Уроки немецкого

— А что дальше будет?

— С Россией или…

— Со мной.

— Захотелось перечитать. К сожалению, я уже знаю, что на середине брошу. А с тобой…ты щас серьёзно? 48 часов не спала, забыла принять таблетки, читала ещё всякий бред по космос. И вот теперь я тебе мерещусь, и ты меня на голубом глазу спрашиваешь про будущее своё. Ксюш, ну нельзя так. Если ты в своей жизни не изменишь что-то, при чём срочно — загремишь в психушку. Вот твоё будущее.

Когда всё пошло не так — точно сказать нельзя. Нечаева не успела доехать до аэропорта — остров потонул. Министерство распустили — и тут же перевели их на новый формат, с коррупцией бороться заставили. Забавно. Ксюша быстро реагировала, всегда, в любой ситуации, и тут не растерялась. Но она тонула уже очень давно, по привычке держась за какую-то ветку, которая пару лет назад уж оторвалась от ствола и сейчас вместе с Нечаевой неслась по бурным потокам куда-то вниз. Ксюша не знала, сколько ей ещё плыть, но ожидала неизбежного и больного завершения этой истории. Вопрос времени.

— Джемма, кофе где?

— Кофе, Ксения Борисовна, кончился.

— А купить — нет?

— Купим, в июле, сейчас тендер среди поставщиков проведём

— Какой в жопу тендер, 200 рублей пачка

— Мы, Ксения Борисовна, гос.структура по закону положен тендер.

Аня молча приносит ей кофе, — а она ведь не чёртова ассистентка и никогда ей не была, — ещё и в белоснежной чашке, видимо, с чьего-то офиса соседнего стащила. Желтоватая, медленно испаряющаяся пенка на американо напоминает о волнах, омывающих берег вулканических песков её уже затонувшего острова, и хочется этим кофе прямо в Андрианову и плеснуть. С той же поганой улыбочкой она ей могла бы магнитик с морем подарить, и тогда кофе бы точно обожгло её милое личико. Анна кладёт пачку новых картриджей, молча, без нареканий, опять, как на зло со вкусом табака. Ксюша смотрит на неё, как на причину всех своих проблем, словно Андрианова сама же остров и топила, как котёнка в проруби, и кофе всё-таки выливается, но на стол, когда Нечаева со злостью скидывает чашку со стола, туда же летит органайзер для канцелярии, дырокол и огромная стопка документов, — Ксюша неприятно режется бумагой, она ненавидит эти мелкие порезики, которые неприятно саднят, и о них узнаёшь, когда начинаешь мыть посуду или на руку что-то спиртосодержащее попадает. Примерно также саднит на душе, когда антидепрессанты горьким кофе запивает, щиплет очень, но она продолжает пить. Анна не вздрагивает, сочувствующе смотрит, приносит тряпку. Через пятнадцать минут на столе Нечаевой стоит зелёный чай, в стаканчике с пластиковой крышкой, чтобы той что ещё б не померещилось в жидкости. Ксения подозрительно смотрит на стакан, затем на Андрианову, мотает головой, мол, «Что с тобой не так, девочка?» и тяжело вздыхает. Это взгляд выражает сочувствие, но Ане мерещится разочарование, потому что она сейчас выглядит как побитый щенок, побитый и очень глупый, потому что всё ещё верит в людскую доброту и каждый раз возвращается к руке, которая его из раза в раз лупит.

— Позвольте програмку отключу.

— Да не надо пока, пусть будет.

— Считаю своим долгом напомнить об этической стороне вопроса. Как верно подметил наш выдающийся современник Эдвард Сноуден…

— Максим Максимыч, пусть будет.

Анне совершенно не нравится вся эта история с приложением, она отчётливо помнит, как выключала в тот вечер телефон. Выключала ведь? Ксении совершенно не нравится то, что Андрианова разговаривает с Плотниковым, затем садится к нему в машину, красный маячок мигает и следует по карте на мониторе прямо к его квартире. Плотников часто заглядывался на Аню, когда приходил к Нечаевой, что у последней вызывало нескрываемое отвращение, и она цокала языком, отворачиваясь. «Я вам не мешаю?» звучало в кабинете чаще, чем щелчок затяжки. Ксюша кусает краешек картриджа, давно уже не втягивает дым, потому что дыхание спёрло. Тихие всхлипы Андриановой в динамике вдруг неприятно соединяются с омерзительным, тяжёлым дыханием Плотникова. Ей не хочется представлять происходящее, но навязчивые картинки появляются прямо перед глазами, и это практически больно. Нечаева сводит брови к носу, кусает внутреннюю сторону щеки до крови, сжимает край стола — делает всё, чтобы этот самый стол не перевернуть. Последнее, что она слышит в ту ночь — это громкий, почти отчаянный стон и следующее за ним «Нечаева». Наушники через пару секунд летят в стену.

