поверят. А он и не просит о доверии, ведь знает – не заслужил. Растоптал своими ногами, разрушил своими руками всё чистое в некогда любимом. – Пропади. Исчезни. Больше не появляйся у меня на глазах. Чонгук, ничего не ответив, поднял руку и, обхватив мягко, как может, чужое запястье, потянул на себя. Не смог больше держаться. С Тэхëном невозможно. От прикосновения побежали мурашки, сердце забилось чуть быстрее, чем обычно. Тэхëн, сжав зубы, напряг руку, в пальцах которой дотлевала сигарета. Хотелось одновременно отдернуть её, отшатнуться подальше и позволить утянуть в объятия, прижаться к широкой груди. – Ненавижу тебя. В следующий раз я не сдержусь и прикончу тебя на месте, – смотря в спокойные глаза своими дикими, Тэхён вырвал руку из чужой хватки и поднялся на ноги. Все движения были нервными, дëргаными. Эмоции били через край. – Что мешает убить меня сейчас? – Чонгук остался сидеть. Он смотрел в спину следователя, где через ткань рубашки прорисовывались напряжённые мышцы. Сейчас хотелось бы уткнуться носом меж лопаток и прошептать что-то нежное, не получив в ответ оскорблений. Тэхён задумался лишь на мгновение. Ведь и вправду, что ему мешает? Выпустив фильтр, мужчина придавил его носком ботинка и размазал по земле, а после, не медля больше ни секунды, резко развернулся и, толкнув чужие плечи, придавил к капоту машины. Руки переместились на шею, не получив сопротивления, сжались. В глазах горел огонь, в груди – сердце и душа. Тэхён был бомбой замедленного действия, что сейчас наконец взорвалась. Таймер истёк. Истекло и всё человеческое в нём. – Ты всë-таки решился, – на чонгуковом лице расцвела улыбка, которой одаривают близких людей за достижения в чем-либо, за простые мелочи, что дороги обоим. Такой улыбкой согревают, поддерживают, любят. И от этого Тэхëну только паршивее. Его пальцы, словно ловкие змеи, обвили чужую шею, придавив большим пальцем выступающий хрящ. Ким знает, что больно, неприятно, но он не остановится. Чувствует, как под горячей смугловатой кожей пульсирует венка, и это только больше раззадоривает. Чонгук зверь, каких поискать. Тэхён тоже станет зверем. Даст наконец пищу своим чертям и опустится до чужого уровня. Его уже замарали алой кровью, когда смотрели влюблённо в глаза и одновременно прятали на дне этих глаз самого дьявола. Когда держали в одной руке нож, пряча за спиной, а другой обнимали, согревали и успокаивали тёмными ночами. Но теперь, когда правда позорно всплыла на поверхность, когда голубой океан их любви окрасился в тёмно-красный, им обоим нечего терять. Пора испачкать руки в крови друг друга, обмазаться ею с ног до головы. Вместе сойти с ума, окончательно озверев. – Давай, убей... меня, – хрипло произносит Чонгук, будто бросая кусок сырого мяса голодной собаке. А Тэхён, будучи той самой собакой, капает слюной жадно и вгрызается острыми клыками. Он не отпускает, рук с чужой шеи не убирает, усиливая давление. Смотрят друг другу в глаза безотрывно, ведя немой диалог, состоящий из брани от одного и слов любви от другого. Мир вокруг них замирает, даже ветер, кажется, стихает и становится свидетелем разыгравшейся сценки. Река замирает, перестаёт шуметь и биться о камни, прислушиваясь. В глазах Кима темнеет, в нём пробуждаются черти и, беря власть над разумом и телом, шепчут: «Ещё! Убей! Дави сильнее!». И он повинуется, идёт на поводу, сжимая. Видит, как Чонгук прикусывает губу, чтобы сдержать хрипы и потушить боль, что огнём плавит лёгкие. Щелчок в голове. Тэхён в один момент расслабляет хватку и, словно лишившись всех сил, свешивает голову. На глаза падает чёлка. Чонгук, едва удержавшись от судорожного вздоха, прерывисто задышал. Каждый глоток воздуха с трудом и болью