when the party's over

На самом деле, не такая уж и классная эта вечеринка: Уён ничего особого не ожидал с самого начала, но Юна обещала бомбу, а из бомбического разве что шум музыки, разрывающий колонки, а заодно и барабанные перепонки. И палёный алкоголь, который с ног сбивает с первого стакана, а кого-то — с первого глотка. Ну. Бомбически же. Правда, совсем не весело. Уён, к тому же, на вечеринку опоздал, как всегда, но от него другого и не ждали. Пока подбирал чокер, который сочетался бы с кожаными штанами, званые гости уже собрались, незваные тоже подтянулись, и к тому моменту, как он, ослепительно улыбнувшись Юне, влетел внутрь, все как-то рассосались по группкам, а кто-то и вовсе успел безбожно надраться и душевно обнимался с белым другом. Не Сан, правда. Жаль, конечно, но он вон — стоит почти вплотную к колонкам (как только из ушей кровь ещё не течёт — непонятно) и сверлит его взглядом, на что мгновенно получает ответную широкую, яркую улыбку, похожую больше на оскал: Уён показательно дотрагивается до выступающих клыков острым языком и улыбается ещё шире, когда Сан заметно вздрагивает, почти отводя взгляд в сторону. Почти. Но не отводит. Вот чёрт. Уён уже успел настроиться на лёгкую победу в этом раунде. — Так нравлюсь? — он вальяжной походкой танцует к Сану с двумя красными пластиковыми стаканчиками наперевес. — Не обольщайся, Чон, — Сан морщится, но напиток из рук Уёна принимает и делает рассеянный глоток, окинув напоследок показательно-равнодушным взглядом. — Тобой, Чхве? — Уён смеряет абсолютно таким же и цокает языком, подцепив пальцем шлёвку: Сан одет в обычную футболку и джинсы — кажется, те же самые, что Уён видел на нём, когда тот выходил из раздевалки после тренировки, — и они так, вопреки всему, хорошо подчёркивают широкие плечи, мускулистые руки и тонкую талию, что он аж зубами скрипит, эта идеальность во всём и всегда его раздражает до одури, — Закатай губу, тебе не светит. — Смотря какие расценки, — удар по руке такой тяжёлый, что Уён невольно вскрикивает, тут же отдёрнув руку от штанов, а вот Сан вполне себе безнаказанно продевает палец в кольцо на чокере, притягивая чуть ближе и резко отталкивая. Играет, как кот с добычей. И щурится как кот. Только вот не кот, а бессовестная рыба: Уён долго думал, как бы пообиднее обозвать капитана команды по плаванию, но ничего лучше в голову так и не пришло. Ну, рыбы, у них глаза мёртвые. И сами они тупые. Прямо как Сан. Который только что его чуть ли не прямым текстом в проститутки записал. — У-у-у, господин Чхве, — он присвистывает, наблюдая за тем, как дёргается кадык, когда Сан делает очередной глоток из своего стаканчика, — Что, всё настолько плохо? Ну ты не переживай, может, кто-нибудь и за бесплатно пожалеет, главное, не отчаивайся. Мир не без добрых людей. И продолжает лучезарно улыбаться, наблюдая за тем, как между бровей Сана пролегает задумчивая складочка, а сам он приоткрывает было рот, чтобы в ответь задеть побольнее, но тут же закрывает его обратно — весьма и весьма по-рыбьи. Видимо, не придумал. Ты только не плачь. — Надо в отлов животных позвонить, — замечает, наконец Сан, выдержав небольшую паузу, — Собака с поводка сорвалась, а бирок на ошейнике нет, — он снова поддевает металлическое кольцо, но больше ничего не делает. Не тянет, не рвёт на себя, не пытается придушить Уёна, который мелко сглатывает, когда костяшка пальца мажет кожу горла по касательной. Сан тут же убирает руку и показательно вытирает о плотную джинсовую ткань, и это даже обидно, честно говоря. И злит. Уён стискивает зубы, готовый врезать по