Особые обстоятельства (18+)

Юнги не любил своё драконье обличие вовсе не из-за шрама. На самом деле шрам был и в человечьем, да ещё и какой — через всю левую сторону. И как тогда меч не рассёк ему глаз, он не понимал, молился Драконьей Деве и ухмылялся на восторженно-ужасающиеся взгляды, ахи и вздохи нежных девушек и наиболее чувствительных драконов, чаще всего юношей-альф, которых трахал с тем же удовольствием, что и омег, и человечьих омег, бывших в основном (практически всегда) женского пола. Он вообще был не капризен, хотя выбор всегда имел большой. Что-то в нём было, против чего люди вообще устоять не могли, да и дракончики, особенно из послабее, тоже. Но только когда он был в человечьем обличии. Драконом он был ужасен. И все это признавали. Люди просто едва не дохли при одном взгляде, а другие драконы морщились и сочувственно глядели вслед. И только единственный неизменный друг Намджун, который был младше Юнги всего на каких-то пятьдесят лет, никогда и вида не подавал, что ему противно. И Юнги ему верил: был Намджун всегда себе на уме, вечно читал чего-то, запершись у себя в высоком белом замке на вершине Эглета (и угораздило же там отстроить себе замок, будто где поближе и потеплее не было!) Иногда, соскучившись, Юнги звал его выпить в один из пары десятков отличных придорожных трактиров у себя, в Заузском крае, с которых брал дань, приносившую ему основную прибыль. Намджун не отказывал никогда, прилетал, пил так, что часто перепивал самого Юнги, почти молча выслушивал Юнгиеву трепотню, выносил его насмешки — выпив, становился Юнги позорно ядовит и измывался над своими собутыльниками нещадно — оставлял свою честную половину монет, потраченных на выпивку, желал плюющемуся ядом другу процветания — и улетал к себе. Только вот так, рядом с ним, Юнги оттаивал душой, и, изойдя на дерьмо в своих насмешках и не добившись удара по морде, утихал, ложился головой на широкое Намджуново плечо и чувствовал тепло. Ни один любовник никогда не давал ему этого — такого вот тепла. А оно Юнги было нужно. Очень нужно. Но это была его самая страшная тайна, большая боль и самый жуткий стыд. И он ото всех это успешно скрывал. А вот в этот раз Намджун не прилетел на его зов. Что-то там у него было такое, от чего он не мог оторваться вот уже год, Юнги и думать не хотел, что именно. Чтобы старый друг и не нашёл на него времени… Этот звоночек ему не нравился, ох, как же не нравился. Но именно благодаря этому он и оказался здесь, в этой самой пивнушке, очень далеко от своего дома, пьяный и не очень хорошо осознающий, что делает. Потому что иначе объяснить то, что с ним произошло, он после — как ни думал — никак не мог. В его оправдание, надо сказать, что пивнушка оказалась отличной. Он бы, конечно, может, и дальше бы улетел от Заузья: пить он начал у себя в замке, а когда напивался вот так, один, обычно обращался и летел, ни о чём не думая и ловя языком звёздные ветры, очень далеко. Иногда, очнувшись после такого перелёта, истерзанный, с неподъёмными, дико уставшими крыльями, он полз к ближайшему озеру и лакал воду, пока не выпивал едва не его половину. Так и приходил в себя — личное его средство от похмелья. Но в этот раз улететь далеко не удалось, потому что напился он, видно, недостаточно сильно. Так что устал и осознал себя раньше, чем опустился на землю. Осознал — и решился догнаться в ближайшей таверне. Монеты у него с собой были, лошадь он увёл из первого же встретившегося ему в предгорье табуна, цыкнул на неё и сверкнул глазом, она ржанула, на дыбы пару раз встала — и затанцевала под ним, покорённая. Без седла было неудобно, но взять его было пока неоткуда. Да и незачем. Он намеревался добраться до таверны, пропить всё до нитки, в том числе и её, и лететь, как и всегда, не оглядываясь и теряясь от себя и своего дикого, невиданного и отчего-то в последнее время слишком остро ощущаемого одиночества — лететь и лететь. Должно было помочь. Но у людей, как назло, был какой-то там летний праздник, так что даже в пивнушке — и там всё было украшено соломенными и ржаными вениками, а народу было столько, что Юнги сморщился от богатого вонью воздуха и подумал было пойти дальше. Но дух эля — отлично сваренного, густого и прозрачного — он уловил раньше. Хозяин, каким-то особым чутьём определив в нём выгодного покупателя, бесцеремонно подвинул для него какую-то галдящую и хохочущую компанию молодняка и усадил его в укромный уголок, тут же подсуетился насчёт мяска — тоже, кстати, на удивление сочного, свежего и вкусного. Элю же Юнги принесли сразу три кружки — причём хозяин его ни о чём не спросил. Юнги оценил, довольно ухмыльнулся и кинул ему в передник первый свой дублонник. Хозяин всё понял и осознал ещё лучше — и теперь Юнги был для него едва ли не главным гостем, так что мясо и эль на его столе не переводились. А ещё, когда Юнги выпил первые три кружки, четвёртую и пятую ему принесла полногрудая симпатичная смуглявочка. Девица была расторопной, улыбалась понятливо, а когда Юнги благодарно шлёпнул её в первый раз по заднице, мило вскрикнула и улыбнулась ещё шире. Через пару же часов она уже смело сидела у него на коленях, а он тискал её упругую грудь, откровенно забравшись ей в лиф, и целовал мягкие распяленные послушно губы, пахнущие элем и чесноком из-за колбасок, которые она предпочитала благородному мясу. И Юнги уже вполне себе представлял как будет вжимать её в душистое сено на сеновале, куда она уже согласилась пойти с ним ближе к заполночи, как будет с ней горячо и как приятно будет стискивать её волосы и насаживать эту миленькую глупую голову с широким и удобным ртом на себя, как он трахнет её во все дыры, а потом кончит в этот самый рот и заставит выпить себя до дна — всё это возбуждало его до дива и рождало внизу опалённое нетерпением желание. Когда девица, в очередной раз сходив для него за элем, снова была усажена ему на колени, он стал целовать ей шею, взял её широкую пухлую ручку и накрыл ею свой вздыбленный член. Девица ахнула и смущённо захихикала, попыталась отнять руку, но он нажал и прошептал ей в ухо: — Приласкай, прелесть, давай… Щедрым буду… Бусов янтарных куплю, а то монету дорогую дам, коли не будешь противиться… — Ах, да погоди же, неуёма, — лепетала прекрасная трактирщица, пунцовея щеками и смущённо кидая взгляд по сторонам, но рука стала не так резва и замерла в нерешимости прямо на жаждущей плоти. — Говорю же: ближе к заполночи, слышишь? Оставь ещё папеньке денежку, посиди чином — он и не обратит внимания, что мы… понимаешь? — Так ты, что же, дочка его? — чуть задыхаясь от возбуждения, выговорил Юнги и снова стал целовать её шею. Раз хозяин вот так для него и дочку отдал, видать уж, жаден да бесстыден старик. Это было отлично, значит, с девчонкой можно не церемониться: подкладывают её под всякого. Может, порченая, давно не девка, вот и берёт от неё семья всё, что может. А то и сама так хочет — всяких видел Юнги. — Приёмыш… — Голос девушки был глухим, она была уже разморена элем, жарой, громкими разговорами и смехом, жиром колбас и грубоватыми Юнгиевыми ласками. — Ну же, неслух, дай руку-то… Ух, какой у тебя… Побольше всех наших будешь… — А ты всех ли перепробовала? Юнги снова стал мять ей грудь — и снова горячкой желания пошла его кровь: обожал он мять омежью плоть, выглаживать гладкие тела человеческих омежек, сосать их соки и жарко трахать их сочные дырки. Всем они были хороши для него. Впрочем, на самом деле, разборчивостью особой, как и было сказано, он никогда не отличался, чего греха-то таить. — Нет, нет… Ах, да погоди же… какой быстрый… — вяло моргала ресницами девица и вздрагивала, когда он сжимал её сосок и оттягивал его, наслаждаясь и дрожанием её, и ощущениями от этих грубых касаний. Рука девки сжимала ему член, правда, не очень-то умело, но пока пойдёт. Уж он её научит, так научит, что она отработает каждый медник, что он оставит её жадному папаше. Юнги оторвался от её шеи и, продолжая забавляться её грудью, стал осматривать гостей. Ему нужен был путь отхода к сеновалу, да такой, чтобы пошёл подальше от внимания трактирщика. Он заметил, что гуще всего и шумнее всего было слева, где