пробирался сквозь пережатое горло. – Проваливай, – процедил сквозь зубы младший и, оторвавшись от распластанного на машине тела, отвернулся. Не чувствуя ног, да и вообще себя самого, он подошёл к обрыву и глянул вниз. По щеке, поймав момент бессилия, скатилась предательски слеза. – Не прогоняй меня. Не уйду, – тихо, хрипловато ответил Чон и, медленно поднявшись, остался сидеть на капоте. Его взгляд вновь нашёл свою цель: слегка сгорбленную под натиском боли спину. От этого сквозящего уверенностью «не уйду» стало лишь хуже. Тэхён терял себя рядом с Чонгуком. Падал в пучину беспросветной мглы, раскинув руки, которая принимала его как родного. Ветер холодными змеями заползал под одежду, морозя, заползал под самую кожу, охлаждая кровь и замедляя её движение. Тэхëну хотелось тепла, так хотелось. Он впервые за эти годы признался себе в этой обезоруживающей правде, но Чонгуку не смел. Никогда больше не посмеет довериться и открыть дверь в сердце. Но, найдя в себе отголоски сил, он развернулся на сто восемьдесят градусов, позволяя увидеть слабый блеск на щеке, и надломленно спросил: – Совсем ничего не понимаешь? – Всё я прекрасно понимаю, – тут же последовал ответ. Брюнет медленно поднялся на ноги и сделал шаг. Один шаг, сокративший мучительное расстояние и пропасть между ними. Затем ещё один. Сквозь серые тучи пробились лучи солнца, озарившие два точно таких же серых силуэта, и наполнили светом, прогоняя тьму. – Даже после всего, что я сделал... я всё ещё не оставляю тебя равнодушным? Тэхён не ответил. Молча растянул дрогнувшие губы в подобии улыбки. Каждое слово, произнесённое Чонгуком, впивается остро заточенными иглами в мягкую плоть. Чонгук сделал последние шаги и остановился перед следователем на расстоянии вытянутой руки, снова заговорив: – Молчишь... Хорошо, значит говорить буду я, – он боится моргнуть, боится открыть глаза и не увидеть перед собой того, кого всё нутро желает притянуть к себе и, раскрыв демонические крылья, спрятать от постороннего мира. Медленно подняв руку, он осмелился прикоснуться к уже сухой щеке. Ожидал, что оттолкнут, но Тэхён лишь опустил веки, больше не имея сил бороться ни с собой, ни с Чонгуком. – Ты всегда прятал глаза, когда боялся показывать чувства. Сейчас тоже от меня прячешься. – Ты убил во мне все чувства. Меня самого убил своими поступками, – Тэхён по-прежнему не открывает глаза, иначе эмоции точно возьмут над ним верх и утопят. – Я... надеялся, что хотя бы одну искру не затушил в тебе. – Зачем надеялся? – Разве нельзя надеяться на лучшее? – уверенно шагнув, Чон сократил расстояние до минимума. Ощущая жар родного, но такого далёкого тела, он продолжает поглаживать подушечками пальцев чужую щёку. – Сзади обрыв, хочешь, чтобы я упал? – глаза наконец открылись и, вмиг наткнувшись на тёмные омуты напротив, приковались к ним. Тэхён слаб. Слаб перед глазами, в которых одновременно плещется нежность и танцуют черти. К ним хочется нырнуть, позволить себя утянуть на дно и остаться там навечно. – Почему ты всё время думаешь, что я хочу тебе навредить? – тёплая, немного жёсткая ладонь скользнула со щеки вниз и прижалась к шее сзади. Длинные пальцы, массируя кожу, покрытую мурашками, иногда заползали в мягкие волосы, принося приятные ощущения обоим. Ощущение, будто никаких двух лет не было, и сейчас они в том времени, когда безоговорочно друг друга любили. – Потому что в глазах моих ты – монстр. – Я знаю, – тихо согласившись, Чонгук, пристально смотря в большие глаза, медлительно наклонился и опалил горячим дыханием красивые губы. Никакие другие губы никогда нужны не были. Только эти, только тэхëновы. – Не смей, иначе упаду. – В пропасть или, может, к моим ногам? – Не