Last cigarette.

Черный блестящий автомобиль плавно остановился напротив дверей непримечательного, но достаточно большого здания. Густая, раскидистая лесная глушь окружала со всех сторон величественной непроходимой стеной. Город в нескольких десятках-километрах отсюда совершенно не давал о себе знать. С переднего пассажирского сидения вышел высокий, угрожающей внешности мужчина в простом черном костюме. Привычным движением он быстро разгладил складки пиджака, чтобы вернуть себе презентабельный вид, и открыл заднюю дверь. Голова громилы автоматически склонилась в почтительном жесте, когда невысокий светловолосый человек — его босс — покинул салон. В отличии от телохранителя, мужчина не был так спешен в своих движениях. Он легко одернул края пиджака вниз и застегнул его на пару пуновиц, поднял руку и по привычке взглянул на часы, только чтобы вспомнить, что ещё не успел перевести их на нужный часовой пояс. Он не стал придавать этому большого значения и двинулся к дверям, его подчинённый следовал сразу за ним, на расстоянии не более двух шагов, а автомобиль отправился дальше, к парковке, водитель не стал отъезжать далеко от входа, чтобы боссу не пришлось позже искать свой транспорт. Как и подобало заведениям подобного толка, вооруженные охранники остановили прибывших на входе и тщательно проверили их на предмет скрытого оружия, предварительно попросив все "не скрытое" оставить в специальном пластиковом контейнере на временное хранение. Дотошный обыск и металлоискатели не выявили ничего стоящего, и только тогда им разрешили пройти дальше. Двое прибывших остановились около одинокой маленькой девушки за огромной приемной стойкой. Та не улыбалась, как это обычно делали другие девушки в других заведениях, а оставалась сдержанной в проявлении эмоций и сразу же перешла к делу, спросив, по какому они вопросу. — Встреча со специальным агентом Браунингом, — сообщил низкий мужчина. Отчётливый британский акцент резал даже самый непрофессиональный слух. — Стюарт Хэтфорд. Как только она услышала это, ее и без того идеальная осанка незаметно выровнялась. Девушка взглянула на мужчину и спокойно кивнула, скрывая свое напряжение. — Вас уже ожидают, прошу, подождите минутку, — просто сказала она, встала со своего места и быстрым шагом покинула стойку, направившись к одной из дверей за ее спиной. Она коротко постучала и, не дожидаясь ответа, заглянула внутрь. Через несколько секунд из комнаты появился высокий, слегка грузноватый мужчина. Профессиональная привычка вынудила его просканировать своего собеседника взглядом, акцентируя внимание на всех местах, где обычно держат оружие. — Мистер Хэтфорд, — кивнул он в знак приветствия. — Агент Браунинг, — ответил на жест британец. — Прошу, следуйте за мной. Не тратя время на глупые формальности, ФБР-овец провел Хэтфорда и его охранника по длинному серо-синему коридору. Несмотря на гигантские размеры здания и наверняка соответствующий многочисленный штаб сотрудников, по пути им практически никто не встретился, они достигли лифтов в тишине. Браунинг провел специальной картой, болтающийся на своей шее, по маленькому сканеру и пару раз нажал на дисплей. — Как он? — нарушил царившее между ними молчание Стюарт, пока трещал тихий звук приближающегося лифта. В ответ агент неожиданно фыркнул. — Физически или ментально? — зачем-то уточнил мужчина, хотя явно не собирался дожидаться ответа, поскольку сразу же продолжил. — Его привезли сюда в паршивом состоянии. Врачи, конечно, парня подлатали, да и прошло уже почти две недели, но, скажем так, моделью с глянцевого журнала ему стать не светит. В общем и целом серьезных проблем для здоровья нет, — Браунинг устало вздохнул и помассировал пальцами виски, как будто его накрыл страшный приступ сильнейшей головной боли. — Проблемы были в другом. — Проблемы с рассудком? — нахмурился Хэтфорд и чуть с большей силой впился короткими ногтями в