веселился какой-то, видимо, единый крестьянский клан: там все уже были пьяны, громко звали друг друга по именам и прозвищам, взрывались хохотом и пьяными голосами требовали себе снова и снова еды и пива. На благородный эль, видно, монет не хватало, а может, традиционно пили здесь пиво крестьяне — всяко могло быть. Несло от них чесноком, зеленью, тяжким телесным духом дымного и жареного — типичные крестьянские альфьи ароматы. Ни грана благородной изысканности, ни капли тонкого изящества. — Эй, малышка, пойдём-ка вот к той загородочке, — ласково прошептал он на ухо девушке, снова погладил ей грудь и поцеловал алую шею. — Ну, вставай, кулёмушка моя… — Принести, что ли? — Девушка встала, пошатываясь и моргая осоловело, и внезапно Юнги понял, что она пьяна — пьяна просто ужасно! — Счас… счас я… Ик!.. Счас, несу… — Не надо нести, — досадливо морщась, отозвался он, — пойдём, говорю, доведу тебя до загородочки… Он подхватил её за локоть и повёл к выходу, держась левой стороны, однако неожиданно, когда он был почти у цели, перед ним вырос хозяин. — Уже уходите, наш драгоценный? — пристально глядя на него, спросил он. — Н-нет… — Юнги помотал головой, стараясь прийти в себя. Однако весь эль который он выпил, кажется, дал ему в голову прямо сейчас, так что он сообразить не мог, что сказать. — Я… Мне на воздух выйти. Милейшая Фри меня проводить обещалась… — Милейшая Фрихен для вас сегодня на многое готова, наш драгоценный, — склонившись к его уху, выговорил хозяин. — Она и приласкает вас, и себя позволит… ммм… погладить. Дело молодое, а тело сочное, кто ж запретит. Но всё только здесь, ладно? Никаких свежих воздухов с ней. — Глаза хозяина смотрели цепко и пристально. — И конечно, она очень рассчитывает, что её внимание будет вами оценено… — Он умолк и значительно выгнул бровь. — …по большому достоинству. — Так вот я и хочу оценить её, — пьяно засмеялся Юнги и тут же охнул: пальцы хозяина вцепились ему в плечо, и вроде как тот просто положил на него руку — а было почти больно! — Вы уже оценили, — ровным и всё таким же тихим голосом, в котором, однако, теперь была явная угроза, проговорил хозяин. — Вся таверна видела, как тщательно вы её оценивали. И пожалуйста! — Он понизил голос. — Я не против, как и говорил, но — только здесь. Вернитесь на своё место, и Фрихен принесёт вам всего от нашей щедрой души, сама сядет рядом и обиходит порядком. Но не больше. Ясно? Юнги досадливо всхрапнул и, поморщившись, кивнул. Член опал, возбуждение из крови как корова языком слизала, но зато чёрным клубком в груди зазмеилась обида. Такой план испортили! Такой план! — А коли это не по нраву, — вдруг почти дружески, ласково улыбнулся ему хозяин, — так Фрихен просто уйдёт, а вы посмотрите по сторонам. Здесь много, на кого можно обратить внимания. А хотите, и подскажу, что может вас заинтересовать? Юнги поднял на него тяжёлый изумлённый взгляд, и хозяин, поиграв бровями, показал глазами куда-то в сторону. Юнги неловко обернулся и проследил его взгляд. И покачнулся, поражённый. Недалеко от чёрного, закопчённого окошка в углу, за низеньким кособоким столиком сидел юноша. Боком к Юнги сидел, опустив голову, словно печалясь. Но профиль его был просто вызывающе прекрасен! Покатый высокий лоб, прикрытый волной белых, словно льняных, волос, ровный закруглённый носик, красивая, словно рисованная, линия мягких губ и очаровательный, чуть выпяченный подбородочек. А ещё — дивные длинные, загнутые на концах, почти девичьи ресницы, которые медленно смыкались, словно юноша засыпал. Одет юноша был странно, даже нелепо, не по погоде: на нём был какой-то длиннополый балахон, из-под которого виднелась тёмная сорочка с рукавами, сапоги, а не плетёнки или тонкие тканые набувки, при этом недалеко от него лежал плащ, пусть и не зимний, но явно не лёгкий, не летний. И тем не менее, вроде как парню и жарко не было. Юнги тоже весьма спокойно относился к жаре, мог и в пекло в плаще побегать, так как холодная драконья кровь не грела особо и человечье его тело, но у людей такое видел впервые. И почему-то сразу, как увидел он прекрасного незнакомца и потянул по привычке воздух, пытаясь выделить в нём его аромат, в нос ему тонко и свежо ударило чем-то сладковато-свежим, цветочно-весенним — прекрасным, нежным, вкусным до слюнотечения. «Омега! — с изумлением понял он. — Да не может быть… Да ну, ерунда! Омега здесь, среди этой толпы альф! Почему… Почему никто не чует его? Почему такая красота пропадает…» Он замер и пристально глянул в глаза трактирщику. А тот выгнул бровь и медленно склонил голову, будто бы подтверждая его догадки. — Сидит недавно, не очень-то и пьян, — тихо сказал он. — Мимо него ходят — он как заколдован. Тут пьяны все, не чуют его, верно, поэтому. Но я-то трезв. А он… — У старика жадно блеснули глаза. — Хорош, мальчонка, да явно этой ночи целым не переживёт. Всё равно, как напьётся, не удержится — выпустит аромат. И пустят его наши по кругу, никто не удержит, никто не воспротивится. Каждому этот цветочек здесь достанется. Почему пришёл сюда — не знаю. Я пытался намекнуть, что опасно, но он как не слышит. Или не понимает. Хотя вроде на дурачка не похож: и глазки ясные, и кивает на другое понятливо. Может… — Старик подмигнул Юнги. — …он и ищет кого, кто развлёк бы его. А уж я вам, ради вашей милости, и комнатку устрою. Хорошую, хотя и на самом верху. Открыто там, чисто, прибрано. Специально для целей таких держу, для господ почище. Никто вас там не потревожит. Уведите его, мне потом с ним, оприходованным нашей кодлой, возиться не хочется, лекаришка у нас худой и дерёт втридорога. Да и жаль мальчонку. А как он вас ублажит, идите себе. С порченым, я с ним сладу найду. — Порченым? — медленно выговорил Юнги. — В смысле, что… — Он сильнее втянул воздух. И чуть не упал от осознания: в аромате мальчонки на самом деле была чистота — та самая, сладкая до одури, чистота девственности! — Чистый бутончик, — пошло поиграл бровями противный старик. — Уж я ходил рядом, ходил, нюхал да нюхал — красота! Дай, думаю, предложу самому драгоценному гостю нашему быть первым у этого неосторожного птенчика. Авось меня, старика, не обделит благодарностью! А потом и с милашки этого тоже получу… — Он едва слюной не захлёбывался. Юнги внезапно стало до тошноты противно его слушать, он сморщился и, оттолкнув его плечом, пошёл к меланхолично пьющему из большой кружки эль пареньку. Эль. Значит, деньги у него всё же были. Юноша воззрился на него медленным взглядом, проследил чудной красы глазами, как он садился напротив, и лишь после этого чуть страдательно приподнял брови. Тоже, надо сказать, невероятно выразительные, ровные, словно нарисованные. — Меня зовут Юнги, прекрасный, — не стал тянуть дракон. — Как зовут тебя не столь важно. Но мне всё же хотелось бы знать имя звёздочки, потерявшейся с ночного небосклона. Юноша озадаченно поджал губы и заморгал, всё так же не произнося ни слова. Юнги склонился к нему — и он не отпрянул, лишь на мгновение задержал дыхание, а потом наоборот — глубоко вдохнул. Сузив глаза, Юнги наблюдал за тем, как на лице юноши проявляется томное, маетное какое-то восхищение. Конечно, ведь альфа постарался: сейчас в его аромате сплелись самые изысканные драконьи и человеческие оттенки костра с долгой, струной звучавшей нотой холодного скального ветра, которую Юнги унаследовал от папы — Белого дракона Северных скал. Юноша прикрыл глаза и блаженно улыбнулся, отравленный этим божественным сочетанием: Юнги не собирался упускать эту прелесть ни в каком случае, так что применил свои силы, даже не задумываясь. И было странно: вообще-то от такой силы аромата мальчик уже должен был безвольно растечься по столу с глупой и довольной улыбкой. Юнги именно на это и рассчитывал: в штанах всё давно звенело, так что особо рассусоливать с этим милахой он не собирался. Сначала он удовлетворится этой красотой и вытрахает малыша, а потом подумает о приличиях. Возможно. Хотя это неточно. Однако паренёк не спешил отдаваться в жадные руки дракона. Он лишь мягко улыбался и покачивался на своём месте, словно неваляшка, и даже не думал падать. — Приятно пахнешь, — хрипловато, мягким, высоким