знаю, но живым точно не останусь. – Раз не знаешь, то позволь мне решить этот вопрос, – прошептав, Чонгук еле ощутимо коснулся своими губами чужих. Сердце больно ударило в рёбра, сознание поглотил непроглядный туман, в котором глаза могли видеть только лицо следователя. Заметив, как Тэхён вновь прикрывает глаза и не отстраняется, Чонгук накрыл его губы полностью. Ким не ответил, нет, лишь позволил себя целовать, но Чону и этого было вполне достаточно. Сжав пальцами волосы на затылке, чтобы не дать отстраниться, он скользнул языком по мягкости губ, словно впервые пробуя их на вкус. Сладостная горечь смешалась с привкусом табака, но, едва успев распробовать, всё тут же исчезло. Тэхён повернул голову слегка в сторону и тихо сказал: – Поздравляю, у тебя получилось убить меня ещё раз. Чонгук часто заморгал, пытаясь прийти в себя. Тэхён кружил его голову, как в первый день их близости, как в первую ссору, прервашуюся порывом страсти. Тэхён имеет над ним власть, держит в руках кровавое сердце, пусть и пока сам этого не понимает. – Я готов упасть в эту реку, знаешь? Готов исчезнуть. Потому что ненавижу этот мир, – голос надломился, горло скрутило лёгким спазмом, и по щекам покатились одинокие слезы. – Нет, прекрати... не говори так, прошу, – обе ладони обхватили щёки, смахивая солёные дорожки. Чонгук вновь коротко поцеловал, молясь всем Богам о том, чтобы передали всю боль Тэхëна – ему. – Почему? Неужели это причиняет тебе боль? Не смеши, ты не способен на любовь. – И снова эти глупости про любовь, – вздохнув, Чонгук склонил голову ниже и, сгорбившись, уткнулся лбом в тэхëново плечо, а руками невесомо обхватил талию. – Думаешь, я не способен на чувства? Тогда к тебе это что? – Если бы любил... не совершил всего того, что совершил. Чонгук, подняв голову, слегка нахмурился. Его взгляд, до этого полный показной беззаботности, вдруг стал серьёзным, даже каким-то встревоженным. Он словно провалился в прошлое, в те моменты, когда совершал те самые ошибки, которые теперь так больно ранили Тэхёна. Когда совершал поистине зверские убийства ещё до того, как повстречался лицом к лицу с тем, кто ловил его тень и шёл по следам. Он не жалеет, нет. Ему не жаль тех, кто испытал на себе дьявольскую сущность Чонгука. Жаль лишь то, что потерял того, кто вытаскивал из, казалось бы, тёмной комнаты без дверей и окон. Того, кто одним своим присутствием вдыхал жизнь в сжатые лёгкие, кто одним своим поцелуем заменял весь мир. Да, Тэхён для Чонгука целый, светлый и единственный в своём роде мир. И этого не изменить. – Ты можешь ненавидеть меня, можешь проклинать, но больше не говори, что я не способен на любовь. – Так скажи это наконец! – внезапно повысившийся голос разрезал собой воздух, словно заточенные ножницы – бумагу. Также резко, громко, без возможности склеить. Но если бумагу соединить ещё можно, то сердце уже точно нет. Именно оно сейчас крикнуло, желая быть услышанным. Тэхён всегда озвучивал своё отношение к Чонгуку после того, как они решили попробовать быть вместе, но в ответ... в ответ ничего не получал. Любовь старшего проявлялась в прикосновениях, в жестах, во взгляде, но никогда – в словах. – Сказать что? – прикинулся дураком, снова. Но в лёгкой ухмылке читалось явное понимание. Значит, опять издевается. – Пошёл ты... – скинув с себя руки, Тэхён отшатнулся, собираясь уйти с концами. – Никуда я не уйду, – воспользовавшись моментом, Чонгук дёрнул младшего и, развернув к себе спиной, прильнул широкой грудью сзади, окольцевав руками поперёк живота. – А знаешь почему? Меж телами не осталось даже миллиметра, сквозь который мог бы проскочить ветерок. Чонгук держал нежно, но крепко, как всегда и умел. Наклонив голову, он положил подбородок на тэхëново плечо, помолчал пару мгновений, позволяя додумать ответ Тэхëну. А после, коснувшись губами мочки уха, прошептал: – Потому что люблю тебя. Взрыв. Внезапный, сокрушительный, уничтожающий сердце, но собирающий обратно воедино. Тэхён не моргал, в голове эхом повторялись слова «...