Кафе Midnight

Темнота. Непроглядная тьма, по консистенции напоминающая кисель – протяни руку и ты её не увидишь. Склизкая, вязкая, отвратительно чавкающе беззвучная она словно пожирает все звуки, весь обзор, весь разум, всё "я".     Глупо получилось. Он ведь уже собирался всё закончить. Даже уже приметил самый комфортный для себя способ, чтобы быстро, безболезненно, мягко и спокойно уйти, ускользнуть из этой жизни, принимая всепоглощающие объятия Смерти. Узнав о скоропостижной кончине своей сестры, он решил сперва провести любимую родственницу в последний путь, а после и пойти за ней. Но судьба распорядилась иначе: хотел легко умереть? Как скучно! Лучше живи, но страдай!     Разлепляя налитые тяжестью веки, первое, что он увидел — белое. Чернота казалась мерзкой, неприятной, пульсирующей ноющей болью везде и нигде одновременно. Но искрящее белое принесло куда больше боли уже настоящей, резкой. Она давила изнутри черепной коробки, тоже угрожающе пульсировала, заставляя поверить, что ещё чуть-чуть и глаза выпадут наружу, а сама голова лопнет, словно мыльный пузырь, разбрызгивая всё, что находилось и даже то, что не могло находиться внутри, окрашивая всё белое в красное и чёрное. Первый звук, что он услышал – ритмичное пищание, тоже не принёсшее много удовольствия, въедаясь в такие особенно чувствительные сейчас уши, помогая кромсать мыльный пузырь из красного и чёрного. Собрав весь оставшийся непроглядно чёрный кисель во рту, он тяжело сглотнул его, оставляя всякую надежду на то, чтобы вернуться в, внезапно ставшее более приятной и желанной, чернявое ничто. Ослабевшую, словно набитую песком руку получилось поднять не с первого и даже не со второго раза, а та в свою очередь, поднявшись, просто рухнула на лицо, прикрывая изгибом локтя вываливающиеся глаза. Стало легче. Спустя время руку уже можно было кое-как контролировать, и та, сползая всё ниже, прошлась холодными пальцами по лицу, задевая что-то, похожее на сетчатую ткань, минуя подбородок, горло, очерчивая ямочку над ключицами, сменяя курс и направляясь ко второй руке, натыкаясь на что-то твёрдое, но на ощупь тоже немного напоминающее ткань. Или не ткань. Глаза всё же пришлось открыть, те – о счастье – уже не так сильно болели, а голова больше не напоминала пузырь. То паршивое белое оказалось не менее паршивым потолком, такими же паршивыми стенами и ещё более паршивой капельницей, которая как раз таки и искрила на переферическом зрении. Помимо капельницы была ещё мебель, такая же холодно-белая, и большой горшок с лапоухим зелёным растением. Этот горшок, надо признаться, казался сейчас самым прекрасным явлением на всём белом свете – или по крайней мере во всей этой белой комнате, – выделяясь ярким зелёным пятном в интерьере. Неприятная истома во всём теле начинала быть тянущей, болезненной, по сравнению напоминающей сидение копчиком на жёстком стуле – чем дольше сидишь, тем больше он начинает болеть. Сейчас собственное тело по ощущениям походило на тряпичную куклу, наполненную не синтепоном; не ватой; не – бог с ними – лоскутками старого, пожранного черноокой молью свитера, а песком, вместе с мелкими острыми камнями и многочисленными паразитами, копошащимися, извивающимися где-то внутри. Захотелось вскочить, покрутиться на носке вокруг своей оси, представляя себя юлой, выбить эту треклятую белую дверь и помчаться молодым жеребцом куда глаза глядят, чувствуя, как волосы и все ненужные мысли развиваются на ветру. Но всё, что он сейчас смог сделать – дёрнуться всем телом, с хрустом заторможенно изогнуться умирающим дождевым червём, подмечая где-то на задворках сознания, что двигаться он может всеми частями тела, не считая руки, которая оказалась загипсованной. Однако и этого было достаточно, чтобы высыпать весь заражённый паразитами песок, начиная наполнять кожаный мешок костями, мясом и жилами. Голова уже не болела, но ритмичный противный писк, ускоряющийся вместе с собственным сердцебиением от раздражения, уже порядком надоевший, хотелось послать вслед за киселём. Резким движением руки сдёрнув с себя все липучки, соединяющие тело с прибором – название которого напрочь вылетело из головы, – он уже успел расслабиться в предвкушении долгожданной тишины, но слегка просчитался. Эта чёртова консервная банка завопила с новой силой, словно оповещая: "Человек умер, бегом сюда!". Выругавшись осипшим, напоминающим скрип железной двери голосом, он всё же нашёл в себе силы перевернуться и свеситься наполовину с больничной койки, чтобы взглядом отыскать нужный провод. Вынув, или скорее вырвав из розетки злосчастную вилку, тот блажено вернулся в исходное положение, ощущая недолговечный белый шум, как из телевизора, не сумевшего словить сигнал. Но счастье длилось не долго: в тишине белой комнаты, где слышались разве что настенные механические часы, помимо приковывающего взгляд большого цветка вдруг очутился мужчина в белом халате – стало быть врач – и с хлебными крошками на подбородке – видать обедал.    Глупо получилось. У него была неплохая жизнь: своя квартира, своя работа, свой кактус. Работу свою администраторскую он не то чтобы любил, но там были свои прелести, как, например, рыжий, голубоглазый и вечно улыбчивый коллега, гордо занимающий должность воспитателя. То ещё солнце. Кстати его так и называли – Солнце. За этим прозвищем даже сам рыжик давно позабыл своё имя. Оно ему подходило, как никому другому: помимо внешности, у него и характер такой же. Его улыбка, словно её припаял умелый мастер, практически не сходила с лица, и была настолько заразительной, что рядом с ним и у самого уголки губ расходились вверх, а глаза неумолимо щурились. Не сказать, что жизнь была захватывающей, но жаловаться не приходилось. Пока однажды это всё дело не накрылась медным тазом. Устроился к ним на стажировку студент. Устроиться-то он устроился, да пробыл недолго. Пробыл-то не долго, да успел наделать говна, сделав кучу проблем начальству. И если бы только начальству. Когда навалилось много дел, которые могли повлиять на дальнейшую судьбу всего предприятия, а дедлайн дышал в затылок горячим, зловонным дыханием, не иначе дикий зверь, следующий по пятам своей жертвы, студентик, с виду подающий надежды, пообещал много чего хорошего, даже принялся за работу, но в самый последний, самый ответственный момент свалил всю ношу с плеч на него и сбежал. Подставил. Самым омерзительным способом подставил, уловив правильный момент, когда на него никто и никогда бы не подумал. А самое противное, что на него как раз таки никто и не подумал. Не виноватый, но обвинённый работник года, какая жалость, не справился с важной задачей. Сотрудники, карьера которых попала под угрозу, смотрели на него, а в глазах, словно в детской книжке, можно было с лёгкостью вычитать обещание заколоть за углом. Начальство разве что не раззевало пасть на все сто восемьдесят градусов и не плевалось смертоносным ядом, прожигающим кожу, мясо, кость и душу. Его, конечно, незамедлительно и с позором выставили за дверь, как котёнка, подравшего обои. Только спустя время, когда вся свистопляска осела на пол, проблемы решились, выяснилось, что он, какая неожиданность, ни в чём не виноват, но ему говорить об этом поздно, да и не за чем. Место освободилось и туда засел новый администратор, справляющийся не лучше, но и не хуже предыдущего. А он... А он справиться не смог. Что-то в нём надломилось, словно сгнившая деревянная балка, подпирающая крышу, открывающая пространство для вины, которая, подобно большому насекомому, перебирая своими колящими волосками лапами, вонзила острый, точно чёрная сабля, яйцеклад поглубже, чтобы пустить сразу вылупившихся маленьких термитов, что неумолимо жрали, вгрызались в рассудок, оставляя после себя то, другое. То, что не должно зарождаться в мыслях. То, что заставляет подходить к краю крыши, брать остро заточенный нож или наполнять ванну холодной водой до самих краёв. Но, видать, у судьбы на него другие планы.     