голосом сказал он. — Так приятно… Скажи, кто ты? — Это ты кто? — изумлённо выговорил Юнги, сверля его глазами и пытаясь поймать момент, когда тот всё же соберётся падать. — Меня зовут Пак Чимин. — На розовых губах юноши улыбка зацвела странным смущением, а в глазах мелькнули солнечные блики, которых быть в этот час в этом душном и шумном месте не могло. — Я… Ну, да ты и сам, наверно, уже понял… Юнги нахмурился и оглядел юношу более внимательным взглядом. Пак Чимин всё так же покачивался напротив него, сложив руки перед собой на столе, на лице его была туманная безмятежность, глаза прикрыты были этими не дающими Юнги покоя длинными ресницами — и весь он был просто воплощением чего-то воздушного, нежного и тонкого, совершенно не вяжущегося ни с этим местом, ни с теми желаниями, которые всё сильнее захватывали дракона. И тут он увидел, как посматривают на Чимина двое мужиков, могучих, волосатых и неопрятных, сидевших за столиком справа. Они оба были сумрачными, тёмными, угрожающе большими. Носы их ходуном ходили — они внюхивались в воздух и явно тоже ловили тот изысканный, аристократически тонкий и нежный аромат, который источал этот юноша. Неожиданно справа от Чимина подсел какой-то парень с туповатым лицом развесёлого деревенского красавчика. Он стрельнул на Юнги недовольным взглядом и подвинулся к и не подумавшему отпрянуть от него юноше. — Эй, милашка, — пьяно протянул он и бесцеремонно сунулся своим носом прямо к шее Чимина, — пахнешь так сладко… Первый раз вижу такого неженку. Альфа? Ты альфа? Да если и так! Может, твой дружок отпустит тебя со мной прогуляться? — Он откровенно ухмыльнулся Юнги в глаза и поиграл бровями. — Такую красоту жаль на одного тратить, м? Пойдём, сладенький… не обижу. Уж очень пахнешь вкусно, мы бы попробовали, а? У моего приятеля тут недалеко горенка, так мы бы тебя угостили чином… домашнего нашего местного пробовал? Юнги прожигал наглеца взглядом, пытаясь сообразить, насколько именно ему хочется устроить здесь побоище. Он быстро обежал взглядом таверну и понял, что за ними пристально наблюдают несколько человек, в том числе и небольшая компания из жадно ухмыляющихся альф у стойки. Хозяин, как назло, куда-то скрылся, шум и гвалт в таверне стоял просто удушающе сильный, так что Юнги решил было действовать. И тут неожиданно Чимин мягко улыбнулся и, склонившись к уху своего наглого преследователя, что-то ему прошептал. Лицо у парня вытянулось, глаза перепуганно забегали, он неловко вскочил, стукнувшись о стол боком, и вдруг несколько раз низко поклонился Юнги. — Прощенья просим, господин, — прохрипел он, — прощения… не серчайте, по глупости мы… Прощенья просим! И он, не оглядываясь, ринулся из-за столика куда-то к своим. Юнги проводил его ничего не понимающим взором и снова воззрился на Чимина. А тот смотрел на него с интересом и снова мягко улыбался. — Что ты сказал ему? — негромко спросил Юнги. — Правду, — отозвался Чимин. — Что с тобой лучше не связываться… дракон. Теперь очередь Юнги была выпучивать глаза и поражённо откидываться назад, оглядывая поразительного мальчика. Он никогда бы не подумал, что его драконью принадлежность можно было вот так просто определить на вид! Да ещё и человеку! Да ещё и… Ах, вот в чём дело. — Ты ведь омежка? — тихо спросил он у Чимина. — Поэтому… всё понял? — Ты попробовал меня отравить, — лениво кивнул тот. — И это было так мощно, что не могло принадлежать человеку. Так что я лишь сделал вывод. Всё просто. — Я попробовал, — склонил голову Юнги, — но ты не поддался… Почему? — Не поддался? — Чимин неожиданно тепло и звонко рассмеялся. — Да я пьян в стельку! Разве мог я противиться? — Пьян, значит? — У Юнги снова могуче засвербело в штанах, налилось и потянуло мощно и настырно. — Хочешь, провожу тебя до постельки? Негоже такой красоте пьяным сидеть среди этих наглых альф?.. — Проводи, — неожиданно ломко вздохнул Чимин. — Только… только мне нужна будет твоя помощь… после всего. — О, я помогу, — зубасто улыбнулся Юнги, встал и ловко подсел к покачнувшемуся юноше, осторожно обнял его и прижал к себе, откровенно вдыхая божественный аромат. — Мм… малыш, как же ты пахнешь… Ну, пойдём, да? Мне здесь сдали комнатку, я уложу тебя… и прослежу, чтобы никто не посмел тебя побеспокоить… Пойдём, малыш… Он с наслаждением почувствовал, как покорно Чимин опёрся на его плечо, едва не ткнувшись в шею носиком, как упоительно тонка и стройна была его талия, обхваченная Юнги, как гибко гнулся он в спине, облокачиваясь на плечо дракона. На них оглядывались, скалились, грубо смеялись вслед, кто-то дружественно шлёпнул Чимина по заднице, кто-то пьяно пожелал Юнги удачи… Дракон шёл, ни на кого не глядя и сдерживая бешеное рычание ревности. Тому, кто шлёпнул Чимина, он едва руку не сломал, отбросив её, а тем, кто пошло шутил в отношении его планов на юношу, лишь посылал в ответ убийственные взгляды. Он едва не тащил совсем почему-то раскисшего Чимина по лестнице на третий этаж, а там, не выдержав, прижал его к стене и впился губами в его губы. Сладко… Это было свежо и невероятно сладко! Чимин дрогнул в его руках, промычал в поцелуй — и покорно ответил, пытаясь в ответ пососать его губы. Юнги терзал зубами пухлые губки омеги, пил его дыхание и жадно ощупывал доставшуюся ему добычу. Тело у юноши было крепким, упругим, задница выпуклой, яблочком, как и любил Юнги, а член был уже почти крепким. При прикосновении к нему юноша вскрикнул и дёрнулся, а потом, когда Юнги стал мять его настойчиво, упрямо, задрожал стрункой и выгнулся, послушно откидывая голову на стенку и давая доступ к нежной шее. — Погоди!.. — выстонал он. — Мне надо… сказать тебе… Ты… Ты поможешь мне?.. — Помогу, помогу, сладенький, — промурлыкал ему на ухо Юнги и стал прикусывать это самое ушко, продолжая ласкать его грубо и нетерпеливо, желая как можно быстрее довести до конца, чтобы иметь полное право позаботиться и о себе. — Всё для тебя… сделаю… Ну-ка, пойдём… уложу спатеньки… как и обещал… Дверь в комнату, как и обещал ему тавернщик, была не заперта, и Юнги почти на себе втащил юношу в неё. Чимин был явно одурманен не скрываемым уже драконьим ароматом, дышал быстро и поверхностно, медленно хлопал глазами и лениво облизывал свои невероятные губы. Это тоже было как-то странно: обычно аромат дракона на человека — омега или альфа, неважно — действовал возбуждающе. Да, вначале они слабели и легко оказывались под Юнги, но потом, когда он усиливал натиск, люди начинали стонать как заведённые, возбуждённо гнулись и поддавались его напору, он мог делать с ними, что хотел — они не противились, отзывались с невероятной охотой, подставлялись и открывали ему всё, до чего он дотягивался. Парни не чувствовали боли, когда он трахал их узкие дырки, а девки сами насаживались с хриплыми воплями, независимо от того, драл он их спереди или сзади. И потом, когда он входил в раж и убирал аромат, они оставались под ним довольные и громкие, а после чаще всего благодарили и были просто счастливы, так как он дарил им самое сильное в их жизни наслаждение… Да, так было всегда — но не в этот раз. Омега под ним постанывал нежно, не противился, но был медленным, словно источал истому, от которой голова кругом шла у самого Юнги. Он смог оторваться от Чимина, когда тот вдруг стал мягко отталкивать его, сел рядом и замер, не веря своим глазам. Дрожащими пальцами Чимин начал сам расстёгивать свою сорочку, выгибаясь шеей, словно ему было жарко, и всё облизывал и облизывал свои губы, рождая в Юнги тёмное желание смять его в руках и искусать эти самые губы. Однако дракон лишь пристально следил за тем, как медленно раздевается Чимин… Неуверенными движениями омега стягивает с плеч белоснежную сорочку, ведёт рукой вдоль груди и по шее — и замирает с прикрытыми глазами, словно подставляя себя под почти чёрный взгляд возбуждённого до звёзд Юнги. — Что ты… творишь? — хрипит тот, и тут же взгляд странно светлых, ясных глаз Чимина перемещается на него, а на губах тает слабая улыбка. — Что же ты… творишь… — Мой славный дракон, — тихо, словно воркуя, выговаривает Чимин, — ты так пахнешь… Он тянется рукой и касается лица Юнги, его шрама, ведёт по нему