люблю тебя. потому что люблю тебя». – Я люблю тебя, любил и буду любить. Тэхён умер трижды: когда узнал, когда поцеловали, когда признались. И все смерти разные, непохожие друг на друга. Если первая – стирающая всë нутро в порошок, истребляющая всё внутри и снаружи, то вторая – приносящая исцеляющую боль. Раны всегда залечивать больно, они шипят, долго зарастают, оставляя после себя шрамы, что всегда потом напоминают об этой боли. А третья... Она наложила пластыри с цветочным принтом на эти самые шрамы, тщательно их скрыла, чтобы глаза больше не мозолили и не напоминали о себе столь часто. Разве смерть умеет воскрешать? Та, что с косой и в чёрных одеяниях, вероятно, нет. Но смерть в обличии Чон Чонгука – однозначно да. Убивает, а потом через слова и поцелуи возвращает к жизни, привязывая к себе навсегда. На следующие пару сотен, тысяч других вечностей. – А я тебя ненавижу так сильно... – договорить не получилось, да и, наверное, не нужно. Взор затуманился, серый горизонт и тёмно-синяя река смешались в одну смазанную картинку из-за хлынувших слёз, что словно прорвались сквозь крепкую дамбу. Взрослый человек, следователь, а плачет из-за одних только слов, которые даже во сне не снились. Но сейчас плевать, пора уже отпустить всё, что тяготило. – Ненавидишь, но позволяешь обнимать, – Чонгук, вытянув голову вперёд и повернув, скользнул кончиком языка по румяной коже и поймал прозрачный хрусталик, что сразу солью растаял. – Узнаю старые привычки, – губы растянулись в слабой, но спокойной улыбке, которая сама попросилась и расцвела на лице. – Старые привычки искоренить сложно, – со щеки губы скользнули к уху, а затем мягкими, аккуратными поцелуями спустились на шею. Руки чуть крепче обвили плоский живот, пальцы огладили сквозь ткань рубашки, пытаясь согреть. Чонгук знал, что его не оттолкнут, больше не крикнут в порыве ненависти. А даже если и попытаются из гордости, то он уже не отпустит, ухватится за своё счастье обеими руками. – Что теперь? Вернёшься... к своим занятиям? – внутри всё скрутилось в тугой узел, откуда-то вылилась жгучая лава, сжавшая внутренности своими руками. Тэхён боялся услышать ответ, оттого до боли зажмурил глаза. – Нет, – твёрдо и уверенно ответил Чон и, мягко подталкивая руками, развернул к себе лицом. Руки, лежащие на талии, вырвались из-под контроля и скользнули на поясницу, норовя упасть ещё ниже, на запретное. Но Ким, сжав предплечья своими ладонями, поднял выше и, специально коснувшись кончиком носа чонгукова, задал очередной вопрос: – Что тогда? – Вернусь в тюрьму, отсижу положенный срок, – он сказал это так легко, так буднично, будто говорил не о заключении, а о бытовых, незначительных проблемах. Плечи также спокойно поднялись и опустились. Чонгук улыбнулся, смотря на Тэхёна, всё никак не мог налюбоваться. – Ч-что? – брови свелись к переносице, прорисовывая маленькие, еле заметные морщинки. – Ты же хочешь, чтобы я понёс полное наказание, верно? – Я... Чонгук и без того знал истинный ответ. Тэхён борец за справедливость, ему важно, чтобы те, кто совершил непростительные деяния, отвечали перед законом. Только так он сможет спать спокойно. – Тэ, солнце, ничего не говори, – поцеловав в кончик носа, Чонгук отстранился и, заметив небольшую полянку, повёл за собой. Прежде чем опуститься на траву, он открыл багажник и достал оттуда аккуратно сложенный плед. Он всегда там лежал, по