самодовольной роже прямо здесь и сейчас. Ебучий Чхве Сан ведёт себя так, будто во всём лучше него. Ладно, частично это, может, и соответствует правде. Возможно, даже больше, чем частично, но не в этом, чёрт возьми, дело. В том, что он даже в этой своей идиотской будничной одежде выглядит как какое-нибудь греческое божество с этими своими широкими плечами и перекатывающимися под кожей мышцами. В том, что вечно смотрит так, будто загрызть его хочет, особенно когда Уён рот открывает, и нет, у него совершенно ничего не ёкает от этих взглядов. В том, что может смотреть и по-другому, болезненно-нежно и отчаянно, почти тоскливо — не на Уёна, конечно. Злит, потому что ведёт себя сопливо до невозможности, а не потому, что Уёну интересно (и ничего больше — лишь абсолютно чистый интерес), каково это — почувствовать такой взгляд на себе. В том, что у ебучего Чхве Сана даже алкоголь усваивается лучше: пара глотков, отдающих дешёвой пластмассой — и Уён чувствует, как его ведёт, а ему всё нипочем даже когда стакан опустевает. — Собака сегодня на самовыгуле, — рассеянно, почти не заплетающимся языком, парирует Уён, задрав подбородок под внимательным, нечитаемым взглядом. Почти не вздрагивает, когда Сан, схватив за чокер, тянет на себя, разве что шутит, лавируя следом за ним мимо группок вовсю веселящихся одногруппников и даже не спотыкается, поднимаясь по лестнице, — А вот тебя бы оштрафовать за жестокое обращение с животными. — Пожалуешься хозяину? — в голосе Сана сквозит усмешка, — Не знал, что он у тебя есть. Уён набирает в грудь воздуха, чтобы ответить, но Сан дёргает сильнее, натягивая импровизированный ошейник вокруг шеи, и вместо слов с губ срывается даже не вскрик. Скулёж. Уёну кажется, его уши вот-вот сгорят. Объясняет это, разумеется, алкоголем и духотой внутри дома, ведь других причин на то нет вообще никаких. Ему абсолютно точно плевать на то, как Сан замирает на вершине лестницы, поворачиваясь к нему лицом, на то, как насмешливо взлетают его брови, стоит ему в полной мере осознать вырвавшийся из горла Уёна звук, и уж точно совершенно ему плевать на то, что тот вжимается своими губами к его, не целуя, но вгрызаясь. Он с силой нажимает, вынуждая раскрыть рот, но дальше не заходит. Снова этот скулящий звук. Сан злорадно щурится, глядя из-под полуопущенных ресниц на слегка помятого Уёна. — Ну точно. Собака. И целуешься как она. Ах вот как. Ну ладно. В чудом пустующую комнату на втором этаже они не входят — вваливаются: Уён с силой толкает Сана в дверь, не ожидая, что она распахнётся и они кубарем влетят внутрь, умудрившись не разорвать глубокий, влажный поцелуй. Уён отстраняется, наблюдая, как между их губами медленно натягивается ниточка слюны, пока Сан пятится назад. Отдышавшись, изгибает губы в кривой, издевательской ухмылке и высовывает кончик острого языка, сыто, довольно облизываясь. Долбанная рыба. — Я бы даже сказал, лижешься. Взгляд меняется, стоит столкнуться с тем, что напротив: Сан смотрит исподлобья, волком, так раздражённо, что Уён невольно начинает злиться в ответ. Закрыв дверь, в прыжок преодолевает расстояние между ними: губы Сана всё еще влажные после того поцелуя, и язык легко скользит по ним, проникая в полураскрытый рот, пробуя зубы на остроту. Уён лижет широко, агрессивно, назло Сану и его замечаниям, и насмешливо рычит, когда привычное влажное чмоканье перемежается высоким стоном, от которого у Уёна на загривке волосы дыбом встают, а в штанах становится ещё теснее. Прижавшись к Сану, он с силой дёргает за ярко-розовые волосы: Уён не устанет называть этот цвет максимально