Последующие события не шибко ему запомнились. В белую комнату зашли ещё несколько людей в белых халатах, заслоняя единственное не белое спасительное пятно своими телами. Ему задавали вопросы, показывали пальцы, веля сказать сколько их, и вот тут-то и выяснилось, что сам он ничего не помнит, кроме своего места жительства и прозвища, данного Солнцем (которого он тоже не помнил) за бледность кожи и чёрные, как ночь волосы. — Луна – повторил он переглянувшимся врачам на вопрос знает ли он, как его зовут. Они что-то ещё спрашивали, говорили, что он чертовски везучий парень, раз после аварии отделался только переломом руки, парой сломанных рёбер и небольшим сотрясением. Правда первый белый халатик с хлебными крошками поправил своих коллег, напоминая, что у Луны ещё и амнезия. Они согласно покивали, проверили пациента и ушли. Следующие дни были наполнены неизменно белым с одним лишь зелёным цветком, вознёй докторов и звуком настенных часов. Спустя несколько дней, покрытых туманной пеленой в его и так заполненной этой самой дымкой памяти, врачи пришли к выводу, что Луна оклемался, а недуг не особо помешает дальнейшей жизни. Новой жизни. Совершенно новой, обновлённой жизни, начинающейся сразу с двадцати шести лет, помня лишь своё прозвище – даже не имя – и квартиру. Имя своё, он вычитал в паспорте, но оно не вызвало никаких чувств. Он его не помнил, просто теперь знал, что так его зовут.    Оказавшись дома, где повсюду витала щекочущая нос пыль, подумавшая, что здесь уже никто не живёт и жить не будет, потому она может спокойно заселяться, Луна первым делом поставил на место засохшего и полетевшего в мусорное ведро кактуса новопреобретённый, совершенно нечестным образом украденный большой, зелёный цветок. Лапоухое растение выглядео озадаченно, очутившись на слишком узком для него подоконнике среди вездесущей пыли. Но этот потерявший память двуногий, видимо, был счастлив, потому цветок принял свою участь быть вечно прикованным к узкому подоконнику и молчаливо, покорно позволил поливать себя водой из-под крана. — Надо бы здесь прибраться. – Сам себе молвил Луна, провожая взглядом бордовых, почти красных глаз пролетевшую у его лица большую пылинку. На уборку ушло не меньше двух дней, за которые он успел сходить за продуктами, не забывая регулярно поливать своего зелёного друга. Но вот встала проблема – деньги кончаются, а новых под подушкой не появляется. Следующие несколько дней прошли в поисках работы, изучении улицы, на которой он жил, и, непосредственно, устройстве на эту самую работу. Сейчас Луна стоял, протирая пока ещё чистой тряпочкой влажный стакан, мельком, без интереса рассматривая посетителей, прибывших в кафе, табличка которого гордо носила название Midnight. Почему именно Midnight он так и не понял: интерьер был выполнен в светлых, тёплых тонах; вечером включались лампы, источающие уютный жёлтый свет. Рабочий день начинался в шесть утра и Луна мог наблюдать, как до десяти часов ещё бродили туда-сюда официанты, принимая заказы у подступившего к вечеру народа, протирали деревянные столики или просто стояли, болтая меж собой, а после десяти и до полночи наступало время Луны, когда в тишине, трескающейся от снова настенных часов, в помещении за своей стойкой оставался лишь он, принимая заказы немногочисленных в это время посетителей. Работа не пыльная, а денег хватит на него и его цветок. Так прошёл месяц, а за ним и второй, и третий, наступила осень. В дневное время клиентов стало на порядок меньше, ведь учёба догнала и навалилась на детей всей своей тяжестью, начиная плавиться, подтекать собой на лицо, заставляя задыхаться. Снявший гипс с руки и приловчившийся к своему делу Луна ловко управлялся с чудо-машиной для кофе, раздавая разносортный напиток направо и налево. Ежедневную рутину, пропитавшую его с ног до головы своим жёлтым светом и запахом кофе потревожил посетитель, лицо которого не запомнить не получилось, в отличии от прочих силуэтов, мелькавших то тут, то там. Как только бордовые глаза пересеклись с двумя кристаллами цвета безоблочного небосвода, меж ними словно натянулась невидимая человеческим глазом струна, мелькая в жидком тумане памяти маленькой керосиновой лампой. Эти кристаллы он знал точно в прошлой жизни, но откуда они ему известны и кому они принадлежат вспомнить не смог. Парень, заметив Луну, округлил свои ясные очи и быстрым, настойчивым