Фонарь для лисицы

Следуй за огоньками! Минки осторожно ступает, его лапы проваливаются в мох, когда он пересекает грань. Здесь болотисто, нос забивает запах тины и аромат вишнёвого дыма. Он надел самый лучший ханбок, повязал самую яркую маску — лисицы, под стать своей сути — и отправился тропой бумажных фонариков, освещающих сумрачный путь. Минки не в первый раз посещает фестиваль не как гость, а как тот, кому суждено встретиться с будущим — несомненно, пугающим, но слишком притягательным. Терпким, чуть сладковатым на вкус, с малой долей горчинки. Когда лапа, скрытая под полами ярко-красной ткани, ступает на камень — в тот же момент всё меняется: фонари начинают перешёптываться, звенят, и звук родниковой водой стекает по мостовой. А Минки наконец находит себя в городе, окружённый людьми, которые спешат на фестиваль. Он вливается в их поток — сверху совершеннейший человек, который влюблён — безумно! — в людские забавы, в самих людей и их такие разные жизни. Звякают бусинки на шее, где одна из них — та самая. Толпа ведёт лисицу по широкой улице, освещённой сотнями фонарей. Говорят, эти фонари — людские души, и заполучив один такой, получишь власть над человеком. Минки хочет попробовать, два его хвоста и ушки беспокойно подрагивают в предвкушении. Ах, эта чарующая магия обладания! Желание забрать слишком сильное, Минки оглядывается по сторонам, стараясь найти тот самый, особенный фонарь. Кто-то толкает в спину, и лисица едва не падает, взмахивая руками и восстанавливая равновесие. Вот ведь… люди! — Вам не больно? Простите, пожалуйста, меня толкнули, и я налетел на вас! Я не хотел, правда, не хотел! Простите! Минки оборачивается, замечает волчью морду — тоже маска, только вот под ней человек — и отвечает самым тёплым голосом: — Если угостите горячим шоколадом, так и быть, прощу. Фонари перемигиваются, затмевая темноту расцветающих сумерек. Минки протягивает кисть, и её осторожно берут — от нежности тянет там, внутри, — и переплетают пальцы. Наваждение. Минки нравится, когда им очаровываются, нравится ощущать себя значимым. Красивым. Сладким, как тот самый шоколад, который любит слизывать с рук — хоть своих, хоть чужих. — Юнхо, — звенит голос человека, и лисица отзывается томным: — Я помню. У них только эта ночь, а после вновь год ожидания. Но Минки не жалуется, глазами продолжая выискивать фонарик — тот самый. Они неспешно бредут по перекрытой от машин улице. Минки разглядывает, будто впервые, яркие вывески, указывает на одну из них: — Там должно быть вкусно! — Хорошо, — отзывается человек, спустя лишь мгновение добавляя: — Минки. Тоже помнит. Тоже ждал, и от того сердце бьётся чаще, лапки пружинят, едва ли не срываясь на бег. Волк замечает блеск огней в его глазах, улыбается, касаясь края маски: — Я жду, когда ты снимешь её для меня. — Я тоже жду, — поглаживая чёрный бархат искусственной морды. Вокруг — маски, маски, где среди людей мелькают истинные, как и он, оборотни: Минки чует их, потому чуть царапает ладонь Юнхо, чтобы каждый из пришлых знал: этот человек — только для него. Лисицу заводят в кафе, сажают за столик у окна — насыщенного коричневого, как молочный шоколад. Здесь всё тёплое, уютное, вкусное, и Минки очень хочется попробовать на зуб что-нибудь из того, что их окружает, и он сползает под стол, делая вид, что ищет, а сам кусает ножку. Невкусно, и жажда познания утолена до следующего сюда прибытия. Минки выныривает, и сразу же перед ним ставят чашку — большую, лимонного цвета, от которой исходит потрясающий щекочущий нос запах. — С миндалём, — улыбается Юнхо, присаживаясь напротив, а в его руках такая же чашка. Но даже не пробует — смотрит, и Минки, понимая, тянется к лентам, чтобы распутать узел и снять наконец маску, которая тут же исчезает в вырезе на груди. — Ты очень красивый, — шепчет Юнхо, протягивая руку, чтобы огладить щёку, — самый красивый лис, которого я когда-либо встречал. — А многих встречал? — Если и да, то никого из них не помню. Фонари смеются