блядским, Сан — показательно наматывать прядь на средний палец. Ещё один стон, такой же высокий, только куда протяжнее: Уён теснит его к кровати и, с силой толкнув на покрывало с котиками, весело замечает. — Гав. Собака же. Должен соответствовать. Для того, кто ещё сегодня днём так рьяно выступал против банального поцелуя, Сан, пожалуй, ведёт себя под стать цвету волос: опускаясь на кровать следом за ним, Уён коленом разводит ноги Чхве в стороны и довольно, победно улыбается, чувствуя, как напряжён его пах. Разозлённый, выведенный из себя, распластанный на кровати, растрёпанный, с опухшими, полураскрытыми губами, Сан выглядит просто невероятно, но говорить ему об этом Уён, конечно же, не будет. Свой восторг он выражает иначе: резко двигает коленом, надавливая на растущий бугор в штанах, нетерпеливо стягивает с Сана футболку и слушает, как тот матерится, стонет, вскрикивает, поддаваясь под прикосновения и размашистые движения языком. Он лижется, не прикусывая, хотя иногда так и тянет оставить следы зубов на смуглой коже; чувствует, как Сан подается навстречу его языку, обводящему каждый сантиметр обнаженной кожи. Уён рисует влажные круги вокруг сосков, изредка надавливая кончиком, и жадно ловит возмущённые вскрики, сопровождаемые шумными, похожими на рычание выдохами, учащённым, сбитым дыханием и, да, Сан всё ещё бесит его неимоверно, но Уён до поджимающихся пальцев хочет увидеть больше. Разумеется, чтобы потом вгонять в краску при каждой встрече. Ещё — хочет заставить Сана желать повторения. До такой степени, чтобы тот и думать забыл об учёбе и экзаменах. Чтобы он перестал строить из себя неприступную скалу. Чтобы каждый раз, взглянув на Уёна вспоминал этот момент: как он извивается под ним, бесстыдно трётся о подставленное колено и обзывает Уёна последними словами, но вырваться при этом не пытается. — Давно костей не перепадало? — рычит Сан, с готовностью поднимая бёдра, когда Уён нетерпеливо хватается за пояс джинсов, спуская их вместе с бельём. — Для рыбы ты слишком много болтаешь, — улыбается Уён и, глядя Сану прямо в глаза, проводит языком по пальцам, облизывает как можно медленнее и тщательнее, прежде чем обхватить их губами и вынуть изо рта, намеренно громко, пошло причмокнув. — Чёртова псина, — всхлипывает Сан, приподнимаясь на локтях, когда Уён с нажимом обводит языком крупную, налитую головку, пока пальцами растягивает Сана сзади, аккуратно, медленно, как бы ни хотелось ускориться. Чхве матерится сквозь зубы, когда Уён проводит языком по всей длине, и повторяет абсолютно те же самые ругательства куда громче, когда Уёну надоедает облизывать и он насаживается на его член ртом. Сан путанным жестом наматывает отросшие тёмные волосы на кулак в попытке хоть как-то контролировать поступательные движения, только вот Уён продолжает двигаться в своём собственном темпе. Губы то обхватывают плотным кольцом, смыкаясь вокруг головки, когда Уён почти выпускает, то расслабляются, когда скользит обратно, надавливая языком, а пальцы разминают, проникают глубже, оглаживают и массируют, следуя движениям рта. Сан стонет, откинув голову назад, так сладко, что Уён, кажется, готов кончить от одних лишь звуков, наполняющих комнату. Он снова несдержанно скулит, исподлобья наблюдая за Саном, когда берёт особенно глубоко, почти до основания: ему не хватает совсем чуть-чуть, Сан — крупный мальчик, но даже так Уён слегка закашливается, тут же возвращаясь к более привычной глубине. Он старается не обращать внимания на боль в затылке, когда Сан дёргает за волосы слишком сильно, но участившееся дыхание, равно