крайней мере так было два года назад. Привычки Тэхёна тоже не меняются, это радует. Раскинув по траве плед, Чонгук раскинул ноги и руки, устремляя свой взгляд вверх, но мог смотреть лишь на Тэхëна, до мрачного неба дела не было. – Лучше полежи со мной, пожалуйста. Тэхён, буркнув что-то про холод, всё-таки лёг рядом и оказался сразу прижатым к чужому крепкому телу. Чонгук, подложив руку под голову следователя, обхватил ладонью плечо и начал неспешно растирать кожу сквозь ткань, пытаясь хоть немного согреть. Им обоим сейчас было и привычно, и до смущëнного странно. За два года отвыкли друг от друга, находясь как за осязаемыми и видимыми стенами, так и за теми, что могли ощутить лишь только они. Уместно ли будет просить прощения за всё совершённое сейчас, завтра или когда-то ещё? Чонгук знает, что нет. Такое не прощается, оставаясь под сердцем вязкой лужицей, такое не забывается, но вполне может потеряться за миллионами более счастливых воспоминаний. Чонгук собирается подарить Тэхëну новые моменты: светлые, тёплые и без лжи. Врать, обманывать, что-то скрывать он больше не намерен, ведь Тэхён заслуживает лишь счастья. И если ему будет гораздо лучше одному, то Чонгук оставит, уйдёт в тень, сохранив единственную свою любовь глубоко в душе. – Чонгук... – Тэхён будто слышит его мысли, читает по строкам его раскрытое, как книгу, сердце. Отвлекает и возвращает к себе. – Зачем ты это делал? Я терялся в догадках, не мог перестать размышлять, как бы ни хотел... Чонгук не отвечает сразу. Молчит. Не обдумывает ответ, нет, всего лишь не хочет разрушить ту крупицу, что образовалась между ними на руинах прошлого. Он обязательно ответит на любой вопрос, выполнит любую просьбу, откроет себя нараспашку, обнажив то, что находится «внутри», просто... чуточку позже. Ведь сейчас, в этом шуме ветра и реки, рядом с нежно и вечно любимым человеком, Чонгук впервые за годы ощущает истинность слова «спокойствие». И, как ни странно, Тэхён тоже. Боль, ощущение одиночества, предательства и покинутости растворились в объятиях того, кто был и будет признан монстром. Для всех Чон Чонгук – безжалостное чудовище. Для Тэхëна – тоже... но уже не сейчас. Возможно, это роковая ошибка, но... Но. Чонгук, поменяв положение своего и чужого тел, сползает чуть ниже и переворачивается полностью набок, чтобы уткнуться носом в хрупкую, но одновременно крепкую грудь. Так спокойнее. Так привычнее. – Мне было сложно с самого детства, ты знаешь... – начинает мужчина, всё сильнее вдавливая себя в чужое тело, заглушая надтреснутый голос звуком сердцебиения, ритм которого знает наизусть. – Детдом, люди, что пытались играть в родителей, а потом просто забили... Всё это оставило на мне отпечаток. На ребенке, который медленно терял смысл своего существования, тягу к жизни, вкус к ней, свои эмоции. Я... не знаю, как это правильно назвать, но... Вспышка гнева, заставившая меня сделать первое убийство, внезапно принесла облегчение. Хоть какие-то чувства, понимаешь? Тэхён молча, слабо кивает, хотя, конечно, не понимает. Никогда, вероятно, не поймёт, ведь он, к счастью, не знает, что значит быть нелюбимым с детства. Брошенным родными родителями, а потом и людьми, которые взяли из приюта как какую-то шавку, решив попробовать примерить на себя роль родителей. Тэхён всë знает о жизни Чонгука, он своими руками вытирал его слëзы с щёк, когда тот вдруг решил выговориться обо всем, что тяготило. Тогда была глубокая ночь, три месяца отношений, тёплый чай в одной кружке на двоих и безусловная любовь, поддержка и забота. Тэхён тогда впервые видел, как плачет его мужчина, впервые слышал, как дрожит голос. Видел глаза не взрослого человека, а маленького малыша, одинокого, оставленного