Closer to you

                    

***

      

[Jungkook — Closer To You]

                    Всё блестит, переливается и мигает. Сону осматривается в огромном помещении, но лица мелькают сине-бирюзовым, и он никого не может угадать среди них. Вся эта «дискотека» началась полчаса назад. Тогда же исчезли его мемберы, затерявшись в толпе, разговаривая с другими айдолами их компании или продюсерами. Принимали поздравления с дебютом они при свете, поднимая бокалы с разноцветными напитками вверх и улюлюкая. В этот вечер им позволено было пить. В этот вечер — они были главными звёздами. Пять парней, воссиявших на небосводе. Спустя полчаса, Сону остался сиять посреди разноцветной толпы один, пытаясь поймать хоть один знакомый взгляд. Находя на себе только пляшущие стробоскопы. Его кто-то похлопал по плечу, крикнув на ухо «поздравляю ещё раз, хубэ!». Его кто-то потрепал по идеальной укладке, в самое ухо брякнув «лети выше, звёздочка». За него кто-то поднял бокал, издалека подмигнув и одобрительно улыбнувшись. Но Сону не задержался ни с кем ни взглядом, ни словом. Осмыслял свой распустившийся, как цветок, успех, чувствовал, как цветной алкоголь ведёт голову и расслабляет тело, ощущал, как в прорези странного дебютного костюма забирается тонкий прохладный ветер из открытой двери, ведущей на балкон. Огромный ресторан на самом последнем этаже небоскрёба. И весь в этот вечер для них и их сонбэ, отмечающих ошеломительный успех «нового поколения». «Будущего компании». Сону ёжится. По его затылку пробегается ток, а по коже мурашки. И это чувство…это не передать словами. Ты просто чувствуешь. И оно проходится по всему странно разодетому, полуголому телу. По плоскому животу, перемотанному одной толстой полоской ткани, по голым ключицам, по тонким запястьям, увитым серебром браслетов. По длинной шее, на которой едва выступила испарина от духоты в помещении, набитом людьми. Но Сону чувствует. И оборачивается к выходу на балкон. Дыхание, как и сам дух, покидают его тело, стоит только его глазам в светло-голубых линзах столкнуться с тёмно-карей глубиной. За него снова поднимают бокал. Ему снова едва улыбаются уголками проколотых губ. Но Сону не хочется смущённо улыбнуться в ответ, кивнуть и поднять бокал в благодарность, оставаясь на своём месте. Сону тянется всем естеством вперёд. Сону, не отрываясь, смотрит на полуухмылку, а после на каштановый затылок, исчезающий за тонким развевающимся тюлем, за которым — пустой балкон с видом на ночной Сеул. Сону пробирается сквозь танцующих людей. Сону пробирается, будто сквозь вязкую жидкость, в которой тонет, к воздуху. Идёт напролом. Вперёд в ловушку, как маленький глупый лис, ничего не подозревая. Или подозревая, но так непреодолимо манясь. Ночной воздух прохладный и свежий. Голая бледная кожа теперь повсюду покрыта мурашками.       — Поздравляю, — тянет ленивый голос. Сону осматривает широкую спину в чёрном пиджаке. Сглатывает невольно ком, застрявший в горле.       — Благодарю, Чонгук-ши. Не думал, что вы тоже придёте.       — Моё расписание показалось слишком занятым или есть иные причины? — на него по-прежнему не оборачиваются, опираясь локтями о тонкие перила, но Сону это устраивает. Прямо сейчас он не выдержал бы прямой взгляд в глаза.       — Не думал, что вас интересует наш дебют.       — Отчего же? — короткая усмешка. В теле Сону отражается дрожью. — Пока я наматывал сотни тысяч километров по бесконечному шарику, с вами носились здесь, как с писаной торбой. Всего какой-то год меня практически не было дома, а у нас тут — целое будущее компании.       — Мы не претендуем на ваше место. Или на замену вам. Мы ведь…вы ведь сольный исполнитель. Мы даже не можем…       — Не думай только, что я чего-то боюсь или обижаюсь. Чонгук фырчит и наконец оборачивается. Его глаза теперь кажутся Сону чёрными. Он едва ведёт бровями и кивает головой на место у перил рядом с собой. А у Сону вместо мягкой ткани импровизированного топа, вокруг шеи ощущает словно поводок, и она дёргает его, заставляя подойти ближе. Смотреть в глаза, что оглядывают его с открытой насмешкой. И интересом. Сону впивается тонкими пальцами в свой бокал так, что кольца друг о друга стучат.       — Но вы здесь, — выдыхает он.       — Здесь, — тянет Чонгук, заканчивая осмотр на открытых ключицах Сону, мерцающих остатками хайлайтера. — Интересно ведь посмотреть на вас вживую, а не на экране. Скулы Сону под слоями тонального крема неизбежно розовеют.       — Вы видели наш клип?       — И шоу-кейс, — кивает Чонгук, отворачиваясь и делая глоток виски. — Хорошо смотришься. Краснеют даже, кажется, кончики его ушей и корни белых волос.       — И что думаете? — едва слышно шепчет он. — О группе в целом.       — Ничего. А что должен?       — Вы — наш сонбэ. Нам было бы полезно и важно…       — Ты — хорошо смотришься, — вновь припечатывает Чонгук, глядя на город. — Я должен повторить это ещё раз или ты всё ещё ждёшь от меня иной ответ? Сону не знает, как должен на это реагировать, но знает, как реагирует в этот момент. В груди его разгорается целая буря эмоций и она жарит изнутри, подпаляя рёбра. В животе завязывается целый узел из нервов и благодарности. Обиды, где-то очень глубоко. Гордости, где-то чуть ниже необходимого.       — Благодарю, — бормочет он, закрываясь бокалом и отпивая немного синеватой жидкости. Он даже не чувствует вкус.       — Через неделю меня, конечно, притащат к вам, напишут целый сценарий, который я отыграю. Тогда, ты услышишь всё, что ты хотел услышать здесь. Но сейчас, уж так вышло, я говорю то, что я хочу сказать. И Сону бессовестно приятно это слышать. Хоть это и в корне неправильно.       — В нашем расписании через неделю стоит только собрание с пометкой важно. Там ничего о вашем визите не сказано.       — Surprise, surprise! — напевает Чонгук, ухмыляясь и качая головой. Он выпрямляется, оказываясь выше Сону, несмотря даже на безумную платформу его ботинок. Ещё немного смотрит вдаль, болтая виски в бокале и испытывая Сону непонятной тишиной. Цикает, задевая языком одно из колец в нижней губе, и придвигает вдруг руку по перилам влево. Ближе к Сону. В его пальцах крошечная бумажка. Стикер, каких на столах в их компании полным-полно.       — У вас завтра выходной, да? — будто незаинтересованно уточняет Чонгук.       — Вроде как, — брякает Сону, глядя на бумажку. Но совершенно не зная, что делать, хоть пальцы его и почти дёрнулись, чтобы взять её. Но ему словно не хватает разрешения на это. Или приказа.       — Отсюда вас развозят по домам? Или в общежитие?       — Сперва в общежитие, а после по домам на разных машинах, — как на духу выдаёт он, хоть и не понимает почему. Или понимает…       — Здесь номер машины и адрес, — Чонгук приподнимает чуть выше пальцы с запиской. — Можешь сказать водителю адрес своего дома и он отвезёт тебя к семье. А можешь назвать адрес, который указан там. Сону глупо хлопает глазами, смотря на татуированные пальцы с клочком бумаги. На тыльную сторону ладони, покрытую чернилами, что уходят дальше под рукав дорогого пиджака. Чонгук выжидает, не торопит, не смотрит. Сону изнутри горит.       — Ты ничего не потеряешь в обоих случаях. Сону совершенно не думает о том, что может потерять. Он думает лишь о том, что может приобрести?       — Вообще-то, я приехал только за этим, — Чонгук бросает бомбу в голову Сону; он слышит, как она тикает, пульсируя по вискам. — Ты слишком хорошо смотрелся. Добивает. Бомба взрывается, ослепляя. Сону вытягивает бумажку самыми кончиками пальцев и сразу сминает в кулаке, перехватывая этой же рукой бокал. Чонгук тихо усмехается, разворачиваясь на каблуках.       — Улыбнись, когда я буду уходить. Его блестящие от косметики губы сами тянутся в улыбке, следуя приказу. Он смотрит в спину Чонгука, что возвращается под мелькающие синие стробоскопы, и чувствует, как губы его дрожат. От натянутой улыбки, от волнения, от неверия. Но в его ладони жглась бумакжа с номерами машины, которую за ним пришлёт Чонгук, и его адресом. А в висках, вместе с битом очередного включившегося трека, бился пульс в предвкушении неожиданного и непредсказуемого. Но, возможно, такого желанного?              