пальцами и замирает на приоткрытых губах альфы. Юнги рычит, не в силах справиться с желанием, прикусывает пальцы, но Чимин не вскрикивает и не пытается отдёрнуть руку. Наоборот, он толкается, и Юнги, сам растерянный из-за этого, берёт его пальцы в рот. А Чимин через мгновение прижимается к его груди своей грудью, обнажённой. Он смотрит сбоку на то, как губы Юнги пленяют его пальцы, и тихо смеётся. — Обещай мне, — вдруг шепчет он, — что исполнишь моё желание, когда… когда я отдам тебе себя. Юнги перехватывает его руку и, прикрыв глаза, подносит запястье к носу. А потом долго проводит языком вдоль него, собирая невероятно свежий, сладковатый, вкусный аромат. — Обещаю… — Он не может не прошептать это, просто не может. Осознаёт, что что-то не так, совсем не так, но не может остановиться. Чимин отнимает руку и, встав перед постелью, развязывает пояс на своих штанах. Они падают к его тонким лодыжкам — и он стоит перед Юнги полностью обнажённым, потому что исподнего на нём нет. Этого достаточно. Этого — с перебором. Юнги теряет себя. Ослепительное тело, соблазнительное, нежное, ароматное — выставлено перед его носом, он может протянуть руки — и оно окажется в них. Член его звенит, а внутренний зверь яростно и громко рычит, призывая к действию. Он хватает Чимина в объятия, валит на живот, притягивает за бёдра, приподнимает — и впивается в сосредоточие его омежьей нежности. Там всё влажно, густо и жирно блестит — и пахнет так, что Юнги теряет остатки разума. Как безумный, он лижет и сосёт там; из драконьего образа, словно сам по себе, у него появляется длинный раздвоенный на конце язык — и он проникает в сладко и жалко стонущего омегу, заставляя того закричать: — О, да!.. ещё-ещё-ещё-о-о-о… Юнги вылизывает его изнутри, находит там, в глубине, мягкий бугорок — и давит на него. От этого Чимина подбрасывает, он ахает звонко и яростно, его пальцы впиваются в руки Юнги и оставляют на них следы, но Юнги наплевать. Он лижет, он пьёт омегу, который давно истекает сладкими соками, а потом, совершенно одурев от вкуса, он наваливается сверху и толкается в вылизанное нутро. Грубо, жёстко, не растянув, он входит в Чимина так глубоко, что того выгибает до хруста в спине. И… И юноше бы криком кричать от боли, насаженному на огромный драконий член, который даже в человеческом образе велик и мощен, но он лишь хрипло стонет, жалобно ахает — и подаётся на каждый его могучий толчок. Юнги берёт его по основание, не жалеет, вдавливает его светлую голову в тощие покрывала на постели — а он лишь громче и звонче стонет, тиская в пальцах ткань и не сопротивляясь. Юнги на каждый свой глубокий толчок коротко и жадно рыкает, дерёт омегу в полуразвороте, налегая на него поперёк, он с упоением ощущает лишь своё наслаждение — то, как внутри этого омеги жарко, мокро, как вкусно хлюпает его смазка вокруг альфьего члена. Юнги вбивает мальчишку в постель жёстко, размеренно, глубоко. А потом, не снимая его с со своего члена, поднимает на колени, обнимает крепко — и, вбиваясь медленнее, но ещё глубже, рычит ему на ухо: — Мой сладкий омега… ты… кто ты, а… кто… такой весь… для меня… — Твой, — жалобно и высоко выдыхает Чимин, — мм… мм… мм… Ты так… глубоко… — Мой мальчик… Чими… Чими… Юнги кажется и сам не понимает, что говорит, он весь захвачен упоением власти над чужим телом, он никогда в жизни не был так пленён самим этим простым действом — обладанием омегой. — Не отпущу тебя, сожру тебя, мой теперь, мой… Никому не отдам, никуда не отпущу! Мой теперь! Мой! — И он, распалившись, срывается на дикий тройной вопль — драконий вопль, после которого держать свой облик безумно трудно. Контуры его фигуры расплываются, он накрывает омегу раздавшимся телом, постель трещит под ним, хотя он и в десятую часть не тот, что обычно, когда дракон. Чимин же не вопит от ужаса, не вырывается с дикими глазами — нет… Он… сворачивается под ним клубком, обхватывая себя за колени, и закрывает глаза — голый, беспомощный, ароматный… — Мой дракон, — неожиданно нежно мурлычет он. — Наконец-то… согреешь меня… Юнги мечется между своими сущностями, не понимая, кто он сейчас, и лишь хрупкое тело, которое он, наконец, накрывает собой-человеком, немного приводит его в чувства. Он кончил, но когда и как — не осознал. Кончил и Чимин: от него пахнет семенем, сладким и терпким семенем омеги-юноши. А ещё… А ещё он спит. Да, да, когда Юнги приходит в себя, он видит, что Чимин спит, укрытый его объятиями, сложив ручки у него на груди. Сопит… и губы у него приоткрыты и влажны… и хочется его целовать снова и снова, но… осторожно. Чтобы не разбудить. — Что это… — шепчет себе в ужасе Юнги, рассматривая этого странного, невероятного омегу под собой. — Ведьмак, что ли? Заколдовал, что ли, меня?.. Он осторожно принюхивается — и снова рычит от наслаждения: аромат омеги тихий, удовлетворённый, мирный… успокаивающий. «Опасность! — рокочет внутри него упрямый зверь, но рокочет неуверенно, одной лапой так и тянется поправить светлые волосы Чимина, упавшие ему на лоб. — Опасность! Беги! Это… Это неправильный омега! Это… Этот скрутит тебя в бараний рог, этот отнимет тебя у тебя — ты и не заметишь, как станешь тявкать у его ног! Беги!» Но Юнги лишь смотрит и смотрит во все глаза на то, как вздымается тонкая жилка на светлой юношеской шее — и не может двинуться. «Я немного, — сонно уговаривает он рычащего внутри зверя. — Я… чуть-чуть. Мне просто надо узнать, кто он. Он проснётся, я допрошу — и уйду. Не оглядываясь, клянусь! Я… только немного…» — и отдёргивает пальцы, которые водят по нежной, румяной ото сна щёчке. Как они оказались на ней, Юнги не понимает. Он… он, кажется, вообще ничего не понимает. А должен разобраться. Должен, иначе не сможет спокойно жить дальше.

***

— Я убежал от своего дракона, — тихо, не поднимая на него глаз, проговорил Чимин. Рвано вздохнул и кивнул в ответ на изумлённое рычание Юнги. — Я не морочу тебе голову, клянусь. Его можно понять: ему не повезло. Он хотел, как и все, принцессу. Милую, мирную и красивую. А достался ему я, парень-омега. Да ещё и принц такой… — Он странно поёжился и неуверенно улыбнулся в ответ на сощуренный пристальный взгляд Юнги. — Ну, полукровка. Не чистый. А драконы же это чуют, не так ли? — Я не чую, — угрюмо отозвался Юнги, откусил кусок от булки и, вздохнув, принялся жевать. Вокруг не было ни души, город ещё спал, утомлённым ночным разгулом. Они сидели на крыше таверны, где он утром нашёл Чимина. Парень сидел, свесив ноги с чердачного выступа крыши, и глядел на рассвет. Юнги подорвался как в задницу ужаленный, когда, проснувшись, словно вынырнув из тёплого туманного сна, понял, что у него в руках никого нет. Думал, что мальчишка сбежал. И нет бы обрадоваться — нет! В сердце так захолонуло, что он едва не кончился на месте. И лишь потянув налетевший из окна ветерок, понёсся наверх по лестнице, через чердак выбрался — и нашёл пропажу. Сел рядом, желая обругать по-чёрному, но Чимин так на него посмотрел… а потом молча протянул флягу с вином и хрустящую булку. Как было ругаться? — Странно, — пожал плечами Чимин, помолчав, — а Тухо сказал, что чует. И что ему противно. И что хуже меня ничего не могло с ним случиться. Юнги угрюмо нахмурился и зло цыкнул. Да, стеречь принца-омегу было ужасно непрестижным среди драконов, таким не похвалишься, да и приходят за ними далеко не всегда: кому на троне рядом нужен этакий уродец. Ну, то есть уродцами назвать их было нельзя, никак нельзя: юноши-омеги были все на редкость красивы, словно природа извинялась перед ними за всю остальную гадость, что подсунула им в жизни. Так что можно было своего воспитанника назвать и тупым, и нелюбым, и надоедливым — но точно не уродцем. Уж не пытался ли скрыть за этой грубостью каких иных чувств этот самый… как там его… — А потом он начал приставать ко мне, — чуть дрогнув голосом, проговорил Чимин, и Юнги невольно оскалился. Та-аак… — Да, я сам не понял, как мы к этому перешли. Он оскорблял меня так часто, наговорил мне столько — а потом пришёл ночью в мою постель. Юнги стиснул в пальцах флягу, и она хрупнула. Чимин искоса глянул на него и осторожно вынул её из его руки. — Осторожнее, — негромко