шагом направился к нему. Яркие лучи собирающегося ко сну солнца падали на рыжие волосы, переливаясь, сверкая, точно красное золото в такт шагов. Восхитительное зрелище, на которое долго смотреть ему не дали: только Луна поприветствовал потенциального клиента, спрашивая чего тот желает, как рука – довольно таки тяжёлая – рыжего скрутилась в кулак и полетела, точно пуля в совиный нос, окрашивая бледную кожу в более красный оттенок. Отшатнувшись и схватившись за лицо ладонью, бариста зашипел от боли, точно мог взорвать этим звуком барабанные перепонки наглеца. Однако, сразу после этого его, вот так, прямо через кофейную стойку прижали к себе, крепко обнимая. В миг замолкнувшие и ошалевшие посетители вместе с таким же персоналом уставились на не менее ошалевшего Луну, который, выйдя из отупения, грубо толкнул парня в грудь, освобождаясь из его объятий. Перехватив окровавленной рукой край белой майки, скрывающейся за ржаво-рыжей кожанкой, тот процедил сквозь окрашенные подтекающей кровавой юшкой зубы: — Ты, парень, совсем берега попутал? Нахмурив тёмные – не в цвет волос – брови, рыжий ухватился за чужую руку, притягивающую его ближе, отвечая выпадом на выпад: — А может ты попутал? Сколько раз я звонил тебе и так и не дождался ответа! Я уж подумал, что ты там утопился в своих слезах да соплях! — Голос его был странным. Явно мужской, явно не подростковый, но какой-то высокий, одновременно отталкивающий и притягивающий. Находись они в другой, более мирной ситуации, он бы показался Луне приятным, но сейчас, когда ему только-только дали в морду, а теперь ещё и предъявляют какие-то непонятные обвинения, голос этот хотелось забыть, как страшный сон. Увидев, помимо негодования, озадаченность на чужом лице, Парень выдохнул, казалось, посмурнев ещё сильнее и отпустил руку, позволяя и дальше окрашивать белое в красное и чёрное. В момент Луна увидел, как на лице проявляется досада, усталость и – что было уж совсем ему непонятным – облегчение. — Я же переживал за тебя. – Молвил он вскинувшему тонкие брови Луне. Недоверчиво проанализировав лицо напротив и не найдя на нём фальши, он отпустил предмет одежды, стирая одним движением уже начавшую засыхать кровь под носом. Поняв, что это гиблое дело, тот принялся искать влажные салфетки в ящиках. — Понятия не имею, что у вас там произошло — начал он спокойнее, но всё ещё раздражённо, — но вы обознались. И врезали не тому... Я вас знать не знаю! — Липучка, которая защищала свои внутренности от высыхания никак не желала поддаваться, словно всасываясь в пачку сильнее, что совсем не способствовало улучшению настроения и терпения не прибавляло. — Ты мне вот это не шути! Или ты думаешь, что отсидишься пару месяцев и все тебя забудут? — Всплеснув руками, парень умостил их на бока и вновь выпучил свои два небесных камня, заставляя непроизвольно нервничать под внимательным взором, словно преступника, попавшего под свет прожекторов. Наконец справившись с плёнкой, отделяющей окружающий мир от влажных салфеток, пахнущих ромашкой, как заявляет упаковка,  Луна таки вытер всё красное, стараясь не думать о том, что нос, возможно, придётся вправлять. Удостоившись кинуть взгляд колючих глаз на терпеливо ожидающего хоть какой-то ответ любителя кожанок, тот подумал, что возможно они и были знакомы раньше, потому не спеша ответил: — Я вас — подчеркнул обращение тоном — не помню. — Затем, подумав, добавил — У меня диагноз – амнезия. Если мы и знали друг друга раньше, то сейчас – точно нет. Шок, удивление и все прочие похожие эмоции сейчас отражались на вытянувшемся загорелом лице. Тот было открыл рот, чтобы что-то сказать, но вместе этого просто закрыл его. Спустя мгновение, просто тихо спросил: — Как амнезия...? — Ну вот так... — буркнул Луна, принимая заказ подошедшей девушки, — Как полная память, только наоборот. Невесело фыркнув, парень пододвинул к себе высокий стул без спинки и, плюхнувшись в него, продолжил внимательно разглядывать баристу, следя за его действиями и за тем, как кучка бурого порошка превращается в красивый напиток. Отдав заказ и спрятав полученные деньги в кассу, Луна, скрестив