Condamné à la douleur

Всегда любил тепло,

Но вскоре понял: холод больше по душе.

Мурашки по коже,

Когда ветер из открытого окна окутывает до ушей.

Форточка с глухим стуком ударяется о стену, скидывая несколько бумаг со стола. Накахара вскрикивает, чувствуя, что толчки становятся более грубыми и быстрыми. Ледяной ветер, хоть и вызывает приятный контраст, обдает уже мокрую от смеси слёз, пота, смазки и всего остального постель, заставляя неприятно скрежетать зубами. Рыжие волосы, сжатые в тонких пальцах, блядски раскинуты на смятых простынях. С припухших губ то и дело срываются новые стоны. Дазай гадко ухмыляется в темноте. Дразнит. Выходит полностью, а потом грубо вставляет так глубоко, что Чуя до боли вытягивает ступни и сжимает простыни, второй рукой царапая плечо партнёра до крови. Осаму усмехается и начинает покрывать поцелуями шею, переходит на ключицы. Он не стыдится оставлять засосы и глубокие следы от зубов.

На стенке отражение луны и белых фонарей.

Никогда бы не подумал, что я буду дожидаться миражей.

Накахара сглатывает. Голубые глаза вновь наполняются слезами, когда в самый последний момент Дазай замедляется, почти до синяков сжав его бедро, и не даёт излиться. С губ вместе с громким стоном срывается тихое "Пожалуйста", когда Чуя, не в силах ждать, поддается на провокации. Он чувствует, как темп вновь нарастает и тихо хнычет от нетерпения, поддаваясь ближе. Хочется большего. Не грубого секса, а немного внимания к своей уставшей за день персоне. И, на удивление, Дазай понимает. Рыжеволосый теряется в пространстве, когда его губы накрывают пьянящим, мягким и до боли в груди нежным поцелуем, углубляя максимально аккуратно, языком проводя по губе и чуть прикусывая, затем резко врываясь в рот, забирая остатки воздуха.

Темнота и тишина где-то в дали с дыханьем ветра — а я здесь.

Нам друг до друга далеко, но близко,

Ведь мы смесь.

Кажется, будто это всё не по-настоящему, не реально. Мир уходит на второй план, и он вслушивается в томное дыхание партнёра и тихие хрипы. Чувствует, как его вжимают в постель, будто стараясь утопить в ней с головой. Имей Накахара чуть больше гордости и гораздо меньше возбуждения, он бы просто врезал по раздражающему лицу со всей силы. Но сейчас только давится, жадно хватая воздух, когда Дазай наконец отстраняется и стирает пальцем ниточку слюны, что развратно потянулась от их губ.

Дыхание сбилось, сердце бьётся, мысли на нуле.

Вроде август, но такое чувство, что я в декабре.

Моя палитра на ближайшие часы — лишь черный цвет.

И хватит говорить мне, что он тебе надоел.

Холод пронизывает ещё сильнее, заставляя Чую сжаться. Осаму же плевать, он фиксирует его запястья над головой, небрежно и с нажимом проводя рукой по тонкой талии, с силой сжав. Темп стремительно нарастает. Дазай берёт в руку чужой член, начиная надрачивать в такт толчкам, выбивая из головы последние мысли, которых там и так уже давно не было. Возбуждение и предвкушение оргазма мучительно сладкой негой тянется по всему телу, заставляя его чуть ли не пылать от желания. Дыхание сбивается окончательно, компенсируя это лишь громкими стонами от постоянного попадания по простате. Чуя закусывает губу так сильно, что струйка кровь вмиг стремится по подбородку. Осаму бережно слизывает её, вновь втягивая парня в поцелуй. На этот раз требовательный и жадный, грубый, слишком страстный. Чуя дрожит и извивается на постели, стараясь оставаться в сознании, которое держится в этом мире лишь на ощущении покрывала в кулаке и металлического привкуса во рту. Дазая же ведёт от такого Чуи. Он давно сорвался, даже не стараясь хоть как-то удержать чертоги здравого смысла в этой комнате. Темп ускоряется до невозможности и Накахара вновь вскрикивает, чувствуя, как дрожит его тело, как пелена перед глазами и помутнение не дают сконцентрироваться на чем-то одном. Хочется всего. Всего и сразу. Он утыкается лицом в шею парня, но его вновь прижимают к кровати, сдавливая челюсти и заставляя открыть рот, куда сразу же врывается два пальца, а после них и язык, размазывая кровь по зубам. Чуя выгибается до хруста в спине и темноты перед глазами, кончая с гортанным стоном, тут же задыхаясь от него. Он обессиленно падает на постель и тихо шипит, чувствуя, как бедро снова сжали.

Шелест листьев я прекрасно слышу, я один.

Знаю скоро снова скажешь, что невыносим.

Но я же никогда не делал себя плохим.

Я же никогда не делал тебя таким ...

Осаму медленно выходит из него, садясь рядом. Некоторое время они ещё смотрят в стену, прежде чем Накахара закуривает. Дым вишнёвых сигарет заполняет комнату, смешиваясь с запахом секса и терпкого одеколона, экокожи и улицы. Чую всё ещё трясёт, неизвестно, от холода, оргазма или осознания, которое мерзким чувством начинает разливаться в мыслях. Он не старается прикрыть наготу, в то время как Дазай уже полностью оделся. — Уже уходишь? — сжимая сигарету дрожащими пальцами, Накахара выпускает к потолку очередной клубок дыма, закатывая глаза, когда Осаму игнорирует вопрос. Слишком высокомерно.

Знаю, мы никогда не были слишком красивыми.

В мире всё в меру, это норма, и нам можно быть молчаливым.

Закрой свой рот и перестань твердить всё то, что на уме,

Когда-нибудь ты всё таки поймёшь, что дело не в тебе.

Дверь закрывается, и Чуя провожает парня взглядом тусклых голубых глаз, заблестевших от поступивших слёз, что тут же скатились по щекам, когда спина Дазая скрылась за поворотом комнаты. Чуя делает очередную затяжку, начиная истерически смеяться. Он презирает сам себя, а потом ещё долго стоит под горячими струями, моясь чуть ли не кипятком за то, что снова позволил ему это сделать. Каждый раз обещая сохранять неприкосновенность и честь, Чуя сдаётся. И каждый раз падать всё больнее. Он всё больше винит себя за несдержанность, бьёт кулаком по кафелю, разбивая и его и руку, а затем плавно оседает на полу душевой кабинки.

Ты наконец-то перестанешь быть зависимым.

Мы наконец-то с тобой станем, станем сильными.

И пусть другие взгляды будут слишком завистливы,

Нам уже будет глубоко плевать на все их принципы.

Он стоит у окна, смотря куда-то в даль, где постепенно начинает вставать солнце, растворяя своим светом все воспоминания о прошедшей ночи. Напоминанием о ней служат лишь грязные простыни и покрытое слезами тело Накахары, обернутое в шёлковую рубашку. Он готов поспорить, что Дазай совершенно не задумывается о произошедшем. Чуя просто надеется, что когда-то сможет быть таким же снисходительным и похуистичным, так же молча выйти, окончательно обрывая все связи поутру...