подушечки ладони. Одновременно с этим двери лифта открылись. Как только все трое зашли внутрь, Браунинг нажал на самую нижнюю кнопку. Лифт двинулся вниз — с первого этажа на подземный. — Как раз наоборот. Он ведёт себя, как обычно. Британец слегка приподнял брови в недоумении. — И где же тогда проблема? — В этом она и есть, — проворчал мужчина. — Ваш пацан неугомонен. Стюарт, уже успевший прокрутить в голове худшие из возможных вариантов событий, не сумел сдержать тихого смешка. Не станет скрывать, его переживания чуть поутихли, когда он услышал, что племянник все тот же. — Что ж, Натаниэль действительно слегка... склонен к драматизму. — Ха! — вырвалось у Браунинга. Звук представлял собой само олицетворение иронии. Мелодичная трель известила о прибытии лифта на нужный этаж. Они покинули его и пошли по ещё одному серо-синему коридору. — «Склонен к драматизму»? Красиво вы это конечно называете. Но вот что вам скажу я: мне пришлось провести с ним здесь десять дней. Парень — настоящий маленький дьяволёнок и тот ещё паршивец, — Браунинг невесело улыбнулся и покачал головой. — Сегодня я от него наконец-то избавлюсь. Может даже устрою себе праздник по этому поводу, куплю виски, а вы... Вам с ним желаю удачи. — от всего сердца пожелал агент и остановился около непримечательной черной двери. Он открыл ее тем же способом, что вызвал лифт: ключ-карта и пара кнопок на дисплее. Их встретила слабо освещённая комната. Одна из стен почти полностью представляла собой затемнённое стекло — одностороннее зеркало, по другую сторону которого виднелась маленькая допросная. По состоянию стола: разбросанные кипы исписанных бумаг, грязные кружки, обертки батончиков, почти полная пепельнтца и куча всего другого — можно сделать вывод, что провели здесь колоссальное количество времени. Стюарт не стал долго рассматривать интерьер. Он сразу же двинулся к маленькой двери в самом дальнем углу — тоже черной и тоже со специальным замком. В этот раз Браунинг пропустил его вперёд и попросио охранника остаться ждать вне допросной. Получив кивок-разрешение от босса, тот так и поступил. В небольшой допросной напротив двери у стены стояла раскладушка — притащили ее сюда конкретно для нынешнего допрашиваемого, или она там была все время, неизвестно. Центр комнаты занимал большой железный стол, его ножки были надёжно привинчены к полу. За столом всего два стула — оба с противоположных друг от друга сторон — и на том, что дальше от двери, сидел Натаниэль. Рыжий парень был одет в чёрное безразмерное худи с маленькой аббревиатурой ФБР на груди слева, на ногах болтались свободные серые треники и чуть больши́е по размеру синие тапочки. Его запястья наручниками прикованы ко столу, не позволяя ни отодвинуться, ни развалиться на стуле, но самого Натаниэля это совершенно не волновало. Весь его вид — от мешковатой одежды и растрёпанных волос, до расслабленной позы и зажженной сигареты между губ — создавал впечатление, будто он просто ждал завтрака или встречи с другом. Ни волнения, ни нервозности — только обыденность, с которой каждый человек встречал свой привычный жизненный устой. Перед парнем на столе пепельница, полупустая пачка сигарет и обычная пластиковая зажигалка. Как агенты вообще додумались дать заключенному огонь — загадка. Когда мужчины вошли, Натаниэль первым делом окинул взглядом дядю, наклонился, чтоб пальцы дотянулись до сигареты, и затушил ее рядом с остальными бычками, пока дым медленно покидал легкие. — Стюарт, — улыбнулся он мужчине, занявшему стул напротив. Улыбка маленькая, на вид вежливая, если спросить незнакомых людей, и опасная, если — знающих. Хэтфорд оглядел племянника. Темнеющие синяки один за другим покрывали правую половину его лица, несколько порезов сохли поверх них поперек друг другу, сосуды в глазах лопнули, белки покраснели. Левая скула пострадала чуть меньше, зато бровь рассекли чем-то острым, едва ли не