***

      

      [Jungkook — Closer To You]

                    Он никогда не будет себя за это корить. Да и может ли лис, попавший в захлопнувшуюся ловушку корить себя за беспечность, ведь знал, куда шёл? Чуял, внутренние инстинкты не обманывают. Но он хотел обмануться. И теперь его хвост был надёжно зажат в острых лезвиях. Но без хвоста жить можно. Лишь бы никто со стороны не пустил ему пулю в лоб. Надвигая ниже капюшон чёрной толстовки, Сону прошмыгивает по подземной парковке к лифту, влетая в него и нажимая на кнопку нужного этажа. Свет слишком яркий, и Сону видит в отражении свои испуганные глаза. Такие светло-голубые, с сохранившимся ещё ярким макияжем и тёмной подводкой, распахнутые и застывшие. Такие большие и красивые. Слегка лишь прикрытые упавшей на них из-за капюшона светлой чёлкой. Водитель не произнёс ни слова. Кивнул лишь на названный адрес и плавно повёл машину прочь от общежития. Уставшие и выпившие лишнего парни разъехались по своим домам, не подозревая даже, что Сону ехал не к себе. Представления не имея даже, куда на самом деле он направлялся этой ночью. Его холодные и немного скользкие пальцы касаются звонка. Его горячее и трепещущее сердце замирает, когда за приоткрывшейся дверью и впрямь оказывается Чонгук, с играющей на проколотых губах ухмылкой и в одних только пижамных штанах, выставив на обозрение Сону свой татуированный, рельефный торс. Он видел его так близко только на фотографиях в телефоне и распечатанными по всем торговым центрам, из-за рекламной кампании. Но ни один, даже самый качественный пиксель, не мог передать то, что Сону сейчас так бесстыдно осматривал собственными глазами. Дверь за его спиной захлопнулась, как и второй уровень капкана. Лапы полностью заблокированы. Ему не сбежать теперь точно.       — Тебя не хватятся дома? — прыскает насмешливо Чонгук, проходя в гостиную и беря с журнального столика пульт от музыкальной системы. Он делает музыку тише. Сону только сейчас к ней прислушивается.       — Вряд ли вы думали об этом, отдавая мне записку сегодня, — бормочет Сону, снимая кроссовки и нетвёрдой походкой идя следом.       — И то верно. Как всё прошло? Я уехал сразу после нашего разговора, — Чонгук садится на спинку кожаного дивана и смотрит на Сону, подходящего ближе.       — Мы ещё немного пробыли там, а потом нас увезли собираться на выходной, — поводит он плечами. — Парни надрались в хлам.       — Бесплатный алкоголь в вашем возрасте — не лучшая затея. Но нашему папочке ведь плевать, не так ли?       — Возможно. Чонгук не даёт ему осмотреться, не даёт ему осознать происходящее или освоиться. Он подцепляет пальцами рукав широкой толстовки и тянет Сону к себе, заставляя подойти ещё ближе и расположиться меж слегка расставленных в стороны ног. Сону не знает, куда деть взгляд, везде, куда ни глянь, как минное поле. Слишком пронзительный и голодный взгляд тёмно-карих глаз, голый торс или пах Чонгука, пока ещё скрытый широкими серыми штанами. Он выбирает смотреть на свои пальцы, которые сцепил в замок, накрытые манжетами толстовки. Руки Чонгука ложатся на его талию, скрытую чёрной плотной тканью. Он хмыкает.       — Тебя в эту шмотку можно трижды обернуть. Топ смотрелся куда лучше.       — В повседневной жизни я не ношу что-то такое…       — Откровенное? — фырчит Чонгук, сжимая талию Сону крепче. Сону невольно задерживает дыхание.       — Неудобное.       — Привыкнешь. Иногда придётся делать вид, что тебе нравится такое и вне сцены. Не думаешь же ты, что я в восторге от кожаных пиджаков на голое тело? — Чонгук вздёргивает брови. Сону бросает беглый взгляд на его расслабленное лицо.       — Что, если думаю? И Чонгук смеётся. Мягко, тихо, угрожающе. Опасно. Его ладони неспешно задирают толстовку и оказываются на горячей бледной коже, прямо под рёбрами, почти сцепляя узкую талию Сону в кольцо.       — Значит, ты прав. Мне правда начинает это нравиться. Сону это нравится тоже. Да всем это нравится, чего скрывать. Нет в его окружении людей, кто сказал бы: «Чонгуку стоит прикрыться. Чонгук слишком откровенен». Сону следит за ним столько лет и то, как изменился старший сейчас — безусловно нравится ему. К такому Чонгуку Сону как раз и тянет непреодолимо. К такому Чонгуку Сону и вышел на балкон этим вечером. Чонгук подталкивает его ещё ближе, заставляя упереться коленями в диван. Их бёдра теперь соприкасаются. А нос Сону улавливает слабый запах алкоголя и какого-то древесного одеколона.       — Но ты ведь не болтать о костюмах сюда приехал, да? Чонгук не ждёт от него ответ. Это риторический вопрос. Он ведёт ладонями выше и Сону приходится поднять руки, по которым Чонгук стягивает толстовку, отбрасывая её на пол. Масляный взгляд потемневших глаз также теперь скользит обратно по его телу, осматривая изящные линии.       — Стесняешься меня или ситуации в целом?       — Я не знаю. И Сону правда не знает. Быть может, что-то внутри не даёт ему сил двигаться дальше, и, быть может, это и впрямь стеснение. А может, это всё то же странное чувство, что и было на балконе сегодня. Сону не стесняется, он просто не может дёрнуться без разрешения. Сделать что-то без прямого приказа. Потому, что, быть честным, жутко хочется, и кончики пальцев зудят. Потому, что татуированная кожа перед ним такая влекущая, что коснуться до смерти хочется.       — Чего тебе хочется? Ладони Чонгука возвращаются на его бока. Большие пальцы несильно давят на плоский живот, чуть выше выпирающих косточек. Сону хочется заскулить. Но он считывает это «разрешение» и протягивает свои руки вперёд, пробегаясь невесомо пальцами по широким плечам Чонгука. Касаясь их также, как ещё совсем недавно на распечатанной на стене фотографии. Ещё вчера, Чонгук был его сонбэ и объектом обожания последних четырёх лет, ведущей фигурой. И вот он касается его так открыто, стоя меж его ног полуобнажённый тоже. Сону абсолютно не стеснялся. Он пытался растянуть это удовольствие на целую бесконечность.       — Вас. Кончики его пальцев впиваются в медовую, татуированную кожу. Светло-голубые глаза сталкиваются с затянутой желанием чернотой. На его поясницу с очевидным намёком давят, притягивая ближе, а проколотые губы приоткрываются призывно. На долю секунды Сону кажется, что он делает первый, шаг, но его опередили давно. И, когда губы их сталкиваются в поцелуе, он ни разу не нежный и осторожный, не трепетный и невинный. Чонгук перехватывает его за заднюю сторону шеи и сразу ведёт, заставляя Сону подчиняться. А менялось ли это с той минуты, когда он позвал его на балкон? Сону приходится задрать голову, когда Чонгук поднимается со спинки дивана. Схватиться за жилистую шею, выдохнуть горячо во влажные губы, как только сильные руки подхватывают его под бёдрами, обхватить ногами голый торс. Ему приходится успевать за жадным и голодным темпом поцелуев Чонгука, вспоминать попутно, каково это вообще: вот так откровенно целоваться. Осознавать в то же время, что он целует Чонгука больше не в своих влажных и полубредовых снах, а на яву. Мягкая огромная кровать слегка пружинит под его спиной, спортивные штаны оказываются ненужными у подножия. Его длинные ноги из них буквально вытряхнули, заставляя раскинуть их в стороны, принимая между крепкое тяжёлое тело. Сону больше не стесняется точно. Он вминается подушечками пальцев в напряжённую спину, скользит ступнями в мягких носках по