как и рваные, резкие толчки игнорировать не в силах: слишком развратно, слишком близко и слишком, до отвратительного красиво. Сану, по ощущениям, осталось совсем немного: Уён сжимает губы плотнее, втягивая щёки. Он кончает с громким "Блять, Ён-а!" и ёрзает, пытаясь выскользнуть, но Уён не даёт: цепко держит за бёдра, пока напряжение не исчезает, пока Сан не расслабляется, обмякая в его руках. — Хватит совать в рот все подряд, — устало говорит Сан, из-под полуприкрытых век наблюдая за тем, как Уён, отстранившись, расстёгивает ширинку кожаных штанов. Едва заметно напрягается, когда тот, коленом раздвинув ноги пошире, нависает над ним: на автомате отвечает на широкий, влажный поцелуй, успев тихо простонать в губы разве что "Ён-а, нет", когда чувствует, как тот приставляет давно стоящий член к колечку мышц, пытаясь медленно, неспешно войти. — Моя очередь, — отвечает Уён, прерывая протесты жадными, беспорядочными поцелуями. Он почти проникает внутрь, не сдерживая победного рыка, чувствуя, как Сан невольно расслабляется, раскрываясь чуть шире, как почти подаётся навстречу, и уже предвкушает, как на следующий день одним своим видом в университетских коридорах будет напоминать о том, как трахнул Сана на вечеринке, и тот возражал только поначалу, а потом сам плавно двигал бёдрами навстречу, сжимаясь вокруг вбивающегося в податливую задницу члена, и просил ещё. Больше. Пожалуйста, Ён-а. Из мечтаний о том, что будет, Уёна беспощадно вырывает громкий удар в дверь: по ощущениям, в косяк только что влетело чьё-то грузное тело, а звук такой резкий и громкий, что он мгновенно выныривает из сладких фантазий, замирая, напрягаясь всем телом и настороженно глядя на пока что закрытую дверь. Как именно закрытую — Уён не помнит. Он другим был занят, да и Сан, насколько он помнит, тоже. Только вот секундное промедление стоит дороже, чем Уён согласен заплатить: Сан приходит в себя первым и, пользуясь ситуацией, выскальзывает из-под него. Он успевает чмокнуть недоумевающего Уёна в щёку, прежде чем вскакивает на ноги и принимается натягивать джинсы, поправлять растрепавшуюся причёску, искать по комнате не пойми куда улетевшую футболку: одним словом, готовиться к побегу. — Эй! — только и может выдавить из себя Уён, наблюдая за сборами с такой обидой и разочарованием, что Сан невольно отводит взгляд, запуская в волосы пятерню. Тем не менее, прежде, чем ответить (Сан просто не может не оставить последнее слово за собой), вместо сочувствующего вздоха с его губ срывается короткий смешок, в котором сквозит издёвка. — Может, как-нибудь в следующий раз, — Сан, впрочем, смотрит и улыбается так, что Уён ясно понимает: следующего раза не будет почти точно. Это, на удивление, даже не злит: он сидит на кровати, подобрав под себя ноги и внимательно глядя на Сана, не чувствуя абсолютно никакого раздражения. Разве что опустошённость. И разбитость. И сожаление. И грудь сжимает будто тисками, когда он беспомощно наблюдает, как Сан подлетает к двери и поворачивает замок. Значит, всё же заперли. А не всё ли уже равно? — Следующий раз? — достаёт больших усилий выдавить из себя эти слова и криво улыбнуться. Неверяще. Чтобы Чхве Сан и добровольно пожертвовал своей задницей? Для него? В жизни не поверит. — Ну да, — Сан замирает у двери и с ехидной улыбкой оборачивается через плечо. Он выскакивает в коридор со звонким смешком, а Уён с ужасом думает, как же сильно он влип, если на одну-единственную брошенную на прощание фразу ему хочется вилять хвостом, доверчиво тыча носом в подставленную ладонь. — Если будешь хорошим мальчиком.