задев глаз, и верхняя губа с этой стороны была разбита. Одну руку, левую, плотно облегали чистые, ещё свежие бинты, скрывая костяшки, всю ладонь, предплечье и дальше, уходя под одежду. Оставалось только догадываться, в насколько плачевном состоянии было остальное тело. Он не видел племянника уже почти год, а таким избитым и вовсе никогда на своей памяти. Черты лица за этот промежуток времени практически не изменились, и все же Стюарт мог сказать: сейчас Натаниэль казался старше. Старше, чем обычно. Этот ребенок всегда вел себя не на свой возраст — жизнь вынудила его повзрослеть слишком рано — но теперь во взгляде, помимо того острого, понимающего суровость людей пламени, которое присутствовало в голубых глазах ещё с самой первой их встречи, появилась холодная, глубокая пустота. Она придавала ему лет, портила весь его расслабленный и обыденный образ похлеще, чем многочисленные раны. «Жестокость», — сказали бы все остальные. «Печаль», — догадался Хэтфорд. Он вздохнул. Горечь и усталость в этом вздохе чувствовались слишком явно для человека, привыкшего все время контролировать свои эмоции. «Непрофессионально», — Стюарт отругал бы себя в любой другой день, но сегодня не стал. — С каких пор ты куришь? — спросил он племянника об этом, потому что знал: ответы на все остальные вопросы услышать будет слишком больно. — Десять дней, — точно ответил Натаниэль и взглянул на пепельницу. Парень глубоко вдохнул, ловя остатки сигаретного запаха, и ненадолго его глаза заволокло дымкой воспоминаний. Всего на миг. Слишком короткий, чтобы эмоции вытекли наружу, и слишком длинный, чтобы остаться никем не замеченным. Натаниэль сморгнул наваждение, поднял взгляд на дядю. Глубина океана перед ним сказала обо всём раньше, чем это успел сделать сам парень. — Она мертва, — ответ на самый главный, самый страшный вопрос. Стюарт накрыл свои глаза ладонью. Всего одна «она» могла заставить его племянника так грустить. Всего одна «она» была важна для них обоих. Мэри была мертва. Его сестра мертва.

***

Натаниэль потёр свои уставшие запястья, как только с него сняли наручники. Все эти десять дней они служили ему неизменным спутником, так что он несказанно рад был от них, наконец, избавиться. Натаниэль улыбнулся освободившему его агенту Браунингу, но не стал тратить время на благодарности. — Вы сделали то, о чем я просил? Браунинг на его грубость просто фыркнул и взглянул на девушку за стойкой. Та поняла все без слов, ненадолго залезла в один из ящиков, и достала оттуда плотный бумажный пакет. Парень протянул к нему руку, но Браунинг оказался быстрее, перехватил пакет и поднял его повыше. — Не так быстро, — сказал агент, заглянув ему в глаза. — Технически, они оба настоящие, но все же свети вторым пореже, понял? — когда Натаниэль вместо ответа растянул губы в ухмылке, мужчина устало вздохнул. — Я не шучу, парень. Если «Нил Джостен» попадется на серьезном преступлении, у меня будет куча бумажной волокиты, а у тебя — проблем. Избавь меня и себя от этого. — Спокойно. Главное ведь, чтобы не поймали, так? — Сделаю вид, что я этого не слышал. И все же надеюсь, что вообще тебя больше не услышу, — проворчал мужчина под тихий смех парня. — Да ладно, ты любишь моё чувство юмора, — хмыкнул Натаниэль и протянул раскрытую ладонь. Когда пакет опустился ему в руку, он мысленно прикинул его вес и зажал подмышкой, а затем похлопал свободной ладонью по груди агента. — Было приятно провести время в вашем чу́дном заведении, знаю, что будешь по мне скучать, Джон, но как бы грустно это ни было, пора прощаться. — Топай уже, чертеныш, и прекрати меня так называть, ты не смешной. Натаниэль сунул руки в большой карман своего худи и пошел следом за дядей и его охранником на выход. Браунинг остался следить за ними со своего места у стойки. Охрана у выхода остановила их, чтобы вернуть отнятое ранее оружие и провести ещё один обыск — обычная формальность, но