руки под грудью, вернул внимательный взгляд парню уже успевшему удобно подпереть кудрявую голову тыльной стороной ладони. Пройдясь оцениваюим взглядом от тех самых кудрей до начала живота, где заканчивался обзор из-за стойки, он вновь вернулся к неизменно голубым глазам, выжидающе вскинув бровь. Недолго помолчав, на той стороне прозвучало: — Извини за нос. — Заметив, что бордовые глаза презрительно сощурились, тот поспешил добавить: Правда прости. Да он и не так уж и плохо выглядит, честно! — Закатив глаза и потерев сразу отдающую болью переносицу, Луна показал длинным пальцем вверх, поясняя: — Меню там. — После чего переключился на подошедших клиентов, летая от одного конца прилавка к другому, то взбивая молоко, то не прикасаясь к нему совсем, заставлял одежду ещё сильнее навечно пропахнуть кофеином так, что никакой кондиционер, никакая отдушка и через сотню стирок не поможет. Когда толпа рассосалась, он вновь уделил внимание рыжему, всё продолжающему буравить его взглядом. Казалось, он даже не взглянул на пластиковое меню сверху, но когда Луна подошёл, тот с готовностью сообщил: — Карамельный латте. — Кивнув, Луна развернулся на пятках, начиная по новой заученный танец рук, просыпая, наливая, взбивая и перемешивая. Когда всё было готово, он поставил перед кудрявым напиток, намереваясь заняться другими одинокими и ждущими своей очереди стаканами, как снова услышал: — А трубочку? — комично надув пухлые губы, рыжик смотрел на него большими сверкающими глазами. От этого зрелища Луна едва сдержался, чтобы не подавиться со смеху, но всё таки, закусив щеку с внутренней стороны, протопал два шага к подставке для соломинок, и столько же обратно. — А самому взять слабо? — Поддразнил он, легко втыкивая трубочку сквозь густую пенку и заворожённо наблюдая, как уголки губ на лице напротив медленно поползли вверх, открывая взор на действительно красивую, правильную и широкую улыбку. Пропустив громкий удар сердца, отдающий где-то в ушах, Луна понял, что конкретно пялится на губы другого мужика и поспешно отвернулся, не замечая, как сощурились на него чужие глаза. Небесное светило своевременно катилось за горизонт, посетители сменяли один другого, мелькая расплывчатыми, грубыми мазками лиц, не собираясь откладываться в памяти, а этот обладатель кудрявой гривы всё пил и пил свой несчастный, уже давно остывший латте, смакуя, потягивая небольшими глотками, будто тянул время. Нос уже почти перестал болеть, и по ощущениям даже сошла краснота. Видать ударили его не с целью сломать. Стрелка часов уже давно перевалила за одиннадцать, до полночи оставалось всего десяток минут, что Луна и не поленился сообщить, уже по третьему кругу протирая блестящие стаканы. Было так странно, но одновременно почему-то приятно сидеть вот так в тишине, в компании этого человека. — А ты — разрезая тишину своим голосом, начал рыжий — совсем-совсем ничего не помнишь? Обративший на него внимание бариста пожал плечами без участия. — Только своё имя и где живу. — И как же тебя зовут? — Тут же продолжил расспрашивать парень, совершенно игнорируя бейджик с именем, прикреплённый на карман чёрной рубашки. — Луна. — Своё настоящее имя вертелось на языке, но на выходе почему-то вышло именно это прозвище, запомнившееся в отличии от имени, которое, как ему казалось, самому себе не принадлежало. Парень со сложным выражением лица посмотрел на него с минуту, после чего поднялся, оплатив латте, и наконец ответил: — Очень приятно, Луна — протягивая последнему раскрытую ладонь, он доброжелательно улыбнулся. — Меня зовут Солнце. Луна, прыснув со смеху, принял рукопожатие, как бы молча заявляя, что конфликт исчерпан, когда его резко за руку дёрнули на себя и наклонились к лицу, чтобы оставить на переносице мимолётный поцелуй, объясняя обалдевшему и начавшему негодовать баристе: — Чтобы не болело! — И, подхихикивая, направился к выходу.     Полночь. Жёлтый, уютный свет разливается по поверхностям, поглощая все чёрное, доходящее из винтажных окон кафе Midnight, и Луна, кажется, понял почему именно это название. Сейчас оно подходит, как нельзя лучше.