накаченным бёдрам, гнётся на постели, прижимаясь грудью к груди и встречает каждый поцелуй теперь также жадно и открыто. Также нетерпеливо и напористо. У него совершенно не было времени подготовиться, а последний секс был где-то с месяц назад, когда его в незакрытом душе случайно застал один из мемберов, так и не сумев уйти от скользкого взгляда и обнажённого идеального тела. Но Сону едва ли думает об этом, когда ладони Чонгука сминают его бёдра и ягодицы, пальцами пробираясь под плотную ткань брифов. Он засмущался бы, усмехнулся бы или пошутил насчёт фирмы своего белья, не будь его рот занят глубоко языком Чонгука, а сознание попытками остаться в хоть какой-нибудь трезвости. Сону вело. От горячего и почти обнажённого тела Чонгука куда больше, чем от стаканчиков с цветными напитками этим вечером. Прямо сейчас, его мемберы переодевались в пижамы и засыпали в своих домах, убаюканные насыщенным вечером и крепким алкоголем. Прямо сейчас, с Сону снимал бельё Чон Чонгук, попутно целуя острые колени и оставляя следы от своих пальцев по бледной коже бёдер. Прикосновения и поцелуи пропадают, как и Чонгук с постели, и Сону приходится открыть глаза. Только чтобы заскулить в самом деле, наблюдая за тем, как полностью обнажённый, Чонгук неспешно отодвигал дверцу стенного шкафа, чтобы взять с полки для белья смазку и пачку презервативов. Почти приконченные, как успевает заметить ускользающее сознание Сону, прежде чем испариться окончательно, стоит только Чонгуку, бросив всё на постель, вновь вернуться к его раздвинутым ногам и провести по ним горячими ладонями.       — Мне же не стоит переживать о том, что ты девственно чист и никем не тронут в свои двадцать? — насмешливо произносит Чонгук, упираясь коленями в кровать и располагаясь удобнее меж ног Сону.       — Только идиот, будучи девственником, приехал бы сюда, — лепечет Сону, едва приоткрывая осоловевшие глаза.       — Обидел сейчас стольких парней… Цыкая осуждающе языком, Чонгук не даёт Сону обдумать свои слова, а заставляет застонать и слегка прогнуться в спине. Его пальцы обхватывают окрепший член и лениво ласкают его, словно играются с неинтересной игрушкой. Сону думать о чём-то, кроме секса с Чонгуком, этим вечером не планировал вовсе. Чонгук склоняется, чтобы взять бутылёк со смазкой, но попутно цепляет смазанным поцелуем приоткрытые губы Сону. Тянет время, согревая смазку меж пальцев, рассматривает разморённое перед ним тело, раскинувшее руки по обе стороны от головы. Сону не знает, каким Чонгук его видит, но он видит его глаза. Как плотный чёрный затягивает полностью радужку, как в каждую клеточку его тела впивается горящий и жаждущий взгляд. Сону не знает, каким Чонгук его видит, но то, что видит Чонгук — ему определённо нравится. Облизывая губы и задевая языком серебряные колечки, Чонгук оглаживает одной рукой бедро Сону, удерживая его прижатым к животу, пока второй, с щедро окутанными смазкой пальцами, касается пульсирующего входа. Сону в нетерпении, Сону в замершем ожидании, Сону не двигается почти, ёрзая лишь немного и выдыхая тихий стон. Чонгук спрашивал чего ему хочется. Но Чонгук не говорил делать, всё чего ему хочется. И эта игра, кажется, безусловно была принята ими взаимно. И, хоть Сону хотелось поторопить Чонгука, ему хотелось двинуть бёдрами и избежать этих тягучих распаляющих ласк, хотелось всего и сразу, он терпеливо выдерживал то, как медленно Чонгук гладил его, лишь слегка надавливая подушечками на нежную кожу. Кусал губы, задерживая дыхание, когда Чонгук почти проникал его, но в итоге дразнил вновь. Тяжело дышал, стоило только Чонгуку схватить его за бедро крепче, под самым коленом, почти делая больно. И так хорошо