— У Анны Валерьевны 8 звёздочек ровно. Соседей ваших, как я понимаю, беспокоят стоны и шум по ночам.

— Больше не повторится.

Первый замминистра на следующий день с другими наушниками, какими-то чёрными, не похожими на её привычные. Андрианова пялится на Нечаеву, стыдливо кутается в воротник рубашки, не понятно — пытается привлечь к себе внимание или наоборот, отвести, может быть, всё вместе? У Ани тёмные следы на всю шею, будто её кирпичом ударили, и если бы не сломанные наушники, которые для Ксюши являются доказательством, то она бы подумала, что Андрианова подвергается домашнему насилию. «Ревность убивает, Ксюшенька» — выбивает из колеи. Заставляет поперхнуться дымом. Заставляет врезаться в чужие губы, едва все выходят из переговорной. Хорошо, что камеры давно сняли, иначе Нечаева бы уже собирала чемоданы и брала первые попавшиеся билеты в какую-нибудь Уганду. Аня хватается за плечи Ксении, стягивает пиджак. Чёрная ткань падает на пол, на белой футболке, где-то справа виднеется кофейное пятно. Взгляд Андриановой цепляется за него, и она не может сдержать усмешку. Нечаева закатывает глаза, шипит что-то смутно похожее на «Отстань» и притягивает к себе коллегу. — Не хватает женской руки в жизни? — дразняще спрашивает Аня, а сердце стучит бешено, потому что девушка волнуется. Не потому что могут зайти, — хотя из-за этого тоже, — а потому что Нечаева сейчас прямо перед ней, стискивает её грубо в своих руках и также грубо целует. Злится. Имеет право. — Протянешь? — шепчет Ксюша в ответ, зубы предостерегающе касаются нижней губы. Холодная и собранная Ксения Борисовна Нечаева теперь распалённая до жути, требует крови и зрелищ. — Что? — Андрианова непонимающе морщит нос, обвивая рукой шею, совершенно потерянная. — Руку помощи, — хватка Нечаевой на талии почти болезненная, но голос сейчас звучит намного отчаяннее, — Не тупи, Андрианова. Аня только усмехается в ответ и ресницами хлопает. Не глупая, всё понимает. Всегда притворяется. «Всё, моя теперь» — в истерзанные распухшие губы, с которых срываются дрожащие всхлипы, пока нетерпеливая рука борется с пуговицей и никак не может пролезть в штаны Андриановой. Нечаева грубо вжимает девушку в стол и никак не может насытиться. Она мстит, кусает чужие засосы, их от боли нестерпимо тянет, будто бы сшили растерзанную кожу, а Ксюша своими зубами разрывает эти стежки. Нечаева как робот — у неё все реакции неправильные, и то ли всё у неё искажено из-за таблеток, то ли она всегда такой странной была. Оказалось, всегда. Весь мир несовершенный, а страдает от этого она почему-то. Нечаева больна на голову, и даже не из-за своей работы. А у Андриановой как будто работа — болеть больной на голову Нечаевой.

— Вообще не понимаю зачем людям друг друга на стенку вешать, это…

Ксюша врёт и не краснеет. Потому что краснела она, когда получила фотографию Ани в красивом белом кружевном, пока сидела на собрании. Никогда бы в своей жизни она не подумала, что умеет смущаться. Даже Викентьев в тот день забеспокоился о её здоровье, потому что Нечаева красная, почти в цвет помады, ёрзает на стуле, как на углях, и губы у неё подрагивают в нервной полу улыбочке. Ей бы поскорее закончить весь этот цирк и сбежать на обеденный перерыв. Обеденного перерыва не хватает, кабинет Андриановой в тот день запирается на полтора часа.

— А ты вот её, прям любишь так, до сих пор?

— А что?

— Ничё, завидую просто. Меня кто б так любил.

И Анна любила, как никто и никогда вообще не любил. Только Ксюша в упор не замечала или старалась не замечать. Потому что она может бы и хотела тянуться к свету, но он всегда ей глаза резал, и дома у неё был вечный мрак — шторы она не открывала, если только по ночам, чтобы пару минут посмотреть на огоньки Москвы в темноте и медитативно втянуть дым. Андрианова стала заказывать ей табачные картриджи, от которых мутило, поэтому она стала курить намного меньше, чёрт бы побрал этого Ежонка. И китайцев этих чёртовых, с их законами сраными. Только вот вместе с горечью жижи как будто бы пришла трезвость в рассудок, и весь этот сладкий вкус на губах сменился неприятным осознанием собственной зависимости. Не от никотина — от Ежонка и её заботы долбанной, будь она неладна. И Нечаева привыкла к этому безусловному понимаю слишком быстро и подсела на него сильнее, чем на фенибут. И больше без этой заботы не могла. Ведь её никогда и никто так не понимал. А Аня поняла.