пробормотал он. — Она мне ещё пригодится. — Значит, он хотел тебя… — Юнги сглотнул и умолк. — Да, хотел, — легко кивнул Чимин. — И почти поимел, потому что я растерялся, очень растерялся. Но потом смог убежать от него. А он кричал мне вслед, что я вернусь, что мой принц придёт — и он расскажет обо мне всякое… — Чимин быстро опустил голову и покраснел. — Ты… — Юнги вырвал у него из пальцев флягу и сделал крупный глоток. — Ты хотел о чём-то попросить. Хочешь, чтобы я его убил? Чимин помедлил и помотал головой. — Просто прогони его, — тихо сказал он. — Прогони и сразись вместо него с принцем. Я знаю, что он был недалеко, когда я убегал, я чувствовал его. Но мы должны ещё успеть… Если принц Тактони передаст россказни Тухо моему отцу, мне навсегда будет закрыт путь обратно, домой. Я ведь не претендую на трон Тактони, понимаю: королевство большое и старинное, омега-парень на троне никому там не будет нужен. Но мне нужен его чинный, настоящий, правильный отказ, чтобы… хоть как-то жить дальше. — Жить дальше? — Юнги и сам удивился, как хрипло это у него получилось. — А как ты хочешь… жить дальше? — Как все, — едва слышно отозвался Чимин. — Тихо и мирно. Не отсвечивая особо. Знаешь, у меня в замке отца своя башня есть, — вдруг оживлённо и громче заговорил он, — оттуда можно видеть рассвет и закат над Проттэ, нашей большой рекой. Это так красиво! — Он сжал руки на груди и светло улыбнулся навстречу как раз в это время сверкнувшему из-за облаков солнцу. — У меня там была библиотека и клавесин. Ещё я умею играть на виоле и арфе. Ни для кого — просто… для себя! И я хорошо играю, папенька, когда был жив, всегда приле… то есть приходил и слушал. Говорил, что у меня талант! Он вдруг запнулся, кинул на изумлённо на него глядящего Юнги пугливый взгляд и умолк, низко опуская голову. — Мне бы просто… чтобы обратно пустили. А если принц скажет, что я опозорил род… Мне некуда будет идти. Тухо на это и рассчитывает. Говорит, что всё равно приду, чтобы лечь под него. Ты… можешь помочь мне? Юнги давно не ввязывался в драки между людьми. Своих трёх принцесс он воспитал очень давно. Первая уже умерла от старости, вспоминая его незлым тихим словом, а самая младшая, с которой у него и впрямь сложились неплохие отношения, недавно впала в детство от старости, чем весьма его опечалила. Воином Юнги никогда не был, драки ему претили. Он любил трахать людей, а не убивать их. И молодые крепкие мальчики привлекали его только как способ удовлетвориться, а не как соперники. Он и принцев-то ни одного толком не покалечил, хотя, конечно, мог, так как все воинские силы у него были на месте. Так что сейчас ввязываться в нелепые ссоры между принцем-омегой и его драконом, даже поимев этого самого принца так сладко и так жарко, было бы самым нелепым, что ему могли предложить. И он отказался бы, точно отказался! Ему ни к чему были все эти сложности! Он представления не имел, что там был за Тухо, из какой он был семьи и насколько силён. По сути Юнги втягивали в конфликт, который к нему не мог, не должен был ни в коем случае иметь никакого отношения! Это было глупо, это было нелепо! Так что… — Где твоя башня? — Он вздохнул и про себя выругался последними словами. — Далеко? — Ты… ты правда заступишься? Юнги вздохнул, сварливо нахмурился, повернулся к принцу с открытым уже для ругательства ртом — и замер. Солнце освещало Чимина сбоку, бросало на его лицо румяный свет — и лицо это было просто невероятно одухотворённым, прекрасным… божественным! Нежная кожа светилась, длинные ресницы и чёрные брови делали лицо выразительным, а глаза… Блестящие, прозрачные и чистые, словно драгоценные камни, эти глаза словно источали ауру истинного, бесценного богатства. — Я заступлюсь, — проговорил, не совсем понимая, что говорит, Юнги. — Я заступлюсь за тебя и заберу себе. Я… — Взгляд Чимина стал поражённым, а глаза распахнулись до предела, стали круглыми, испуганными. — …никогда не отдаю ценности, которые попали мне в лапы… то есть руки. Чимин неверно улыбнулся одними губами и покачал головой. — Не говори так, — едва слышно сказал он. — Не нужно мне ложных надежд. Просто… не дай унизить меня. И я буду по гроб жизни тебе благодарен. Юнги усмехнулся и молча поднялся. Протянул руку Чимину и хрипло сказал: — Пойдём. Выйдем из города, я обращусь, и ты покажешь, где она — твоя башня. Чимин принял его руку, поднялся и, не оглядываясь, потопал к лестнице. А Юнги следил глазами, как чуть сгибается его спина под тяжестью мыслей, рождённых словами дракона. Кажется, Чимин не воспринял их всерьёз. А Юнги… Он и сам не знал, насколько серьёзным был только что с этим омегой… Всё ещё непонятным и очень странным омегой. Омегой, который сумел сбежать от похоти разгорячённого и намеренного взять его дракона. Это… это же ведь бред? Это просто невозможно. Для человека-омеги — невозможно ни в каком случае! Не так… ли?..

***

— А ты парень не промах, — изумлённо глядя то на Чимина, то на мрачно хмурящегося Юнги, сказал Тухо. Он оказался дюжим молодцем, человеком был высоким и выглядел очень сильным. Лицо было грубоватым — видимо, не из первых родов благородного драконьего вида, да ещё и примеси были какие-то — не то великаны, не то орки. Широкие плечи, толстые ноги и огромные кулачищи — он был на редкость непривлекательным внешне. Неудивительно, что Чимин не проникся, когда этот детина захотел его поиметь, да ещё и после того, как показал свой мерзкий характер, оскорбляя его. Юнги вздохнул и натужно улыбнулся. — Послушай, — негромко начал он, — я всего лишь хочу оставить за собой право на этого омегу. Тухо громко и невежливо фыркнул, его лицо исказилось неприязнью, и он грубо отозвался: — А больше ты ничего не хочешь? Я его тощую задницу растил для себя, как ты понимаешь, а не для какого-то меченого старикана, невесть откуда взявшегося. То, что ты его трахнул, ничего не значит, как ты понимаешь. А ты… — Он обратил взгляд на тут же сжавшегося Чимина. — …марш в комнату свою! Он рявкнул это яростно, словно мгновенно потеряв терпение. Протянул руку и попробовал схватить Чимина за плечо, но тот юрко вывернулся и спрятался за устало и зло вздыхающего Юнги. — Ты! Сучка дешёвая! — разъярился Тухо. — Думаешь, у тебя есть право выбирать? Твой принц отдал тебя мне! Думаешь, он придёт и заберёт тебя? Папашке твоему отдаст, да? Как бы не так! У нас уж и сговорено с ним всё! Кому ты вообще нужен, урод?! Ты! А ну, быстро подошёл ко мне! Ты хоть понимаешь, сколько тебе придётся сосать теперь мне, чтобы я просто не сожрал тебя, тварь? Да я тебя так порву, что ты всю жизнь хромать будешь! «Я — всё, — подумал обречённо Юнги. — Ну, что за напасть… Всего-то и надо было просто вчера порадоваться, что мальчишки нет рядом, и свалить в закат. То есть в рассвет… а теперь…» Он повёл плечами, разминая их, покрутил шеей, не сводя взгляда с продолжающего плеваться отвратительными оскорблениями и угрозами Тухо, и прикрыл глаза, начиная обращение. Смущаться было некого: Чимин его видел, когда они летели сюда. Пронаблюдав его обращение, он лишь поморгал, напуганный, видимо, его уродливостью, но ни слова не сказал, прытко запрыгнул на спину и послушно вцепился в усы, когда Юнги зарычал, приказывая. Тухо поражённо замер, когда на месте, где стоял невзрачный невысокий человек со шрамом через всю щёку, оказался огромный, чёрный, весь в царапинах и следах ожогов дракон. Не молодой, это верно, но возраст не только ничуть не убавил силы Юнги, но и добавил в его образ мощи. Грубые наросты на его груди и шее стали отдавать металлом, поцарапанный и сожжённый в последних его боях панцирь на груди был тусклым и выглядел солидно старым; когти, которые он давно не стачивал, так как сто лет как не бывал драконом, отросли и теперь смотрелись просто угнетающе страшными. Но главное — морда. Огромный рот, словно порванный от края до края, полный устрашающе острых зубов; сияющие мертвенно-зелёным светом глаза, выкаченные за пределы тройных драконьих век… Казалось, из-за этого неестественного для обычно золотоглазых или голубоглазых драконов света вся морда была уродливой маской. А ещё были острые наросты на лбу, над носом и от шеи вверх. Всё