без нее никуда. Хэтфорд и его телохранитель прошли без проблем, а вот Натаниэля ненадолго остановили. Они вытащили что-то из его переднего кармана — сигареты и зажигалку, со своего места Браунинг понял это, только когда охранник на пробу зажёг пламя — но убедившись, что металлоискатель пищал именно на зажигалку, его пропустили дальше. Перед тем, как выйти на улицу, Веснински обернулся, нашел взглядом Браунинга и отсалютовал двумя пальцами от виска. Когда двери за ним закрылись, мужчина вздохнул и облокотился на стойку локтями. — Мне определенно нужен отпуск, — проворчал он и потёр лицо рукой. — Неужели с ним так тяжело? — поинтересовалась девушка из-за стойки. — Если честно, мне показалось, что вы с ним ладите. — Не ведись на это, — агент предостерегающе ткнул в ее сторону пальцем. — Он просто так развлекается, поверь мне, я знаю его не один год, — сказал Браунинг и полез в нагрудный карман своей куртки. — Сначала этот парень тебе приветливо улыбается, а завтра ты находишь его на месте жёсткого преступления с такой же приветливой улыбочкой... Мужчина внезапно запнулся. Он ещё дважды пошарил в кармане рукой — пусто. Затем, просто чтобы проверить, похлопал и по остальным карманам куртки и брюк — все ещё ничего. Браунинг мысленно прикинул, где же забыл свои сигареты с зажигалкой, но никак не мог ничего придумать, потому что точно помнил — клал он их именно в нагрудный карман. Вдруг его осенило. Он повернул голову в сторону двери, где минутами ранее скрылся Веснински. — Вот же сукин сын...

***

Когда он проснулся, льющий из окон свет был ярко-оранжевым. Парень протер глаза свободной от бинтов рукой и потянулся. Он уснул на диване в квартире дяди, но места на нем было так много, что даже вскинув руки над головой, Натаниэль умещался там полностью. Сегодня им нужно было многое обсудить и решить, потому что вчера Стюарт ясно дал понять, что делать хоть что-либо, кроме отдыха, Нату строго настрого запрещалось. Следы вчерашнего вечера остались на низком стеклянном столике: полупустая коробка пиццы, сигареты с зажигалкой Браунинга, два небольших стакана и початная бутылка скотча. Рядом валялся открытый бумажный пакет, который передали ему федералы, а поверх него пара комплектов новых документов. Он взял из этой кипы две пластиковые карточки водительских прав, подхватил сигареты, предварительно встряхнув, чтобы убедиться, что зажигалка там, налил себе на кухне стакан воды и отправился на небольшую террасу. Воду Натаниэль осушил ещё до того, как вышел наружу. Прохлада обволокла сухое горло, помогла проснуться и освежить мысли, зябкий утренний воздух окончательно привел его в чувства. Он оставил стакан на широких перилах, закурил, сунул сигареты в карман, и провел пальцами по маленькому фото в уголке одной из карточек. Два разных имени, даты рождения, истории — одно и то же фото, один и тот же человек. Что Натаниэль Веснински, что Нил Джостен, оба — он. В равной степени настоящие. В равной степени фальшивки. Он читал бумаги на каждого, знал, что истории обоих продуманы досконально, каждая мелочь записана и обоснована, но все это — ложь. Настоящий Натаниэль, его история, следы преступлений, — вся старая жизнь сгорела вместе с домом его отца. Он закрыл глаза, чувствуя привкус пепла на языке, и увидел произошедшее так ярко, как будто все ещё был в том доме. Кровь. Этот знакомый металлический запах. Повсюду алый. На полу, на одежде, в волосах — на ней, и на его руках. Так много крови. Много ран. Он смотрит на тело, но видит её, и это плохо, плохо, плохо, потому что его учили видеть тело. Безжизненное и ничего не значащее. Кусок мяса, сплетение мышц и сосудов. Он должен видеть тело, потому что так легче, так правильнее, так надо. Но нет, перед ним не тело. Перед ним она. И она не дышит. Он помнит, как двигается. Помнит боль, резкую и тупую. Помнит, как появляется новая кровь: на полу, на стенах, на нем. Ему