Ротков

      Святыня безмолвна в своем величии. Высокие арки Монастыря. Поблекше-белые и облезшие, они стойко выносят морозные ночи в Роткове. Сибирь гнет свою линию жизни, кутает в снеге, метет пургой по тупиковым дворам, морозит колодцы. Ставни каменеют от тяжести влаги и больше не отворятся, а иногда их приходится распахивать голыми руками. Кожа болезненно пристает к ледяным створкам и отходит с кровавыми засечками на подушечках пальцев. Закоулки путают невнимательных проходимцев и пристыженных путников, что торопятся посетить воскресную службу — всю неделю грешив. Коридоры витиевато ложатся в высоких потолках, делая пространства необъятными лабиринтами. Как в разуме, там истинно много путей и каждый из них приводит в суть. Ту или нет, каждый решает сам. Кажется, что во тьме, даже тут, в этой затхлой и спертой комнате будет свет в конце.       Монахини в черных рясах, снуют точно бесплотные тела по полам, послушницы в кратком жесте опущенной головы, семенят следом, слушая наставления и кивая кроткими жестами. В комнатах зябко. Койки скрипят в натяжении, перины плотные как плиты из которых выложен храм. Их не взбить, не помять, сон тугой, не долгосрочный. Даже не сняв одежду рабочую, ложится в постель, иначе околеть можно. Это учение, это для веры, это для блага. На все трудности, воля…       Чья? Божья?       — Как легко перешагнуть через все, во что веришь. — Он светла и чиста, но лишь перед ликом Бога. Руки с бусинами четок затертых, вознесены над лбом в молебном жесте. Крест, качается в дрожи свечей.       Своды писанных стен церкви отражают эхо служения. Внутри Лэйн панихиды по прошлой себе. Купол — снаружи сияющий золотым светом, изнутри не больше чем потолок из фресок некогда живших святынь. Иконы внутри темных деревянных оправ, окантованы пылью веков. Они навсегда сохранили в себе отпечаток чужих прошений, признаний, утрат, исповедей. Таинство покаяния для Лэйн, скорее святая необходимость, чем дьявольское желание. Она отчеканивает молитву, шепчет и жмурит глаза в преклонении, поиске пути, наставления. Кандило коптит с непривычным обилием гари и жара. Свечи тут за упокой, а не за здравие. Лэйн таких не ставит. Лишь снова и снова изредка бросает взгляд исподлобья, чтобы вновь устремить его вниз, на край потрепанного апостольника. Лэйн благоговеет пред всем величием храма, подрясник теребит на каждой литургии, но причина тому лишь одна. Он стоит там, напротив, в пламени теплом.       — Куда перешагнуть?       Тот голос в ее голове впервой прозвучавши, был елейнее и лукавей любого греха. Там не целомудрия ни чистоты. Порок, блуд. Лэйн приняла его как родной, сплелась в этом падении бесконечном. Сдержанная маска на ней брешь дала неисправную, неуемную. Это как вкушение яблока, как искушение самых темных желаний души.       — Куда-то туда, — Лэйн звучит приглушено в своем личном аду, встречным безумием ей всегда отзовется тот голос, — на твою сторону.       Бесцветно, сухо, в измученном разуме горит и затухает до боли понятный и знакомый ответ. Лэйн могла бы притвориться, что не знает его но каждый раз слышит с усмешкой язвительной и глумливой до одури. Мерзкой, похабной но очевидной до бесхитростности:       — Что еще за моя сторона?       Если бы свечи в тот же миг на алтаре все погасли, Лэйн бы поверила, что она не одна. Но неф пуст, и все также освящен высокими свечами за здравие.       — Кадилом меня потравить хочешь? Ладаном?       Лэйн сводит ладони в крестном знамении, хочется заусенцы содрать до крови, и нельзя, щеки кусает внутри. Ей бы кудец чудотворный, чтоб просить о милости божьей, о том, чтобы даровали ей шанс на освобождение. Даже если оно не дозволено, даже если просить она не в праве и не смеет того.       — Ты ангел божий и сейчас, хоть и черная вся, да?       — Ты более падшей, ведь не встречал. — Лэйн требует правды, кнутом и пряником.       Хохот стоит непрекращающийся, ребристый, так не бывает в святыне. Так внутри Лэйн лишь бывает. Чтоб без смущения, громко раскатисто, некрасиво в дыме ладана. Снедаемая правдой своей сути. Не суди — да не судим будешь.       — А тот ли истинный праведник, кто никогда не подвергается искушению?       Моргнет, и нет его напротив. Не тела, ни духа. Но самое страшное, увидеть в нем веру, вот что страшнее. Признание.       — Или может тот, кто будучи искушаем, старается жить в целомудрии?       Он тут, он в воздухе и в ее одеянии. В стенах, в колокольном звоне. В хлебе и вине, в иконах и ликах, в мощах и святынях. В сводах, в настоятельнице. Он говорит ее устами, склоняется в молитве, складывает ладони.       Он в ней.