это делало его просто отвратительным и очень жутким. И Тухо проникся. Он отступил на шаг, отчаянно матерясь, и замер, глядя на Юнги в злобном страхе. А тот, чтобы не потерять момент, выгнул шею, устремляя морду вверх, и изрыгнул пламя такой высоты и силы, что оно ушло в небо и долго ещё сыпалось на землю острыми золотыми искрами. Однако вскоре Тухо пришёл в себя и тоже обратился. Как ни странно, драконом он как раз выглядел весьма… ну, жалко, что ли — по сравнению с мощным Юнги. Обычный такой серо-чёрный дракон, из простых, с неплохой защитой, но невеликими силами. Он сразу попятился от наступающего на него Юнги, стал плеваться пламенем, которое, конечно, Юнги никак повредить не могло, а потом очень глупо пошёл в атаку, решив, видимо, взять нахрапом. Ну, и напоролся, естественно, на хитрую скрутку пламени, которая проникла ему под щиток и опалила шею и грудь, только что подранную когтями Юнги. То, что это страшно больно, Юнги знал по себе: сам по молодости на эту уловку попался. Собственно, панцирь поэтому и не блестел больше, обожжённый тогда. Вот теперь не будет он блестеть и у взвывшего яростно и страшно Тухо. Огрызаясь жалкими потугами пламени, для которого он не мог набрать обожжённой грудью достаточного воздуха, Тухо попятился, а потом, развернувшись, набрал разбег — и полетел, криво покачиваясь и издавая яростный вой, обозначавший самые страшные драконьи проклятия. А Юнги остался победителем на поле этого странно короткого и жалкого боя. М-да. Для этакого не стоило и обращаться, лишний раз пугать своим видом омегу. Впрочем, люди всё равно ничего не понимали в драконьей красоте, все драконы были для них, кажется, одинаковыми — страшными и отвратительными. Однако, как ни странно, на лице Чимина, когда Юнги, проводив глазами улепётывающего Тухо, обернулся к нему, отвращения не было. Омега смотрел на него своими огромными, широко открытыми глазами, почти не моргая. А потом вдруг сделал к нему несколько робких шагов. Они были на широкой поляне перед башней, вокруг всё ещё не улеглись вихри, поднятые борьбой двух огромных зверей, а в воздухе всё ещё носились искры от пущенного Юнги столпа огня — и вот посреди этого всего могучий дракон попятился от маленькой фигурки человека, взметнувшего голову вверх, чтобы заглянуть в его пылающие красноватой зеленью глаза. А потом, словно околдованный, Юнги застыл, когда Чимин, упрямо сжав губы, снова шагнул к нему и положил свою руку ему на лапу с огромными, словно сабли, когтями. Положил — и погладил. — Спасибо! — звонко выкрикнул омега. — Спасибо тебе! Даже если ничего больше не будет — всё равно! Будто очнувшись, Юнги встряхнулся, заворчал и заворочался, отмахнулся лапой, чуть подтолкнув омегу от себя — и Чимин, не удержавшись, упал на задницу, начал отползать, не сводя пристального взгляда со вновь оборачивающегося дракона. И даже когда Юнги предстал перед ним — голый, гордо выпрямившийся, с наглым взглядом, впивающимся в его лицо — омега не отвёл глаз. Встал, чуть пошатываясь, схватил лежавшую неподалёку серую хламиду, которую Юнги носил с собой и в которую после обращения переодевался, и решительно протянул альфе. — Однако ты странный принц, — хрипло сказал Юнги, прочистил горло от пепла и скептически усмехнулся. — И очень-очень странный омега. Бесстыжий, я бы сказал. — Он сощурился и с тревогой посмотрел на внезапно побледневшего Чимина. — Что с тобой? На лице юноши проступил пот, он судорожно отёр его и стал отступать к башне, не отрывая взгляда от Юнги. Тот невольно шагнул за ним, но губы Чимина сложились в испуганную «О!» — и он вдруг покачнулся и… упал. А в аромате его, волной пахнувшем на замершего Юнги, послышалась болезненно-сладкая цветочная пыльца — такая, какой до этого не ощущалось. И в эту же минуту Юнги почувствовал другой аромат — крепкий и сильный табачный, чужой, сугубо человеческий — альфий. Стремительно обернувшись, он увидел, как к ним от леса едет всадник на чёрном скакуне. На всаднике был алый плащ с капюшоном, выглядел этот человек весьма солидно — высокий, крепкий… и чем ближе подъезжал он, тем сильнее в аромате Чимина сквозила острая, перепуганная цветь. — Та-а-ак… — выговорил Юнги, не сводя, однако, пристального взгляда со всадника. — А это, как я понимаю, принц Тактони собственной персоной, верно? — Верно, — услышал он дрожащий голос Чимина. — Мне… мне как-то нехорошо. — Ну, ещё бы, — сузил глаза Юнги, оглядывая подъезжающего к ним парня — мощного и на редкость красивого, с гордым взглядом чёрных глаз и гривой пышных волос, видных даже из-под капюшона великолепного плаща с серебряными заклёпками. — Это твой альфа… Разве ты не знаешь, что принцесса-омега начинает течь, когда приближается принц, который должен её освободить и вытрахать прямо на костях побеждённого дракона? — Течь… — прошептал, отчаянно всхлипнув, Чимин. Юнги оскалился и зыркнул на него зло. Юноша был бледен, он стоял на ногах уже, но едва-едва, пошатывался и судорожно прижимал к животу руку. — Я не хочу… не хочу, слышишь? — Слышу, — процедил сквозь зубы Юнги, — но всем наплевать. Между тем принц огромного королевства под названием Тактони, что занимало всё южное полесье и простиралось до самых Чёрных гор, спешился и, поигрывая перчатками и не сводя пристального взгляда с Чимина, приблизился к ним. Он с большой неохотой оторвал взгляд от омеги и нашёл им Юнги. — Приветствую, — негромко выговорил он низким, хрипловатым после дороги голосом. — Кто вы? Меня зовут Тэгюн, принц славной и могучей Тактони. — Он изящно и коротко склонил голову в достаточно почтительном, но горделивом поклоне. — И мне хотелось бы знать, кто вы? Юнги тяжело вздохнул и кинул недовольный взгляд на тихо охнувшего Чимина. Этот омега всё больше раздражал его. Потому что его не должно было быть здесь! Он не должен был в таком виде — слабым, слишком ароматным, слишком соблазнительным! — предстать перед этим хлыщом, с которым, как уже понял Юнги, будут проблемы. — Я — дракон, охраняющий этого омегу, — буркнул он и скривился в ответ на несколько высокомерное изумление во взгляде Тэгюна. — Что? Кого-то другого думал увидеть? — Признаться… да, — выгнув бровь, ответил принц. — Вы — дракон? Ну, вы точно не тот дракон, с которым я договаривался! Юнги нахмурился. — Договаривался? — коротко хмыкнув, переспросил он. — О чём же? Тэгюн кинул тяжёлый взгляд на Чимина — и, видимо, неожиданно даже для себя подзавис, так что Юнги пришлось кашлянуть, чтобы снова привлечь его внимание. — Тот дракон, — с ударением на первом слове начал Тэгюн, отрывая наглый взгляд от омеги, — был другим. Драконом я его не видел, но видел человеком. Он нашёл меня и предложил… мхмэ… выкуп за этого омегу. — Тэгюн мотнул подбородком в сторону подрагивающего под поднявшимся прохладным ветерком, непонятно откуда взявшимся, Чимина. Ноздри Тэгюна вдруг затрепетали, и он прикрыл глаза, оскаливая белоснежные зубы. — Ммм. Как пахнешь, малыш… — Какой выкуп? — нетерпеливо, так же скалясь, процедил Юнги. — Что за бред? — Он обманул меня, теперь я это вижу… — Тэгюн снова прикрыл глаза и глубоко втянул воздух. — Ммм… Он сказал, что принц Чимин уродлив, капризен и глуп, что он — самое большое несчастье, что могло случиться со мной. И предложил богатые дары за то, чтобы я не приезжал к башне. Чтобы отказался от него. — Но тогда почему ты здесь? — неожиданно выкрикнул Чимин злым голосом. — Ты ведь согласился?! Он сказал, что ты согласился! Юнги изумлённо посмотрел на омегу и снова замер. От былой дрожи, от робости и мягкости ничего не было в Чимине: он стоял, гордо выпрямив спину и вздёрнув подбородок, а глаза его, блестевшие от внезапной влаги, смотрели зло и упрямо. Юнги перевёл взгляд на Тэгюна и невольно зарычал: на лице альфы было жёсткое, хищное выражение, губы его кривились и были противно влажны, он трахал омегу взглядом, откровенно раздевал и имел его прямо здесь, перед Юнги, смотрел с наглым, неподобающим их положению желанием! — Я передумал, — отозвался он. — Мне показалось странным, что за жалкого никчёмного омегу дракон даёт такой неплохой выкуп. И я решил посмотреть, что там за чудо чудное и диво дивное мне было дано Золотым договором