больно, голова трещит. Его дыхание тяжёлое, сердце чудовищно спокойное. Звон стали режет слух, когда он отпускает нож, а затем руки поднимают по-неправильному привычный вес. Подушечки пальцев гладят остывающую кожу. Он слышит знакомые, такие родные слова, слышит дрожащий голос. Он помнит холод, коснувшийся губ, и помнит жар разгорающегося пламени. Треск огня, сигареты и кровь. Все это смешалось в голове, въелось в корни волос, поселилось у него в лёгких и — он знал — осталось с ним навсегда. Воспоминания причиняли боль. Заставляли чувствовать запах горящей плоти и фантомное ощущение крови под ногтями. Натаниэль открыл глаза — небо над городом горело рассветом — и выдохнул едкий дым. Двери за ним открылись, он обернулся. Привычная улыбка на лице и пустота в глазах скрыли прежний шторм воспоминаний плотной маской. Для таких, как они, эмоции — это слабость. А слабость — быстрый путь к смерти. Отец всегда ругал за то, что сил избавиться от слабостей ему не хватало. Натаниэль никогда не хотел лишаться эмоций, поэтому научился их прятать. Дядю этим притворством не обманешь — слишком уж хорошо он его знал — но и сам Натаниэль видел Стюарта насквозь, знал так же хорошо, поэтому не боялся быть слабым перед ним, просто привычка не давала снять эту маску. Стюарт встал рядом с ним, облокотился на перила лицом к городу под ними. Вместо воды в его стакане остатки вчерашнего шотландского виски, во второй руке любезно принесенная пепельница. Натаниэль молча протянул ему пачку сигарет, предлагая, и получил отказ. — Я обещал Ичиро разобраться с несколькими делами перед своим уходом, — Натаниэль нарушил тишину первым и вжал свой окурок в дно пепельницы. — После этого, как и договаривались, я весь твой. Будет для меня дело? Стюарт промедлил. Покрутил в руках свой стакан, наблюдая за бликами янтарной жидкости, сделал щедрый глоток и только после повернулся к племяннику. Натаниэль с трудом сдержал свою дрожь. Взгляд Стюарта был мрачным и тяжёлым. Взгляд, полный разочарования и злости — не на него, а за него. Взгляд, отражающий всю боль от несправедливости жизни и людей. Таким взглядом на него смотрела мать. Что она, что ее брат — никто из них не хотел для него такой жизни. Мать умерла, сделав все, что было в ее силах, и даже не знала, что помогла ему больше, чем это возможно. Мэри взрастила в нем крохи человечности, сам Натаниэль всю жизнь боролся, чтобы эти крохи сохранить, но ни он, ни она, ни кто-либо ещё не мог избавить его от ноши, подаренной отцом. Его вырастили как сына Мясника — как радикальное и самое последнее средство для решения проблем. Как глава британской преступной империи с многолетними традициями и сложными семейными обязательствами, Стюарт просто не мог позволить своему единственному племяннику избавиться от этого бремени, его ведь и самого сковывали правила. Нарушь он их, и в лучшем случае лишится короны, а в худшем — головы. — Ты этого хочешь? — неожиданно спросил Стюарт. — Хочешь продолжить? Натаниэль хмыкнул. В Англии его ждала та же работа, но под именем Хэтфордов, с другим начальством и лучшим обращением, однако по сути ничего не менялось. Хотел ли он этого? Нет. Но никто никогда не спрашивал его, в какой семье ему родиться. — Не имеет значения, чего я хочу, — проговорил Натаниэль, словно повторял заученный до дыр текст, и отнял у дяди стакан. — Это не ответ, — возразил Хэтфорд, не проронив ни слова на счёт его маленькой кражи. — «Просто сделай выбор», — твои любимые слова. Ты всегда любил давать выбор другим, я же даю выбор тебе. — Выбор — это не всегда только «да» или «нет», — сказал парень и допил скотч. — Иногда путей гораздо больше, и я не настолько наивен, чтобы выбирать из них тот, в конце которого ждет неминуемая пропасть. Было бы опрометчиво считать, будто есть шанс на побег от всего этого, — он взмахнул свободной рукой, не указывая ни на что конкретное, и в то же время на