одновременно. Всё плавилось. Сону в руках Чонгука, воздух вокруг них. Реальность Сону, в которой он принимал в себя так послушно и издевательски медленно миллиметр за миллиметром длинные пальцы. Один, за которым следовали сдержанные и протяжные стоны, прерывистое дыхание и цветные блёстки под закрытыми веками. Второй, за которым Сону становилось всё сложнее сдерживаться, а вторая рука Чонгука, попеременно неторопливо ласкающая его соски ничуть не помогала, только сильнее распаляя. Третий, с которым Сону, кусая болезненно губы, не сдерживался и стонал громче, прогибаясь в спине и упираясь острыми лопатками в пушистое одеяло. Никаких прелюдий, поцелуев по всему телу, нежных и откровенных ласк. Только жаркая похоть, голые тела в полумраке спальни и обоюдное желание, толкнувшее их за грань, которой не было начерчено очевидно, но которая явно была. Где-то за стенами этой квартиры точно. Но на огромной постели были лишь два человека безудержно желавшие друг друга и притянувшиеся совершенно неожиданно и так быстро. Сону втайне давно желал Чонгука, а кто «не»? Чонгук имел свои виды на Сону тоже, но как давно? Шуршит упаковка от презерватива. Слишком громким звуком рвётся в голове Сону, обрывая и последнюю нить этой ночью. Он не открывает глаз, он хочет чувствовать, как это было в том душном ресторане на последнем этаже, где вокруг были десятки людей, но глаза Сону нашли глаза Чонгука из всех. И охает от внезапно прильнувших к открытой шее губ, запрокидывая голову и вжимаясь затылком в одеяло, стискивая его пальцами. Не трогает тело Чонгука всё ещё. Хочет чувствовать всем собой, но не прикасаться. Не сейчас. И чувствует. Ладони Чонгука на своём запястье и бедре. Его твёрдый член в скользком латексе, упёршийся меж ягодиц. Влажные губы, зацеловывающие длинную шею. Тяжёлое тело, накрывшее его и придавившее к кровати. Этим днём, этим вечером, этой ночью — Сону получает нечто большее, чем все эти льстивые поздравления с фальшивыми улыбками. Этой ночью одна маленькая звёздочка сияла в ладонях одного единственного счастливчика, которому буквально упала в руки, подмигивая опаляющими краями. Чонгук обжигал его прикосновениями, хватая разгорячённое тело всё сильнее и увереннее. Сону жёгся всем собой тоже, ослепляя белизной кожи, блестящей бисеринками пота, и вонзаясь в лопатки Чонгука короткими ногтями, оставляя едва заметные полумесяцы посреди чернильных узоров. Он хватал распахнутым ртом воздух, стонал прерывисто и во весь голос, не скупясь. То прижимался к Чонгуку всем телом, то откидывался обратно на постель, принимая в себя с каждым резким толчком всё глубже желанный член. Пытался поймать губами редкие жалящие поцелуи и подставлял под них взмокшую шею. Сону отдавался Чонгуку в первый и возможно последний раз. Сону отдавался Чонгуку, как никогда и никому прежде. Сону никогда и никто так прежде, как Чонгук. Сжимающий слишком сильно те места, которые будут не на виду, но от которых дрожь по всему телу. Целующий слишком крепко и прикусывающий бледную кожу под самой челюстью, но словно отстраняющийся в последний момент, когда уже будет ничего не исправить. Балансирующий на самой грани и держащий над ней Сону — спиной к самой пропасти. Прижимающий затем к себе грудью к груди и оттягивающий от падения в последние секунды. Сону скулил жалобно, ногтями проезжался по медовой коже, извивался под умелыми ласками и грубыми толчками. Почти касался ярких вспышек под закрытыми веками, но каждый раз падал обратно в темноту, возвращаясь к реальности. В которой Чон Чонгук трахал его на своей постели. Скованная по рукам и ногам в острых зубьях капкана — лиса погибает. Сону этой ночью погибал не единожды.