моего дома и твоего, принц Чимин. — Ну, посмотрел? — Чимин мучительно дёрнул подбородком, и по его щеке внезапно сверкнула хрустальная дорожка. — Посмотрел? Убирайся! — Э, нет, — ухмыльнулся в ответ принц. — Где твой дракон, мой сладкий? Пусть выходит и дерётся. Теперь, когда я увидел тебя, когда попробовал твой аромат, я передумал. Я сначала попробую тебя на течном ложе, а потом уже решу, что делать с тобой дальше. — Что делать дальше? — хрипло отморозился Юнги. — То есть ты не собираешься брать принца и делать его своим супругом? Тэгюн запрокинул голову и расхохотался, а потом снова злобно оскалился. — Супругом? На всю жизнь быть связанным с этим… С ним? Зачем? Когда придёт время, я посажу рядом обычную королевскую дочь, принцессу, которая будет полностью соответствовать мне и моему положению! Его папаша… — Он кивнул на застывшего Чимина. — …шантажом заставил моих родителей подписать Золотой договор. Теперь, когда его нет в живых, всё это прахом, конечно, пойдёт! Но я, пожалуй, заберу его себе — уж больно он сладок пока. На моём ложе всем найдётся место, малыш, — издевательски усмехаясь, кинул он Чимину. — И тебе я выделю лучшие покои, чтобы ты там ждал меня после унылых развлечений на настоящем супружеском ложе. Даже не думай, что я отдам тебя — такого — обратно отцу, что откажусь от тебя. Я не идиот, обмануть меня вздумали? Не-е-ет… такую прелесть я никуда не отпущу. Он повернул голову к прожигающему его взглядом Юнги и небрежно кивнул. — Готовься к бою, дракон. Я провожу омежку до башни, а то ему нехорошо. — Он сладострастно ухмыльнулся и подмигнул Юнги. — Сам понимаешь, могу и подзадержаться. Но ты не теряйся, разминайся. Мне кажется, что ты не так молод, как тот придурок, что попробовал меня обмануть. Мне наплевать, где он. Надо будет, я убью и тебя. Однако ты можешь и передумать — я не буду в обиде, если, когда выйду, то тебя здесь не найду. Ну, милашка… а ты… — И он прямо пошёл на Чимина, бледного, с дрожащими губами, явно перепуганного насмерть. — Стоять! — негромко, но очень чётко скомандовал Юнги. — Стоять, принц. Я тебя пока никуда не отпускал. Тэгюн замер на месте, не поворачиваясь, а Юнги тяжело вздохнул. Что же… попробовать стоило. — Сколько заплатил тебе этот недодракон? — спросил он. — Сколько ты взял с него за право забрать этого омегу? — Принц молчал, лишь чуть повёл плечами, словно в нетерпении. — Ну? Я предложу вдвое больше, если ты… И неожиданно в воздухе что-то свистнуло, а потом хрупнуло, вонзаясь в грудь, прикрытую лишь ненадёжным балахоном. Юнги изумлённо отступил, опуская глаза и натыкаясь взглядом на рукоять вошедшего ему почти целиком в грудь ножа. Ощущение было странным: боль словно сама была удивлена, проявилась не сразу, пришла лишь вслед за полным отчаяния и ужаса воплем Чимина: — Не-е-ет! О, боги, нет! — Нет, — попытался прошептать Юнги, чувствуя, как начинает плыть всё туманом у него в голове, а перед глазами завихряются странные золотые смерчи из искорок. — Ч-чт… Он упал с тупым стуком, так как головой пришлось прямо на камень, неудачно, от этого вспыхнуло новой болью в виске; он заскрёб ногтями по земле и попробовал проморгаться и прогнать начинающий темнеть туман. В груди не было острой боли — лишь тупая тяжесть, которая всё сильнее давила и не давала продохнуть. Он всхрипнул, пытаясь прогнать её — не вышло. И неожиданно перед ним проявилось лицо — красивое надменное лицо… И запах — удушливый, противно табачный, совершенно чуждый его природе — медленно начал заполонять ему горло, душить… уничтожать. — Я сразу понял, что с тобой придётся иначе, — услышал он словно сквозь туман негромкий, холодный голос, и твёрдая рука накрыла ему горло и сжала его, лишая остатков воздуха. — Прости, что так получится, но я на самом деле не хочу сражаться с драконом. Ты мог повредить меня, а мне этого не надо. А ещё ты мог обжечь мне лицо, видел я такое у одного глупца по дороге. Так что я всё равно планировал убрать тебя по-тихому. Хорошо, что сразу, хорошо, что ты ничего не успел, верно? Лицо склонилось над ним, расплываясь в чёрной мути, но Юнги не мог просто так — глупо и бессудно — сдохнуть. Так что он сосредоточился на внутреннем своём звере, стиснул зубы и перехватил руку, давящую ему на горло. — Сильный? — услышал он удивление в голосе своего убийцы. — Это хорошо. Кажется, я просто сравнял шансы, верно? Ух ты… Юнги смог, выдираясь из жил, с кровью, которую ощутил в горле, оттолкнуть его руку и даже приподняться, а потом со всей оставшейся силой пнул мужчину в колено. Тот ухнул и злобно хохотнул. — Чёртов зверь… Что, так хочется моего омегу? Сдохни уже! И он кинулся на Юнги, пытаясь надавить руками на рукоять ножа, всё ещё торчащую из его груди. Однако Юнги уже собрал силы, внутри у него занялась пламенем готовая к исцелению драконья кровь, он смог перехватить руки принца и с такой силой сжать их, что тот заорал, выругался страшно, попробовал навалиться на всё ещё лежащего на спине дракона — но тот перехватил его и зажал ногами, а потом перевернулся вместе с ним и надавил на спину. Он всё пытался нащупать внутри себя нить, по которой обычно тянулся к своему зверю и преображался, но из-за всё сильнее накатывающей слабости нить рвалась, а борьба с проклятым человеком мешала сосредоточиться. Принц хрипел, яростно шипел, словно был не человеком, а был гадиной, перехваченной ловким змееловом, Юнги давил ему на затылок локтем, а потом, собрав силы, рванул ему рот, однако принц сжал зубы — и боль пронзила руку Юнги, он невольно выпустил мерзавца, а тот со всей силы ударил затылком ему в лицо. Юнги пошатнулся, попробовал отползти, но принц уже развернулся, налёг на него, повалил и со всей силы нажал на рукоять ножа, а потом, глядя в лицо Юнги яростным взглядом и скаля зубы, начал медленно её проворачивать. И в это время что-то светлое мелькнуло над ним, и Юнги сквозь дикую боль, разбирающую ему тело, смог рассмотреть белое сияние — огромное облако, которое словно опустилось на них обоих, укрывая своим светом. А потом он увидел глаза… Синие-синие, как драгоценные сапфиры, — синие глаза на светлой и прекрасной драконьей морде. Внезапно эта морда словно поделилась надвое, и в её распахнутой пасти сверкнули два острых змеиных зуба. Замах — и они опустились на спину душащего Юнги принца. Тот выкатил глаза и страшно закричал от боли. А чудное создание, которое только что впилось в него, дёрнуло огромной головой — и принц пушинкой отлетел от Юнги, откинутый невероятной, нечеловеческой силой. Кровь принца залила Юнги лицо, он дёрнулся, чтобы стереть её — чтобы ни на секунду не отрываться от невероятного зрелища: над ним склонился великолепный белоснежный дракон, небольшой, явно омега, с окровавленной пастью, в которой сверкали двумя острыми саблями два зуба — дико, звёздно… страшно красиво!.. — Спасибо… — прошептал потрясённый Юнги. — …что так… умираю… Спасибо, что я тебя… увидел… мой… Тьма сгустилась и лишь на миг разорвалась яростным криком — драконьим криком отчаяния. «Божество, — последнее, что подумал Юнги. — Драконья дева… Откуда… откуда здесь?.. Так жаль теперь умирать… так глупо… умирать, увидев… это…»