все, что его окружает, и самого себя. — А что, если я скажу, что этот шанс есть? Натаниэль невесело хмыкнул и заглянул в глаза своему дяде. Улыбка пропала. В глазах напротив читались только серьезность и непоколебимость, которых он никак не ожидал там увидеть, ведь для него все эти слова звучали глупой и злой шуткой. Стюарт, как будто совершенно и не заметил реакции племянника, взял две пластиковые карточки, все это время забыто покоящиеся на перилах, и протянул ему одну. В строке имени значилось: «Нил Абрам Джостен». — Что, если я могу дать тебе шанс прекратить все это? Ты бы согласился? Натаниэль взглянул сначала на карточку, затем на дядю, и неожиданно засмеялся, хотя и смехом-то этот отчаянный звук назвать было сложно. Теперь он понимал, почему Жан называл его дьяволом: если всё его сделки звучали так же невозможно и желанно, как предложение дяди, то он готов был носить это имя с гордостью. — Да, — Натаниэль, наконец, ответил. — Я бы согласился. Он взялся за протянутые права. Пластик обжёг его пальцы новым, неизвестным чувством, а улыбка дяди никогда раньше не казалась ему настолько живой. — Тогда одно дело у меня для тебя все же есть.

***

Три месяца спустя. Стоял конец июля. Редкое для Лондона солнце легко и приятно целовало открытую кожу, слабый ветерок ласкал шуршащую листву и мелкую траву, подхватывая в танце волосы одинокого в окружении каменных плит парня. Он стоял напротив надгробия из дорогого черного мрамора и молча разглядывал надпись. «Единственная дочь, старшая сестра и любимая мать», — гласили аккуратные буквы под именем и датами жизни. По всем возможным и невозможным меркам, это была отвратительная эпитафия. По крайней мере, так считал Натаниэль. Глупые старики Хэтфордов, которые выбирали подобные фразы для всех своих детей, его мнение не разделяли. Он был рад, что им с их двинутостью на семье хватило мозгов не добавлять ничего про «жену», и все равно хотел зачеркнуть каждую букву ножом. На самом деле, он сделал это, впервые посетив могилу матери, но все быстро заменили новым надгробием со старой надписью. Слова эпитафии, конечно, правдивы, но Мэри была больше, чем эти три пункта. Как бы Натаниэль не доказывал это, упрямые консерваторы со своими бесполезными традициями — он здесь всего пару дней, а уже успел возненавидеть это слово — его не слушали. Десятки таких «дочерей» и «сыновей» покоились на семейном кладбище, менялись только их имена и даты. Это обезличивало, стирало то, кем были эти люди на самом деле, а все из-за идиотских традиций Хэтфордов. Натаниэль вздохнул, пытаясь справиться со своим гневом, и в очередной раз порадовался, что он в Англии ненадолго. — Ты была права на счёт своей семьи каждый чертов раз, — ухмыльнулся он матери. — Ещё пару дней с этими ханжами, и я совершу убийство. Кстати, мне повезло. Два моих последних дела совпадают или, по крайней мере, пересекаются. В этом я уверен. Когда закончу, если все получится, отправлюсь в "заслуженный бессрочный отпуск" — так это называет Стюарт. Даже не верится, да? Скоро все это закончится, — улыбка на его губах наполнилась горечью. Он опустился на корточки перед могилой и самыми кончиками пальцев коснулся холодного камня, медленно проводя по золотистым буквам имени. — Мне жаль, что тебя не будет рядом. Он знал, как много это значило для нее. Знал, как сильно она хотела для них обычной жизни, и был благодарен за все, что она для него сделала, потому что не стать полной копией отца у него вышло только из-за Мэри. Натаниэль не говорил «спасибо», потому что его мать ненавидела благодарности, и не просил прощения, потому что после каждого «прости» печаль в ее взгляде становилась физически ощутима. Все, что Натаниэль сделал, это достал из кармана сигареты, зажёг одну и оставил ее тлеть около надгробия. Он поднялся на ноги, взглянув на могилу матери ещё раз, и сказал на прощание: — Надеюсь, эта будет твоей последней.