Размышляя о свете.

Наверное, Му Цин – чёртов извращенец. Раз ненавидит свой статус слуги, ненавидит все те подачки, что ему так «великодушно» делают, ненавидит ту огромную пропасть, что отделяет его от Принца и его верной псины (читай «телохранителя»), ненавидит-ненавидит-ненавидит. Буквально всё в этом мире будто пытается заставить его либо самому свариться в этих ужасных чувствах, либо сцепить пальцы на шее своего хозяина и душить-душить-душить. Потому что как может быть по-другому, когда он возвращается домой и видит отцветающую мать? Не представляет, что ему делать, если она покинет его. Этот мир даже не заметит этой тихой гибели, солнце продолжит вставать, дожди лить, а Принц сиять, аки солнечный свет, даря любой черни красу своего величия. А его матери не будет. Один взмах жестокой кисти сучки-судьбы. Он не знает, как смирится с грызущей гордостью, в любой из тех моментов, когда видит собственное отражение. Грызёт, не оставляя ничего кроме оголившейся плоти и низости. Просто почему. Какого чёрта. Жалкий слуга. Из примечательного – ни-че-го. А чужая «щедрость» скорее пощёчина, настолько звонкая, что начинают слезится глаза. Впрочем, сам Му Цин – просто неблагодарная сволочь. Да? Но знаете, что самое отвратительное? Что какие бы чувства не стискивали его в прочной металлической клетке, чтобы он ни думал, сколько бы эти прогнивших «ненавижу» не пронеслось в сознание. К Принцу, к его верной псине, к его двоюродному брату, к Императорской семье, ко всем слугам, к просто прохожим, к себе самому. Но никогда не к Се Ляню. Се Лянь – наивный идиот, который без помощи самого Му Цина даже расчесаться не может. И это должно раздражать, то насколько тот беспомощный и то, насколько его возносят над любым другим человеком. Но Му Цин – извращенец с поехавшей крышей, каждое утро он послушно берёт гребень и прочёсывает чужие идеальные волосы. И это именно его заслуга. Он упивается тем, как Се Лянь полусонный льнёт к его рукам и что-то мурлычет о каких-то сегодняшних тренировках. Просто наивное дитя, которое не видит дальше собственного носа, но с таким большим миром в пустой башке, что у Му Цина дух захватывает, лишь от того, что ему позволяют хоть издалека взглянуть, как Се Лянь сверкает. За чем-то подобным можно наблюдать целую вечность. Му Цин нагло думает, что он тот, кто приложил руку к этому свету, к тому какая причёска, какие украшения, какая одежда. Без него сияние бы блекло, на сотую часть, но всё-таки. Даже эта частичка была важнее жизни его матери. Он, если говорить уж совсем грубо, определённо какая-то часть Се Ляня. Не Принца, о боги, нет, к этому у него нет и желания быть принадлежным. И ведь этому утверждению ничего не противоречит. Му Цин всегда рядом, куда ближе, чем надоедливый Фэнь Синь, чтобы тот не воображал. Только одному из них позволено раздевать, впиваться пальцами в чужие волосы. Все-все-все вещи важность которых и не измеришь толком. Поэтому на самом деле Се Лянь не может выбросить Му Цина, никуда не денешься от части себя. Не откинешь подальше, не вырвешь, как кусок мяса. Поэтому это делает сам Му Цин. Ведь в нём от сверкающего Се Ляня – ни-че-го.