колокольчиками, сияют ярко. Минки берёт чашку, делает глоток, лукаво поглядывая на спутника. — А ты? И волк тоже обнажает лицо — растерянно-милое, дурашливое, с упавшими на лоб иссиня-чёрными прядями. — Хотел быть тёмным магическим волком, — неловко пожимает плечами, улыбается, отводя взгляд. — Мне нравится, — отзывается Минки. — Будешь? — протягивая свою чашку, на что Юнхо смеётся: — У меня же есть своя! — Но с моей вкуснее, — склоняет голову набок, зная, что противиться невозможно. А потом они блуждают среди лавок со сладостями и факирами, Юнхо покупает персики и фруктовый лимонад, и они пьют из одной бутылки, наслаждаются фруктами и друг другом. Минки цепляет взглядом фонари, но, к собственному огорчению, не замечает того самого, который нужен ему больше собственной жизни. Неужели опять не найдёт? И снова целый год ожидания? — Ты отвлекаешься, — напоминает о себе Юнхо. — Ничуть, — успокаивает его Минки. — Я здесь только для тебя. Перенесёшь меня через мост? — И ты останешься? — с огоньками надежды в глазах. Минки отрицательно качает головой: он очень хотел бы остаться рядом со своим мальчиком, нежиться в его объятиях, играть с волосами и знать, что его душа принадлежит лисице. Но для этого надо отрастить хотя бы ещё пару хвостов, а жизнь людей так скоротечна. — Хорошо, — и сильные руки подхватывают лисицу, которая поджимает лапки, пусть и знает, что морок не даст смертным заметить лишнего. Минки захватывает в объятия своего человека, притирается носом к его щеке, оставляя на ней свой отпечаток. Юнхо ступает по мосту. Фонари мигают чаще, ярче, и кажется, что те говорят — рассказывают легенды, свидетелями которых однажды стали. — Который из них твой? — срывается с губ, пока лисица восторженно разглядывает бумажные огоньки, что отражаются в тёмных человеческих омутах. — Ты о чём? — О душах. Говорят, в каждом из фонарей горит душа человека. Я хочу завладеть твоей, чтобы больше никто не мог на тебя претендовать. Минки притирается, кусает за ухо и урчит, а Юнхо едва не роняет самую прекрасную и ценную ношу — так, во всяком случае, ощущает себя лисица. — Наверное, здесь нет моей, — Юнхо ненадолго останавливается, а Минки замечает прохладу междумирья, которая постепенно оплетает их. Тёмно-серый туман окутывает реку, и больше не видно рекламных вывесок, не слышно людей и громкой музыки — ничего. Только мост и фонари, указывающие тропинку. — Следуй за огоньками, — шепчет Минки в самое ухо, тут же дуя, и Юнхо хихикает, пытаясь спрятаться, но куда ему? — И тогда перенесёшь меня через мост. Это как обручение. Юнхо делает шаг — и нога утопает в тумане. — Не бойся, — подбадривает его лисица, — так надо, просто иди. — Мы же сейчас не в городе, — он пытается оглянуться, но Минки хватает его за щёки, заставляя смотреть в глаза: — Не оборачивайся. Если обернёшься, больше меня не увидишь. Ты же хочешь меня видеть, верно же? И Юнхо слушается, кивает и крепче прижимает к себе оборотня, словно боясь, что в любой момент тот может исчезнуть. — Это болото, но ты не утонешь, пока я с тобой. Я каждый раз прихожу к тебе, следуя его путями, и ещё ни разу не заблудился и не сгинул. Огоньки всегда выводили меня. — Но ты и не человек. Минки целует в висок: — Но когда-нибудь обязательно стану. А ты дождёшься меня. Юнхо идёт — медленно, рассекая туман, который подбирается ближе, щекочет горло, заполняет лёгкие — Минки знает, как это, он и сам сейчас ощущает подобное, позволяя междумирью заполнить себя до краёв. Чтобы в них здесь не видели чужаков, чтобы ощущали своими. Чтобы просто быть — на двоих, ощущая цветущую жизнь друг друга. — Вряд ли. У меня нет столько времени, — шепчет Юнхо, и Минки осязает горечь его слов. Он не видит, но на ощупь стирает влагу с щёк, прижимается губами к подбородку. — Я отдам тебе своё, разделю вечность на двоих. Нам хватит. Свет фонарей стирается, и лишь один вспыхивает слишком ярко — заполняет всё вокруг золотом и охрой. Минки протягивает руку, цепляет край — и фонарик легко