самому себе, и впервые открывающего кому-то своё сердце. А Чонгук тогда плакал потому, что всё, что он делал до встречи с Тэхëном, обязательно догонит его. Размажет и разрушит их обоих. Так, собственно, и случилось. – Но когда я... встретил тебя, всë вдруг стало таким незначительным. Я с тобой впервые понял, что меня можно любить, что я нужен, – шумно и судорожно выдохнув, целует три раза в живот. Безмолвно, ужасно сильно благодарит, зная, что Тэхён и без слов всë слышит и понимает. Его руки, такие тёплые и самые родные на свете, сейчас гладят по спине, шее и волосам. Чонгук хочет остаться так навсегда. – С тобой понял, что и я сам способен на чувства и эмоции. Поначалу это немного пугало, было странно ощущать волнение при первых встречах, эту бешеную тахикардию... Нехотя оторвавшись от любимого, Чонгук заглядывает в его глаза и тихо-тихо произносит: – Ты моя первая и единственная любовь. Прости, что я не смог стать для тебя кем-то большим, чем предатель. Что оставил на эти два года, что именно меня пришлось тебе ловить... Тэхён видит слёзы, видит, как маленькие капли срываются вниз и растворяются в ткани. Видеть его слёзы до сих пор больно. Тэхён любит, и это ничто не в силах изменить. – Ты знаешь... когда я всё узнал, то почему-то не почувствовал сильного разочарования, я будто... будто знал всё где-то там, на подкорке сознания. Мне было больно от того, что ты обманывал, – слабо улыбнувшись, Тэхён обхватил ладонями щëки мужчины и приподнялся вместе с ним, приняв положение сидя. Его руки сползли вниз, на плечи, с губ сорвался тихий, протяжный выдох, а затем в глазах появилась какая-то уверенность. – Но я безмерно рад, что ты сейчас со мной. Не уходи больше, иначе я просто не вынесу. – Не уйду. Больше никогда. После этих слов, воздух будто электризовался, накаляясь от невысказанных чувств. Губы Чонгука дрогнули в слабой, но искренней улыбке, а его глаза, до этого полные смятения и надежды, наполнились теплотой. Он нежно коснулся пальцами щёк Тэхёна, словно боясь поверить в реальность момента. Его взгляд прошелся по лицу любимого человека, запечатлевая в памяти каждую деталь: влажные от слëз глаза, слегка приоткрытые губы, тонкие скулы, тронутые румянцем. Поцелуй начался медленно, неуверенно, как робкий росток, пробивающийся сквозь камни. Губы Чонгука коснулись губ Тэхёна, невесомо скользя по ним, словно пробуя вкус надежды. Это был не поцелуй страсти, а поцелуй примирения, исцеления, обещания вечности. Они словно пытались вобрать друг в друга всю ту боль, что была пережита, всю ту тоску, что терзала их сердца. Чонгук углубил поцелуй, его губы стали чуть настойчивее, словно жадно желая ощутить вкус долгожданного счастья. Он осторожно провёл языком по нижней губе Тэхёна, приглашая к большему. Тэхён ответил, приоткрывая рот, позволяя поцелую стать глубже, откровеннее. Их языки переплелись в танце, передавая друг другу всю нежность, всю преданность, всю безграничную любовь, которую они испытывали. Руки Чонгука спустились с лица Тэхёна, обхватив его за талию, притягивая к себе ближе. Тэхён ответил тем же, его пальцы вплелись в волосы Чонгука, слегка сжимая их, словно пытаясь удержать это чувство, этот момент, навсегда. Поцелуй был долгим и пьянящим. Он был полон обещаний, которые они шептали друг другу в тишине. Это был поцелуй, в котором слились воедино прощение и благодарность, страх и надежда, прошлое и будущее. Он был клятвой, данной на вечность. Когда они, наконец, разомкнули губы, Тэхён прильнул лбом к плечу Чонгука, тяжело дыша, а Чонгук крепко обнимал его, словно боясь потерять. В воздухе витал аромат счастья, запах новой жизни, которую они теперь будут строить вместе, несмотря ни на что.