***

Юнги едва смог разлепить глаза: они были словно замазаны чем-то, и он почти раздирал их, чтобы понять, откуда доносится нежное, ласковое пение… Да, его привело в чувство именно это пение. Мягкий высокий голос, тёплый, словно само солнце, вливался в грудь Юнги, болевшую так, что хотелось орать от этой боли, и дарил хотя бы какое-то успокоение. Юнги хотел увидеть того, чей это был голос. Почему-то это было страшно необходимо, без этого жить и дышать дальше было невозможно. И он разлепил глаза… Склонившаяся над уютным костерком, на котором на перекладине висел котелок, фигурка — ловкая, тонкая, гибкая — была ему наградой. Голос же умолк, когда эта фигурка зачерпнула ложкой варево и склонилась ниже — пробуя. — Чим… мин… — смог прошептать он. Чимин вздрогнул и, яростно шикнув, накрыл пальцами обожжённые губы. Глаза его блеснули досадой на Юнги, но тут же в них появились облегчение и радость… настоящая, звенящая радость. Юнги увидел её, эту радость, и невольно сам растянул нывшие от странной тупой боли губы в улыбку. Чимин подскочил к нему и присел рядом на корточки. Он быстро прошёлся лёгкими тонкими пальцами по его лицу и шее, а потом заботливо подтянул плащ, которым был укрыт Юнги, к его груди. — Как ты? — тихо спросил он. — Ты… живой?.. — Немного, — высипел Юнги. — Это ты тут… поёшь? — Это я тут, — отчего-то жутко смутившись, отозвался Чимин. — Но если петь, не так страшно. А то тут волки всю прошлую ночь выли. Чуют кровь. — Он коротко вздохнул и уселся на задницу прямо на землю, а потом вдруг начал закатывать рукав. — Пора тебе выпить… лекарство. Хорошо, что очнулся, сможешь сделать сам. И он протянул к Юнги обнажённое запястье. Юнги скосил на него глаза и глухо крякнул от увиденного: вся рука Чимина, от кисти до локтя, была одним сплошным синяком, огромным, налитым сине-красным, страшным до икоты. А кроме того поперёк нее, около запястий, было сделано несколько надрезов, словно Чимин вырезал на себе странный рисунок. — Что это? — глухо пробормотал Юнги, попытался было взять руку омеги, но боль в груди поддала острым и горячим, и он с мучительным стоном откинулся снова на мягкое, на котором лежала его голова. Чимин укоризненно цокнул и покачал головой. — Я поднесу ко рту, а ты кусай, — тихо сказал он. — У меня самого едва получается, всё мимо течёт, всю одежду тебе испачкал… Железом почему-то страшно больно, потом приходится палить огнём, чтобы кровь остановить быстрее. Не успеваю восстанавливать. А если ты укусишь, то слюна полечит сразу, ты же… знаешь… — Он растерянно умолк под пристальным взглядом Юнги и медленно опустил руку. — Что? — Кто ты? — хрипло спросил Юнги. — Скажи мне правду, наконец. — Я только правду тебе говорил, — обиженно отозвался Чимин и надул свои невозможные пухлые губы. — Я сразу сказал, что полукровка. Мой папа-омега — дракон, а отец — Король Эритреи. Дракон мой личный не сильный, да и совладать я с ним пока не могу. Но кровь, как видишь, помогает, так что я всё же тоже почти дракон! — В голосе его прозвучала совершенно детская, наивная и глупая гордость, которую он и сам уловил и тут же устыдился её. — Я благодарен тебе, — снова начал он тише. — Так благодарен! Если бы не ты… — Ты сам мог сделать то же, — хрипло перебил его Юнги. — Не притворяйся. Я видел, на что ты… способен. — Да я не был способен! — воскликнул Чимин с жаром. — Говорю же, едва лажу с драконом своим. Первый раз полноценно обратился, когда ко мне Тухо полез. Я от отчаяния кинулся в окно — а там встал на крыло, едва не разбившись о землю! Как летел — не помню! Впервые тогда полетел, впервые вообще обратился! А второй раз — вот… когда думал, что сейчас эта тварь тебя убьёт… И тоже — едва помню как! Очнулся, когда увидел, как поганец этот улепётывает, хромает до своей лошади! Перед глазами туман, во рту вкус крови — и ты лежишь… у ног. То есть у лап. Я заорал от ужаса — едва тебя не спалил! Оказывается, если продохнуть поглубже, я тоже могу огнём рыгать! И снова столько неуместного довольства было в словах и тоне этого щенка, что Юнги лишь закатил глаза. — Не рыгать, а изрыгать, — проворчал он. — Тоже ещё… Помоги мне привстать. — Нельзя, нельзя, — захлопотал тут же Чимин, — у тебя едва-едва за три дня раны затянулись, тебе ещё надо… крови моей… — Вот я и хочу тебя… — Юнги глумливо ухмыльнулся. — …опробовать на вкус. Чимин сердито зашипел, яростно краснея, но осторожно помог ему сесть и опереться спиной на огромный камень, под которым Чимин устроил ему что-то вроде лежбища. Юнги, выдохнув и проморгавшись от боли, обнял юношу и осторожно потянул на себя. — Что ты… делаешь? — растерянно пролепетал Чимин, глядя ему в глаза своими огромными сапфирами… Да, да, у него теперь был в глазах тот самый драгоценный блеск, что перед своим глубоким забытьём увидел Юнги. Сомнений не было: этот самый юноша и есть прекрасный Белый дракон, который его спас. — Хочу выпить твоей крови, малыш, — сладко прошептал Юнги и снова, скрипнув зубами, расставил ноги и потянул на себя мальчишку. Тот, больше ни о чём не спрашивая, послушно уселся между его ног, спиною к нему, и обнял себя руками, боязливо косясь на него через плечо. А у Юнги в груди гулко и сладко застучало, когда он повёл носом по тонкой юношеской шее, едва прикрытой грязновато-белым воротом несвежей сорочки. Он обнял Чимина осторожно за плечи, огладил ему висок и вплёлся пальцами в его волосы, заставляя отклонить голову набок. — Что ты… делаешь? — рвано выдыхая, спросил Чимин, не противясь, однако, ничуть. — Самая сильная кровь дракона не в руках, — прошептал ему на ухо Юнги, ощущая, как боль в груди становится глуше и тише от сладости, что зацвела внезапно в аромате Чимина. — Ты в предтечке, верно? — Омега тихонько вздохнул и медленно кивнул. — Мм… ты дивно пахнешь… Странно, что так и не скинуло тебя в течку, но, видно, твой дракон противится… и это хорошо, потому как сейчас все твои силы здесь, мой маленький… — И Юнги снова повёл носом по шее Чимина, а потом несколько раз смачно лизнул её. Чимин задрожал в его руках, ахнул, а потом тонко и тревожно простонал: — Ты… пометишь… меня? Юнги стиснул его волосы, а второй рукой повёл по его плечам. — Нет, — выдохнул он в ухо Чимину, и тот снова ахнул. — Не сейчас… Сейчас я лишь немного выпью тебя… не бойся… я сразу буду залечивать, сначала будет больно, но потом тебе даже понравится, думаю… Уж я постараюсь… — И он, почувствовав, как от его слов омега немного расслабился, резко царапнул зубами по тонкой коже, тут же всасываясь в образовавшиеся ранки. Чимин вздрогнул всем телом и охнул, но этот крик изошёл высоким и нежным, томным вдохом, когда Юнги стал сосать. Кровь мальчишки-дракона, так покорно отдающего её, была сладкой, невозможно вкусной! Юнги словно свежей воды глотал и не мог очнуться, остановиться — пил, пил, пил… О, да, кровь этого омеги была так сладка, такое умиротворение вливала она в иссохшее и разодранное горло Юнги, а боль стала так явно умирать внутри его измученной груди, что он должен был почти силой отрывать себя от омеги… От своего омеги… Он откинулся головой на камень и, тяжело дыша, осторожно потянул на себя Чимина. Тот вяло привалился к его плечу, обессиленный и обезволенный тем, что делал с ним старший дракон. Юнги прикусил губу и осторожно повернул его боком, укладывая себе в руки, словно дитя. Странно… Грудь даже и толикой боли не откликнулась в этот раз. А он всё смотрел и смотрел в прекрасное бледное лицо своего спасителя, перебирал прядки волос на его висках и лбу, оглаживал ему тонкий овал лица и осторожно гладил пухлые, чуть надутые губы. И эта ласка приятно дёргала что-то у него внутри. Дёргала — и исцеляла, делала странно целым… живым… Они сидели так долго… очень, наверно, долго. Котелок булькал, недовольно плевался пузырьками, и шипело в костре, высыхая в парок, ароматное варево. Но они сидели и сидели… обнявшись, грея друг друга. — Ты заберёшь меня? Разве я тебе нужен — там, в твоей жизни? — Не нужен… был. Но теперь как я буду, зная, что ты есть, жить без тебя? — Просто. Ты ведь не хотел забирать никого? Я не хотел навязываться, просто… так сложилось… понимаешь? Ты ведь можешь меня вернуть к отцу… не думаю, что проклятый принц… — Замолчи. Когда ты молчишь, выглядишь лучше. — Грубиян какой… — А ты не знал? Когда знакомишься непонятно с кем по тавернам, иногда вот так нарываешься на редкостных негодяев… — Ты… негодяй? — А что поделаешь? Понимаю, папеньки не для того растили этот цветочек в тишине библиотеки, но — как уж вышло. — Я уйду от тебя! — Попробуй. Теперь, когда я выпил твоей крови, я найду тебя везде. Ты теперь буквально — у меня в крови. Не знал? — Ерунда какая-то… пусти. Пусти! — Не пущу… не дёргайся, мне больно. Я не отпущу тебя больше, принц Пак Чимин, полукровка, Белый дракон. Теперь ты будешь моим… слышишь? — Слышу… пусти. Из-за тебя всё выкипело снова. Вечно ты меня заморишь, когда пьёшь, а потом… Ммм… пусти же… — Сладкий… сладкий мой… ты так пахнешь на рассвете… Пожалуйста… ещё чуть-чуть… — Хорошо… хорошо, ещё… ещё совсем чуть-чуть… ты такой тёплый… С тобой всегда так тепло… Юнги… Мой дракон — Мин Юнги… — Твой… Теперь я твой дракон Мин Юнги. Только твой дракон...