слетает, обжигающе расцеловывая пальцы. Но лисице не больно — совсем нет, только сердце бьётся быстро-быстро, а губы пересыхают. Нашёл. — Теперь твоя душа — моя, — хихикает и прихватывает зубами ухо, чуть покусывая и посасывая. Он чувствует чужое тяжёлое дыхание, ощущает дрожание рук и слышит такое волнительное: — Минкиии, — и собственное имя точно мелодия — током с кровью, достигает сердца, и губы шепчут: — Повтори. — Минки, — и спустя лишь шаг мир заполняет гомон, вокруг кружат люди, свет от фонарей и неона занимает видимое пространство. Юнхо счастливо выдыхает: выбрались. — Вот видишь, — смеётся Минки, — со мной ты ни за что не пропадёшь. — Поцелуй меня, — хрипло произносит Юнхо, не разжимая рук, и сам тянется к губам, раскрывая их своими. Неглубоко, лаская дыханием и лёгкими прикосновениями, и у Минки бутоны распускаются внутри — целый букет садовых и полевых десятков различных оттенков. Звякают бусинки, пальцы бережно гладят щёку, а сердце такое беспокойное, такое неугомонное, бьётся в рёбра, но это совсем не больно. Только голова немного кружится и состояние, к обмороку близкое, но это такая мелочь! — Давай ко мне, — шепчет Юнхо, — здесь недалеко. И тащит дальше — через улицы, наполненные светом фонарей, рассекая поток разномастных людей и нечисти. Минки заботливо сжимает в руках чужую душу, жмётся, довольно жмурясь, осознавая, что вот сейчас будет заласкан и залюблен — до следующего года. Свет человеческой души разгоняет тьму, пробравшуюся в квартиру. Юнхо нежно целует Минки под челюстью, жмёт к стене, раздевая, и ханбок падает к ногам, оставляя оборотня полностью обнажённым. В свете фонаря человек видится иначе — мифическое существо, настолько могущественное, насколько и хрупкое, и Минки не может не оставить поцелуй на шее — короткий, но наполненный нежностью, и второй — уже с нотами страсти, желания. Ногти его человека царапают бёдра, но лисице это нравится, а когда ладонь касается одного из хвостов, вскрикивает от наслаждения, что дарят прикосновения. Они теряются, поглощённые друг другом — всего лишь одна ночь в году… …Лежащий под ним Минки касается кончиками пальцев плеча. — Юнхо? — Ммм? Оба нагие, не прикрытые ничем, трогают друг друга, ласкают, стараясь впитать как можно больше прикосновений, запомнить всё, что только возможно, чтобы питаться этими воспоминаниями целый год. — У меня для тебя подарок, — шепчет лисица, снимая нить бусин и надевая на шею удивлённого человека, — храни и никому не разрешай их трогать. Понял? — скалясь, но тут же возвращая себе расслабленно-разнеженный вид. Юнхо клюёт губами ямочку между ключицами, обещая, что никогда себе подобного не позволит. — Просто это не обычные бусинки. Глупая лисица подарила тебе свою душу. Так же, как завладела твоей. Ты же меня дождёшься? Фонарики в чужих глазах, сияющие ярче солнца. Минки вновь пойдёт на их свет, чтобы пройти тропой болот и выйти в мир человеческий, такой яркий, наполненный эмоциями, самой жизнью. — Дождусь. Тысячу лет ждать готов. Пальцы играют с меховым ушком, и Минки это нравится. Он удовлетворённо ворчит, подставляясь под ласки, но с замиранием сердца ожидает, когда наступит утро. — Ты будешь помнить меня? Юнхо целует в нос, отчего лисица недовольно фырчит, но ощущает уют и тепло, каких не ощущала нигде и никогда. Значит, и правда его человек, значит, ничего не зря. И однажды они останутся вместе навсегда. — Вставай, — Минки пихает почти заснувшего Юнхо локтем, — я хочу прогуляться по городу.

***

Уже за полночь, а они спокойно бредут — просто вперёд, по дороге, освещённой бумажными фонариками, потому что — Минки знает — она самая верная. Людей становится меньше, музыка тише, и Юнхо что-то рассказывает вполголоса, а лисице просто приятно слушать своего человека. На его груди бренчат бусы. В руках Минки мигает фонарик. Когда междумирье касается прохладой его лап, оборотень целует — так горячо, насколько только возможно. — В следующий раз я вернусь твоим женихом. Веришь мне? — Всегда, моя лисица.